Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Ночь. Каминная зала. Зигфрид и Алекс


Ночь. Каминная зала. Зигфрид и Алекс

Сообщений 21 страница 39 из 39

21

Алекс упал, но продолжает ползти. Еще чуть-чуть и до спасительной двери можно дотянуться рукой. Отчего-то Алекс действительно верит, что дверь = это рубеж, перейдя через который он окажется в безопасности. Там за дверью люди, они помогут, они обязательно помогут! Александр еще не знаком с нравами этого места и он действительно верит в столь призрачное спасение. Парень тянет руку к ручке приподнявшись на локте свободной руки и… не достает. Нужно подняться, но ему мешает это сделать Зигфрид в два шага оказавшийся около затравленного звереныша. Мужчина придавливает Алекса ногой к полу, с силой впечатав ее в выгнутую дугой поясницу. Алекс воет, ни сколько от боли, сколько от отчаяния. Тело падает на пол, голова безвольно склоняется над окровавленными ладоня, ногти отчаянно скребут пол.

- Нет! – произносит Алекс на выдохе, пытаясь найти в себе силы, чтобы ползти дальше
– Отпустите! – от яростных криков голос сел, посему слова были тихими, практически невнятными. Искуситель перебил, с долей иронии давая понять, что не доволен поведением Александра, который отчего-то никак не желал смириться с происходящим и всеми фибрами своей души хотел покинуть это ужасное место, во что бы то ни стало. Особенно красноречиво это подтвердили удары стека, обрушившиеся на подставленную спину невольника. Теперь эта боль казалась ничтожной, почти ласковой, по сравнению с тем, что парню пришлось пережить минутой ранее. Тихий вскрик растворился в череде стонов и всхлипов, которым казалось, не будет конца. Будто внутри Александра что-то оборвалось, какая-то крохотная преграда, которая сдерживала все эти годы настоящие чувства Кройца. Только невероятной силы боль оказалась способной высвободить накопившиеся эмоции. Вряд ли подобное можно было разглядеть в данный момент, ведь звереныш сейчас лишь дрожит от страха, корчась от боли, ничего не видит перед собой кроме молочной пелены и ничего не понимает, кроме того, что с сегодняшнего дня многое изменится, не зависимо от того убьют его сегодня или помилуют…

22

Звереныш замирает, уткнувшись мордой в роскошный ворс устилающих пол ковров. Крупня дрожь бьет все тело, так дрожат молоденькие жеребцы, когда их бедра касается раскаленное тавро нового или старого хозина. Невнятные стоны и всхлипывания, больше похожие на скулеж впервые побитого щенка, не понимающего - за что?!
Змей ввинчивает каблук в мышцы, напоминая о том, чем может обернуться неповиновение. Любое. Даже в мыслях. И убирает ногу.
- Дернетесь с места - убью.
Не угроза, просто констатация факта. Короткий рык пригвождающий к месту не хуже вошедшего в плоть ножа.
Зигфрид поднимает обративший на себя внимание кушак  и наматывает его на пальцы, позволяя струиться полосе прохладного шелка. Обволакивает, успокаивает... Минута, а то и больше, на то чтоб почувствовать блаженную свободу. Или наоборот, сходить с ума от неизвестности и непредсказуемости. Минута на то, чтоб Змей наигрался с шелковой полосой.
- А теперь вставайте. Да, да, давайте, поднимайтесь.
Носок сапога поддевает ребра и тянет вверх, показывая, что нужно сделать.
- Вот это кресло, да. Подойдите сзади и обопритесь на спинку. Руки вниз.
Зигфрид стоит чуть поодаль, в шаге. Казалось бы, давай, беги. Но зверь только и ждет повода. Хребет убегающей дичи ломать приятнее. Решится или нет? Даст повод убить себя, или слишком сильно жажда жизни. Желание выжить любой, пусть даже и невероятной ценой.

23

Хотелось вернуться назад. И если не в бар Мадрида, где Алекс попробовал бы исправить собственную оплошность, то хотя бы в бальную залу, где он двумя часами ранее кружился в танце с Королевой червей, смеялся и пил шампанское. Сейчас он даже не вспомнит, почему ушел, почему вообще заговорил с незнакомцем, прекрасно зная, что в этом месте не может произойти ничего хорошего? Что вообще произошло? Почему внимательный и ласковый Зигфрид в одну секунду превратился в голодное до плоти животное? Возможно, у Искусителя были на то причины, но Алекс не мог найти причинно-следственных связей, будто бы их не было вовсе.
Сейчас он испытывал настоящий дикий страх. Никого и ничего в своей жизни он не боялся так, как этого мужчину. Он говорил, что убьет и это была не угроза, которую можно было пропустить мимо ушей как пустой звон. Это была констатация факта. Змею было действительно все равно, умрет ли звереныш нынешней ночью или останется страдать. При удобном случае он не задумываясь проткнет бешено колотящееся сердце Алекса, приговаривая его замолчать навсегда. Равнодушие это еще хуже чем ненависть, оно делает палача холодным и безучастным, не оставляя жертве ни единого шанса. Сможет ли что-то изменить его полное повиновение Искусителю? Алекс больше не верил в чудо, но у него не было другого выхода, кроме как подчиниться воли садиста и делать то, что он говорит. Может быть у него появится хоть один шанс на спасение.
Алекс медленно поднимается на колени, а затем и на ноги. Голова кружится и парень шатается как береза на ветру. Желудок вдруг скрутило, резкий приступ тошноты подступил к горлу. Возможно, излишки алкоголя дают о себе знать, а может Кройца просто на просто подводит выдержка, резкие запахи и боль настолько сильно повлияли на общее состояние. Парень тряханул головой и сделал глубокий вдох. Прижимая  ноющие кисти к свой влажной от пота и крови груди, он медленно идет к указанному креслу. Брюки по прежнему болтаются в районе лодыжек, мешая передвигаться, но не факт, что Александр двигался бы быстрее, будь его ноги свободны. Он останавливается позади кресла и аккуратно кладет руки на изящную витиеватую спинку кресла, так  чтобы меньше тревожить кровоточащие раны.
- Я все сделаю… Только прошу вас, не убивайте меня! – голос по прежнему дрожит, пожалуй, даже еще сильнее, чем раньше. Алекс старается сдерживать слезы, хотя бы чуть-чуть сохранить самообладание. Он внимательно, с мольбой в глазах смотрит на Змея, стараясь угадать, что же он сделает в следующую минуту.

24

- Хорошо, пока не буду, - покладисто кивнул Змей, продергивая сквозь пальцы кушак. - Все зависит от вас.
Звереныш нездорово зеленеет, видимо, его уже мутит от ужаса. Или, может, от чего иного. Но держится хорошо. Подходит к креслу, и хоть и медленно, но все же кладет руки как было сказано. Зигфрид мимоходом треплет его по затылку, как послушного пса. Молодец, мальчик, хорошо.
Шелк, будто лаская, скользит по запястьям Алекса, ложась петлями. Петля на левое, петля на правое. Черным змеиным телом, точно черная гадюка, извивается между подлкотниками, намертво привязывая звереныша к массивному дубовому креслу. Поцелуй ложится на изуродованное раной плечо и ржаво-солоноватый привкус крови щекочет губы. Нежно, очень нежно. Язык собирает алые капли вокруг разодраной плоти. Подушечки пальцев скользят по хребту, устремляясь вниз. Оглаживают ягодицы. Почти невесомо.
Укус. Короткий, злой, чтоб заставиться вскинуться от боли и проверить прочность уз черного шелка.
И почти сразу - стек, поднесенный к губам рукоятью.
- Облизывайте. Вы же не хотите лишней боли?
Кровь паршивая смазка, особенно, когда пройдет пара минут и она свернется. А янтарные глаза подергивает марево возбуждения, и оно уже иного толка. Зверь желает не только крови. Может, он насытится и иным.
Зигфрид ждет. Лицо, покрытое чешуей, не выражает почти ничего, только в глазах полыхает адское пламя, полускрытое веками.

25

Змей медленно подходит к креслу, около которого стоит  трясущийся загнанный зверь. В руках мужчины черный шелковый кушак, тот, что Алекс одевал на маскарад, изображая свободолюбивого храброго пирата. Александр невольно отстраняется, ожидая удара со стороны искусителя или удушливых объятий шелковой блестящей змеи. Но мужчина не бьет, а кушак аккуратно обвивает запястья парня на несколько раз, сначала одно, потом другое. Его длины достаточно, чтобы привязать невольника к креслу, крепко, на сколько это позволяет, легка, но невероятно прочная ткань. Алекс не смеет шевелиться, биться даже взглянуть в глаза Зигфриду, будто бы это взгляд вовсе не человека и даже не ядовитой рептилии, а как минимум смерти. Парня ужасно мондражит. В комнате тепло, даже жарко и дрожь вовсе не от холода. Болевой шок постепенно отступил и боль теперь практически невыносима. Любое прикосновение к обожженным ладоням взрывается жгучей болью, которую пожалуй нельзя сравнить ни с чем. Хочется плакать. Но парень усилием воли сдерживается. Он не знает, даже представить себе не может, что будет дальше, но теперь он не сможет сбежать, не сможет укрыться от ядовитого укуса искусителя или любого другого проявления его холодного, как сталь гнева. Он теперь накрепко привязан к изящному креслу из красного древа с бархатной обивкой и массивными подлокотниками. Такое не просто сдвинуть, тем более когда измученное тело покинули силы, как моральные, так и физические.
Алекс замирает, когда мужчина подходит к нему со спины, так близко, что можно кожей почувствовать его дыхание и жар, исходящий от его тела, все еще скрытое плотной чешуйчатой тканью. Александр чувствует невесомое прикосновение губ Искусителя к своему израненному плечу, ласковый танец влажного языка, собирающего рубиновые капли с покрытой испариной коже. Будто бы мужчина извинялся за содеянное, своими действиями старался загладить вину перед ни в чем неповинным зверенышем. Но нет. Еще один яростный укус заставляет Алекса рвануться в путах, протяжно выдохнув полу-крик, полу-стон. Путы удержали взбрыкнувшего зверя, а кресло лишь сдвинулось на сантиметр, слегка оцарапав ножками паркет. Алекс слизывает языком набежавшую в уголки израненных губ слюну, шумно сглатывает. Выдержка подводит его все сильнее, ноги подкашиваются, ему сложно стоять, как и молчать не проронив ни единого звука. Слабые стоны срываются с его губ, голова неимоверно кружиться, к горлу снова подкатывает тошнота.
- Облизывайте! – Голос мужчины раздается в голове эхом. Алекс нехотя опускает взор на предложенную рукоять изящного стека. Он не хочет облизывать, он не хочет касаться этого орудия, но делать нечего. Зигфрид слишком доступно поведал Кройцу, что ему будет за непослушание. Александр склоняет голову и открывает рот. Влажный язык выскакивает из жаркого зева и широко облизывает гладкую рукоять стека. Губы касаются ручки и пропускают его в рот, язык обнимает рукоять, густо смачивая ее слюной. Во рту горьковато-слоноватый привкус. Это занятие не кажется приятным Алексу, хотя оно, пожалуй, самое безобидное из всего, что произошло в этой комнате.

26

Звереныш послушно разжимает клыки, принимая израненными и кровящими губами точеную рукоять. Густая, тягучая слюна вперемешку с розоватыми каплями блестит на рукояти. Зигфрид поглаживает влажные, встрепанные волосы, будто хваля за послушание.
- Не скупитесь. Это все для вас.
Короткая усмешка мелькает на губах - Змей смеется со своей плоской шутки. И сжав пальцы в волосах, вталкивает стек в рот юноши. Глубоко, почти до горла. Так, чтоб тот едва не задохнулся, подавившись. Интересно, его стошнит или нет? Все же, он кажется много пил до этого.
Ладонь скользит с волос на затылок. Пальцы мертвой хваткой сжимают загривок, не давая дернуться. Ногти впиваются в кожу, оставляя алые полумесяцы.
Этот момент выбора. Когда человеку дается полная власть над самим собой. Ты свободен жить или умереть. Все будет по твоему слову, по твоему движению. Зигфрид коротко и мягко улыбается, даря Алексу свободу, которой тот наверное и не испытывал еще никогда в своей жизни. Жизни, лишенной выбора и наполненной пустотой. Все же симпатичный парень. К тому же земляк. Змей оставил возможность решать, что будет дальше - ему самому. Будет слишком гордым - умрет. Потому что это пустая гордость, сродни бахвальству. Будет слишком скучным - умрет. Зачем длить бессмысленное существование ненужного даже самому себе человека? Но если будет очень хотеть жить - выживет. И этот день наполнить его жизнь особым смыслом. Внутренней свободой.
И с бесконечной нежностью Зигфрид сжимает дергающееся горло. Ну же, я обещал тебе свободу - вот она.

27

Александр заставил себя успокоиться. Хотя бы немного. Его все еще трясло, будто бы он находился сейчас на лютом холоде, горло сдавливали неприятные спазмы подкатывающей тошноты, но он больше не плакал. Он все еще боялся и это было видно по нему невооруженным глазом, это чувствовалось даже самым незначительным прикосновением к его коже. Он с трудом подавлял желание отстраниться от искусителя, поднесенная рука даже не касаясь отталкивала. Ласковые и нежные прикосновения пальцев к взмокшему затылку не производили должного эффекта. Вместо того чтобы расслабиться, принять похвалу, Кройц ощутимо напрягся, даже тонкие волоски по хребту встали дыбом
Он старался, очень старался облизывать подставленную рукоять стека. Старался на столько, на сколько мог, насколько позволял себе опуститься. Он определенно догадывался для чего он облизывает точеную рукоять орудия боли и самым правильным решением сейчас было бы внемлите саркастической шутке Змея, но Александр не мог этого сделать, ибо все это казалось ему отвратительным настолько, чтобы, вопреки собственному обещанию, снова встать на дыбы. Зигфриду показались старания невольника чрезвычайно ничтожными. Более-менее тихая и спокойная обстановка была нарушена гортанным бульканьем и яростными желудочными позывами. Мужчина протолкнул ручку стека внутрь влажного рта зверя, чуть было не касаясь гланд Алекса. Парень дернулся, но вторая рука, трепавшая загривок юноши молниеносно нырнула в копну спутанных волос. Пальцы впиваются в кожу головы, любое движение сопровождается яркой болью, сравнимой разве что с уколом тысячи иголок одновременно. Алекс тщетно пытается сделать глубокий вдох и подавить теперь уже нестерпимые позывы освободить расшалившийся желудок. Он делает несколько глубоких сосательных движений, выполняя немой приказ Змея. В один момент слюны во рту стало намного больше, а давление на корень языка твердого резного предмета не исчезло. Парень заметно побледнел, живот впал, стенки желудка стали неудержимо сильно сокращаться, выкачивая из желудка порции неперевареной пищи и желчи. Булькающие звуки усилились, каждый мускул в теле парня напрягся, наливаясь свинцом. Кройц понимает, что процесс уже не остановить и его сейчас стошнит. Возможно, этого Зигфрид и добивался, а может это случайное стечение обстоятельств? В любом случае, парень не мог позволить заблевать руку мужчины, понимая, что холодной ярости этого человека не будет предела. Мотнув головой в сторону, парню удается избавиться от давления стека и отвернуться. Спазмы становятся сильнее и парня рвет прямо на изящное дорогое кресло. В воздухе повис кислый запах рвоты и противные булькающие звуки. Вонючая жижа растеклась по бархатной спинке и заблоухала не самым приятным букетом ароматов. Алекс стоит чуть сгорбившись ожидая следующей порции рвоты и очередного удара. Дыхание сбито, губы чуть приоткрыты, с подбородка капает желтоватая слюна. Взгляд немного растерянный. Александр не имеет представления как ему поступить. Возможно, ему стоит просить прощения, но очередная порция рвоты неудержимо брызжет из приоткрытого рта.

28

Алекс давится, но послушно забирает рукоятку стека в рот. Настолько глубоко, насколько вообще позволяет человеческая физиология. И расплата за послушание следует почти незамедлительно - бороться с рвотным рефлексом невозможно, особенно..., Зигфрид практически не отшагивает, лишь позволяет выплюнуть стек, позволяя отвернуть голову, особенно если ты выпил слишком много спиртного.
Змей дожидается завершения бурного извержения желудка и резко давит на спину зверенышу, заставляя спинку кресла передавить желудок и вызвать еще один спазм. Резкий кислый запах желудочного сока, спиртного, паленой шерсти и крови, смешиваясь, создают невообразимый смрад. Но Зигфриду, кажется, на это наплевать. Он протягивает пальцы и нежно отирает испачканные рвотой губы. Подбирает ниточку слюны с уголка рта.
- Как ... неаккуратно.
Качает головой, будто осуждая, шагает вбок. И резко, неожиданно, вгоняет покрытые слизью пальцы в юношу. Шевелит ими внутри, ощущая почти болезненный жар и так же резко вынимает. Поглаживает спину, разукрашенную алыми змейками ударов. Обводит подсыхающую рану, не касаясь разодранной плоти. Наклоняется и целует загривок. Бережно, легко. Внутренний зверь ворочается внутри, но не скалит клыков.
Стек проходится между ягодиц, пока еще не вторгаясь в пространство, потревоженное пальцами. Дразнит скорее самого Змея этим ожиданием. Потому что звереныш вряд ли в состоянии оценить эту медлительность.
Зубы прикусывают кожу над позвонком. Не сильно, не до крови. Бархатистая ткань костюма скользит по исполосованной спине.
Одно движение кистью и рукоять стека ввинчивается в увлажненный смесью слюны и рвоты вход. Пока неглубоко. Змею пока не надо крови.

29

Зигфрид недоволен, но не настолько, чтобы покрыть тело пленника алыми рубцами. Он выказывает, скорее наигранное неодобрение, которое впрочем так же ложно, как все что говорил Искуситель доверчивому Александру. Ладонь ложится на спину и давит, вынуждая фактически лечь на резную спинку кресла, которая болезненно вдавливается в живот, вызывая очередной, довольно сильный спазм. Алекс мало ел и поэтому изо рта течет только желчь, смешанная с обильной слюной. Голова кружится, ноги в буквальном смысле подкашиваются. Так бывает довольно часто. Вместе с рвотой уходят еще и силы. Сейчас в Алексе их практически не осталось. Только страх разгневать мужчину и неудержимая тяга к жизни заставляет Алекса делать практически невозможное, стоять и терпеть все, что взбредет в голову безумца.
Кройц как будто бы отключился. Всего на мгновение он отошел от реальности, погружаясь в притягательный мир бессознательного. На самом деле в нем было неуютно, темнота будто бы давила многотонным грузом, который невозможно было вынести, но по сравнению с реальностью, это было райскими кущами, не иначе. Однако, нежные ласковые прикосновения к подбородку возвращают Алекса на землю. Его по прежнему тошнит, позывы извергнуть содержимое желудка ослабли, но Алексу все так же плохо. Он позволяет снять зловонную слизь со своего лица и практически не протестует, когда пальцы резко погружаются в колечко анальных мышц. Ему немного больно, но это явно не сравнимо с его первым разом. Легкий дискомфорт не более. Как ни странно, но парень даже хочет этого. Пусть змей сполна насытится порабощенным телом, а затем отпустит жертву, так и не перебив ей гортань. Алексу хочется, чтобы все это закончилось. Ему хочется заслужить жизнь, которая все еще болтается на тонкой нитке судьбы.
Пальцы шевелятся внутри, растягивают вход. При других обстоятельствах такая грубая ласка могла бы даже понравится зверю. Возможно, он расценил бы это как заботу о партнере, но сейчас эта процедура была для него лишь никчемной прелюдией оттягивающей неизбежное. «Неизбежным» оказалась точеная ручка стека, который Зигфрид не выпускал из рук и которую с такой тщательностью сейчас облизывал Алекс. Она вошла на половину, раздвигая стенки кишечника. Она была немного толще, чем пальцы Змея и ее вторжение не осталось незамеченным. Тазовые мышцы напряглись, анус стал судорожно сокращаться, силясь вытолкнуть инородный предмет. Алекс тихонько застонал. Легкий дискомфорт перерастал в нечто большее, что со временем могло испортить и без того трудное существование Кройца.

30

Рукоять стека с некоторым трудом протискивалась в противящееся вторжению тело звереныша. Зигфрид усилил нажим, раздвигая стенки и был награжден непроизвольно вздрогнувшими мышцами. Погладил бережно, кончиками пальцев по хребту и сразу же, вслед за этим, короткие ногти впиваются в кожу и пропахивают три алые полосы, поперек следов, оставленных стеком. Змей улыбается довольно и быстрым движением облизывает губы, пересохшие от горячего дыхания. Отчего так заводит это простое движение он не знал и сам. Игры со смертью и болью давали иное возбуждение, мало схожее с обычным сексуальным желанием. Скорее, что-то схожее с балансированием на краю бездонной пропасти, в которую Змей привык смотреть не щурясь. И бездна отвечала ему своим огненным пульсирующим взглядом.
Язык проходится по спине юноши, собирая невеликую жатву из проступивших алых капель по всей длине царапин. Жесткая резная рукоять грубо вторгается в плоть, требуя ответа, терзая судорожно сжимающиеся стенки ануса, заставляя их поддаваться силе и уступать, принимая в себя инородный предмет. Тело, перегнутое через спинку кресла, с болтающимися на щиколотках брюками и расписанной мудреной вязью царапин и тонких полос от ударов, с цветущим на плече уродливым цветком рваной раны, со склоненной головой, с измаранным слюной и рвотой лицом, с намертво перехваченными шелковыми путами руками, разве оно не было прекрасно? Нет.
Но тонкая золотистая кожа, поддающаяся под пальцами будила желание. Хриплое дыхание загнанного зверя так легко принять за искаженный страстью вздох. Взмокшие растрепанные волосы так и тянуть пригладить, запутаться пальцами и рвануть на себя.
- Вы ждете, когда это кончится?
Стек оставлен без внимания и торчит грубой пародией на хвост. Пальцы скользят по промежности и ласково обнимают вялый член звереныша, поглаживая его, проминая, лаская головку, скрытую под нежной кожицей.
- Это может не кончиться никогда. Для вас - никогда.
Змей целует спину, выступающие позвонки и ласкает член юноши. Нежно, без всякого намека на силу.

31

Короткая ласка, жгучая боль, легшая поперек ноющих алых полос, прикосновение горячего влажного языка, ввинчивающийся в анус стек. Ощущения сменяются с неимоверной быстротой, то ослабляя бдительность зверя ласковостью, то снова добавляя в этот сладкий приторный коктейль немного перца. Рукоять тверда и холодна. Она не в силах ощутить насколько же сильно Алекс противится ее вторжению, насколько же сильно мышцы сжимаются, практически до судорог. Алекс невольно выгибается, приподнимается на цыпочках, стараясь уйти от неприятных ощущений, но намертво привязанные руки, не дают ему этого сделать. Звуки немного стихнувших стонов, снова нарастают. Алекс дергает бедрами из стороны в сторону. Он хочет попросить Зигфрида вытащить деревяшку, но не может вымолвить и слова, будто он в момент лишился языка. Отчего-то ему стыдно просить и он старается намекнуть о своем неудовольствии своими действиями. Впрочем, он и не надеется, что Зигфрид остановится. Каждое его действие вызывает ответное противодействие. Только дурак бы не догадался, что все попытки вырваться из капкана, лишь забавляет Змея, и оттого его желание растоптать и унизить жертву разгорается все сильнее. Самым простым решением было бы остаться безучастным к действиям мужчины, выражая поддельное равнодушие и отсутствие всякого интереса. Но Александр просто не мог. В душе он все еще недотрога и девственник, для которого мысль о насилии, по отношению к нему самому, нечто из ряда вон выходящее. Но он уже не плачет и не жалеет себя, он не пытается вразумить мучителя, не пытается купить его за больше деньги, не пытается капризно поджав губы, втолковать, что с ним так не поступают. В один момент он опустился из царей в самую грязь и увяз в ней по самое горло. И самым ужасным было осознать это. Будто бы мир в одно мгновение перевернулся с ног на голову и тот кто был богат и успешен превратились в ничто.
Зигфрид заговорил, встав практически в плотную к Кройцу. Его слова слишком ясно отозвались в голове парня неписанной истиной. Никогда – это очень много. Никогда, может показаться вечностью, для тех, кто яростно отвергает всякую мысль, что это вообще возможно. Этот вечер когда-нибудь закончится. Искуситель оставит Александра зализывать раны и уйдет из его жизни на неопределенный срок, а может навсегда. Но будут еще клиенты. Лучше или хуже него, это не важно. Важно, что они непременно буду, важно, что вот подобная ночь повториться еще и не раз. Страшно осознавать и больно. Но Александр выглядит безучастным и спокойным. Смирился? На вряд ли.
Между тем Зигфрид оставляет стек и уделяет больше внимания вялому члену Алекса. Прикосновение рук приятно, даже не отвратительно, как может показаться, но этого чертовски мало. Александр жутко боится разочаровать мужчину, но поделать ничего не может. Не сейчас. Он бы рад последовать старой истине «расслабься и получай удовольствие». Но мышцы сводит судорогой от ужасного напряжения, а все тело напиталось яростной и казалось бесконечной болью. Руки болят невыносимо. Раны не кровоточат, колотое ранение запеклось со стороны ладони, но от этого Кройцу ничуть не легче. Его руки изуродованы ожогами, лоскуты кожи липнут к поверхности спинки всякий раз, когда касаются ее. Пальцы на левой руке не шевелятся, Алексу даже больно подумать что такое вообще возможно. Он еле стоит на ногах и в его голове лишь одна мысль – Больно! Больно! БОЛЬНО!
Теплые прикосновения подушечек пальцев к головке и Александр вздрагивает. Он закрывает глаза и старается представить ласковые руки его самой незабываемой девушки. Ему сложно отрешиться, еще сложнее забыть о боли, но прикосновение к прошлому ему сейчас более чем необходимо. Она на полу меж его расставленных, ног, узкая ладонь с длинными наманикюренными пальчиками крепко обхватывает его член. Секунду она рассматривает его, примиряется, обдумывает свое первое действие. Она оттягивает кожицу с головки и робко касается ее губами. Легкий, почти целомудренный поцелуй, которого хватает, чтобы тело Александра начало реагировать. Напряжение немного спало и с искусанных избитых губ срывается полустон-полувздох.

32

Спина звереныша напряжена, а плечи и вовсе застыли каменными глыбами, лишь иногда подергиваясь от пробегающей болезненной судороги. Змей нежен сейчас. Настолько нежен, насколько он вообще может быть таким. Тепло ладони греет обнаженную спину. Пальцы скользят невесомой лаской, старательно обходя следы ударов и царапины от коротких жестких ногтей. Лишь иногда, будто срываясь, попадают на рассекший кожу рубец, дергая точечным уколом боли.
Теплая ладонь ласкает член, проскальзывает по мошонке, чуть сжимает, выпускает. Прочерчивает пальцами по головке, оттягивая крайнюю плоть. Все движения сейчас резким контрастом к тому, что происходило всего четверть часа назад.
Зигфрид практически прижимается к спине юноши, не вдавливая, впрочем, того в кресло. Оставляя ему свободу дышать. Касается губами уха. Светлые пряди щекочут кожу и нечаянно задевают рваную рану на плече. Совсем незаметным касанием. Выдох обжигает мочку. Пальцы не останавливаясь ласкают член. Змей даже какой-то миг любуется отстраненным лицом звереныша, который наверняка пытается бежать от реальности. Это видно по тому, как подрагивают глаза под сомкнутыми веками. Так обычно бывает, когда люди видят перед собой что-то иное, чем реальность.
- Тьма милосердна, - выдохнул едва слышно. - И многое скрывает от нас.
Стек внутри звереныша двинулся под нажимом. Очень медленно входя и выскальзывая.
- Хотите тешить себя иллюзиями или принять все как есть?
Пальцы скользят по члену, не останавливаясь, лаская.

33

Зигфрид нежен и ласков. Сейчас он стал таким же, как в самом начале, когда они вдвоем сидели у камина в бархатном гнезде. Будто бы этих пятнадцати, а то и тридцати минут, даже не существовало. Раскаленной решетки, холодного острия ножа, пронзающего податливое как масло тело, не было ударов, не было угроз. Человек загадка. Сложно даже представить, что может таиться в потаенных уголках человеческой души. Зигфрид создавал впечатление доброго отзывчивого человека. Алексу казалось, что немец понимает его, ведь в них обоих так много общего, в них течет одна и та же кровь. Но оказалось что под маской великодушия, скрывается чудовище, бессердечный монстр, способный растоптать все, что попадет под каблук его сапога. К чему проклинать Искусителя, когда Александр сам, добровольно, накинул себе на шею удушливые кольца Змея.
Негромкий голос мучителя, вывел Кройца из мира иллюзий. Вопрос, простой вопрос, заставил вновь подняться к горлу комку обиды. Алекс распахнул глаза, ставя жирную точку в своем ведении. Дернув плечом, которого, так или иначе, касалось дыхание мужчины, парень отвернул голову в противоположную сторону. Поджал губы, чтобы просто не заорать
А что вы хотели? Вы сами все испортили. Вы ведь знали, вы чувствовали меня, вы видели мое нетерпение. Я бы отдался Вам, раздвинул бы перед вами ноги, как распоследняя проститутка. Просто. Без принуждения. Теперь вы ходите лишить меня той крупицы свободы, что могу распоряжаться только я, даже со связанными руками. Неужели вам мало, неужели этого не достаточно, за ту цену, которую вы заплатили?
- Сколько? – внезапный, наверное, даже неуместный вопрос. Он прозвучал громко и четко, будто бы парень находился сейчас не в каминной зале, привязанный к крессу, склонившись над лужей блевотины и с рукояткой стека в собственной заднице, а где-нибудь на торгах по ценным бумагам, ни больше ни меньше.
– Вы заплатили за мои страдания? Я хочу знать, сколько стоит моя жизнь, сколько стоит каждая рана на моем теле! И что я еще должен сделать, чтобы отработать положенную сумму!? Что? – практически крик, с придыханием и полустоном. Внезапно к Алексу вновь возвращается способность говорить и выражать свое неудовольствия громкими и колкими словами, как он умеет, как никто другой. Гнев и обида затуманили разум, хочется кричать и рваться из пут, хочется перегрызть глотку мучителю, жадно глотать его кровь и победоносно отнять последний глоток воздуха жестким болезненным поцелуем. Парень дернулся, намереваясь высвободить руки и задушить Искусителя собственноручно, прямо здесь и сейчас. Внезапно открывшееся второе дыхание, однако, не прибавило строптивцу сил. Ткань лишь сильно натянулась, а дерево глухо заскрипело от напряжения.
- Вы правда думаете, что у меня встанет? СЕЙЧАС… - громкий акцент на слово – Когда моет тело рвет НАСТОЯЩАЯ не проходящая боль! Вы даже не представляете каково это!!! – на последнем слоге гнев угас, парень вдруг затих, уронив голову вперед…
- Просто сделайте, что хотели. Не требуйте от меня большего, чем я могу себе позволить…

34

Змей рассмеялся. Легко, непринужденно, можно было бы даже сказать, что с вдохновением. Пальцы подрагивали от смеха, остановившись на шестом позвонке. Было ли что неуместнее сейчас, чем этот смех? Наверное, даже подмигивающий со своего постамента бронзовый Будда смотрелся бы натуральнее. Смех клокотал в легких и неудержимой волной выплескивался с губ.
- Мой очаровательный юный друг, вы слишком высоко себя цените, честное слово. Живой, вы не стоите ни гроша, а просто включены в абонемент.
Зигфрид нарочно, словно скальпелем полосует по болезненно пульсирующему самолюбию пирата. Воспаленная гордость, реагирующая на малейшее прикосновение. Чудно. Если он уже готов смириться с тем, что продан, то стоит озвучить цену. Раскрыть лениво падающими словами самую суть и запустить пальцы в исходящее нездоровым жаром и гноем отчаяния нутро.
- Пожалуй, только ваша смерть обойдется мне в круглую сумму. Хотите знать? От полусотни до пары сотен тысяч. Но, не думаю, что вас оценят слишком дорого. А если вы позволяли себе попытку побега, то возможно, ваш труп будет приложен к счету с хорошей скидкой.
Змей коснулся губами солоноватой кожи, прерывая слова поцелуем. Пальцы соскользнули по хребту к пояснице и вырисовали затейливую спираль над копчиком.
- Выкупить вас будет во много раз дороже. К тому же, бунтарей не продают.
Безостановочное движение руки на члене. Механическое возбуждение, противоестественное по сути своей, но такое... пряное... Выдох, обжигающий мочку уха и почти шепот.
- Вы думаете, вы узнали что такое настоящая боль? Вы ошибаетесь, очень ошибаетесь. Но если захотите рискнуть жизнью, то я могу вам показать, что такое непроходящая боль.
Миг тишины, только едва слышное дыхание обоих, да отзвуки музыки где-то там, на окраине восприятия.
- Вы даже не представляете, на что способен человек.
И долгий поцелуй за ухом, награда за отчаяние.

35

Правда может быть очень неприятна, настолько, что каждое произнесенное слово, каждый жесть или всплеск эмоций, безжалостно режут слух и ложатся на сердце тяжелым камнем отчаянья. Сейчас искуситель смеялся над словами Алекса. В этом смехе не было и намека на злобу, но от того он был не менее неприятен. И слова – неожиданно сильный удар по самолюбию. Слышать о своих неудачах всегда неприятно, а о том что ты ничто просто отвратительно. Зигфрид бил Александра по самому уязвимому месту, по его гордости, которую он холил и лелеял на протяжении всей своей сознательной жизни. Алекс надеялся на другой ответ, ожидал внутреннего подъема от осознания того что так или иначе отнял деньги у этого ненормального садиста. Но оказалось, что его жизнь здесь ничего не стоит. Его тело, стройное и привлекательное не оценивается здесь ни на грош. Его, некогда успешного и влиятельного, беззаботного и богатого молодого человека ставят в одну линию с бездомным сбродом и дешевыми блядями. Как бы там ни было, как бы ярко не светили хрустальные люстры, как бы красочно и богато не были обставлены комнаты, это место ассоциировалось у Александра только со среднестатистическим борделем. Ни денег, ни прав, никакого шанса на светлое будущее.
Парень сжал зубы, стараясь сохранить самообладание и спокойствие. Не смог, моментально расклеился. Плечи задрожали, по щекам потекли редкие слезы.
- Возомнили себя богами? Решили, что можете ворочать судьбами как вздумается? Думаете, что имеете право распоряжаться чужими жизнями? Потому что иметете капитал и солидный счет в банке? – глухой всхлип – вы просто кучка неудачников, способных получить удовлетворения  лишь когда жертва связана. Пытаетесь самоутвердиться унижая другого человека! Я ненавижу вас, я проклинаю вас! – прошипел Кройц. Последняя фраза прозвучала как мантра, глубоко и отчетливо и в этой фразе в полной мере сосредоточилась вся ненависть, которая успела скопиться в душе этого юноши с того самого момента как он попал в этом место. Пожалуй, сильнее, чем Зигфрида он ненавидел больше только устроителя этого адского вертепа, тетра уродов, повелителя марионеток и рабов ситуации. Сейчас Алекс ничего не мог сделать, кроме как рычать на своего мучителя и оттого руки опускались от собственной беспомощности и никчемности. В одном Алекс был уверен на сотню процентов, что каждому человеку воздастся за его проступки. Он, Алекс Кройц, уже получил свое наказание, и лишь мысль о том, что когда-нибудь этот мужчина, который так и остался для юноши незнакомцем, получит сполна. И только это грело Александру душу.
Все это время рука, обнимающая член Александра неустанно трудилась, стараясь пробудить в строптивце хоть какие-то чувства. Вопреки всему, тело парня реагировало на ласку, пусть медленно и неуверенно, как шажки только что поднявшегося на ноги карапуза. Член конвульсивно подрагивал в такт сердцебиению, с каждой настойчивой лаской наливаясь кровью и силой. Вязкое тягучее желание разогрело пах, низ живота сводило еще мягкой, но уже навязчивой судорогой. Алекс был так занят своим душевным состоянием, что для осознания этого факта в голове невольника так и не нашлось места.
Не исключено, что побудителем следующей фразы было именно желание, растущее в животе и щекочущее внутренности
- Развяжите меня. Я не убегу. Вы сами прекрасно знаете, что я не смогу. – В этом была вся правда. Алекс просто больше не мог стоять на ногах, да еще согнувшись в три погибели. Боль и приступы тошноты отняли у парня массу сил. Удивительно как то еще не в пал в состоянии бреда, балансируя где-то на грани между пьяной действительностью и отключкой. Так довольно часто бывает, когда основательно проблюешься после знатной попойки. Вероятно, только боль держала юного любителя алкоголя в сознании.
- Я выполню… выполню все, что вы скажете, только позвольте мне сесть на пол – о кресле или диване, парень даже мечтать не мог. Он действительно был сейчас настроен на благоразумие. Испытывать терпения Змея, а тем более просить его показать ему НАСТОЯЩУЮ боль он не хотел. Все же не хотел, хотя в голове, ровно на секунду, вспыхнула гадкая мысль согласится и попросить смерти. Но это было бы слишком безрассудно даже в такой ситуации.
Подавив тяжелый вздох и шумно сглотнув набежавшую кислую слюну Алекс добавил
-  Я думаю это невысокая плата – веки слегка дрогнули, стряхивая с ресниц крошечные капельки соленой влаги. Все лицо мокрое, от слез и слюны подсыхающей на подбородке. Плечи опушены. Зверь устал, зверь согласился сотрудничать. Ему удалось немного расслабиться и унять дрожь. Кожа липкая от испарины и крови, грудь нервно вздрагивает при каждом глубоком вдохе. Дикая усталость и в контраст растущее всепоглощающее возбуждение, скопившееся меж расставленных ног.

36

Тонкая кожица воспаленного гнойника уязвленного самолюбия лопнула, извергая полубессвязную массу слов. Шипящие, всхлипывающие, на грани истерики фразы рвались из горла звереныша неудержимо и бурно, походя на не так давно извергнутые им рвотные массы. Не переставая ласкать молодого гордеца Змей задумался, стоит ли еще раз затолкнуть в глотку конвульсивно содрогающейся гордости жесткую рукоять унижения, или юноша уже изверг все до дна и теперь исходит пузырящейся желчью.
- И что же вас унижает больше, - в спокойном голосе ни грана насмешки, лишь искренний интерес, - то что я делаю с вами или то, что вы не на моем месте? Долго ли бы вы удержались, если бы вот так перед вами стоял, например, господин Реналь? Были ли бы беспристрастны и милосердны? Или, может, вас задевает то, что вы стоите не дороже банки пива на шведском столе в третьеразрядном отеле с услугой все включено?
Зигфрид чуть подвигается, невольно задевая стек, все еще гордо торчащий из задницы звереныша. Оглаживает успокаивающе ягодицы, как оглаживают круп норовистого жеребца, нервно затанцевавшего от того, что ему на спину легло седло.
- Я знаю, что не убежите.
Почти ласково и с долей понимания. И зверенышу достается еще пара легких поцелуев, вдогонку к ласке подрагивающего, полувставшего члена.
- Во первых, вам некуда бежать. А во вторых вы уже согласны торговаться. Хотя и не знаете за что именно. Вот только я торговаться с вами не хочу.
Пальцы перебирают мошонку, прижимают ее легко, возвращаются к члену, от основания и вверх. И двигаются, безостановочно двигаются.
- Здесь и сейчас вы и так мой. Безраздельно. Каждый ваш выдох, каждый сантиметр вашей кожи и каждая капля крови принадлежит мне. Потому что я взял вас. Не потому что купил.
Вторая свободная рука отправляется в путешествие от плеча и вниз, к запястьям плененным шелком.
- Но я могу сделать вам такой подарок.
Узлы слишком тугие, чтоб развязать их - звереныш слишком сильно бился в попытке вырваться. А нож способен лишь колоть, но никак не разрезать. Поэтому пламя свечи едва не гаснет, заставляя шелковые нити с треском расходиться. Несколько капель воска попадает на кресло, на кожу. Наконец на руках юноши остаются тлеющие шелковые петли. Змей приобнимает его и заставляет мягко упасть на подушки и ворс ковра. Пара подушек отправляется под бедра, приподнимая и выставляя задницу на обозрение, и стек все же покидает свое пристанище, медленно, будто неохотно подаваясь нажиму руки.

37

- Это разные вещи – возразил Алекс. – Я бы никогда не поступил подобным образом! – Здесь парень лукавил. То, когда он говорил, что с радостью бы засунул кочергу в задницу де Реналю, можно было расценить как злую шутку, ведь парень говорил это легко, с улыбкой на лице. Но это было чистейшей правдой. Александр был чертовски зол, настолько, что мог бы стереть свои зубы в порошок. Этот человек был для него врагом номер один, которого он бы никогда не простил ни при каких обстоятельствах. Сначала он хотел его убить, выдумывал планы и способы реализации, просчитывал возможности, выкраивал удобные моменты. Но чем больше Кройц думал об этом, тем чаще его посещала другая, совершенно непостижимая мысль – Смерть это невысокая плата! И парень стал фантазировать на тему мести совсем другого характера. Он хотел, чтобы этот мужчина, такой высокомерный и властный, испытал все то, что пришлось испытать Алексу и что когда-либо испытывал каждый их запертых здесь мальчиков. Он хотел унизить де Реналя. И он желал, чтобы это видели все, не зависимо от положения в этом замке. Он действительно желал этого всеми фибрами своей души и в своих фантазиях он никогда не медлил и никогда не останавливался. Разумеется, на поставленный вопрос он ответил категорично нет, но на самом деле он не знал наверняка, как бы поступил. Сейчас он мог бы только с уверенностью сказать, что таких как его самый первый «любовник» здесь предостаточно и де Реналь теряется на их фоне и в их количестве.
Алекс все же поднял голову, но продолжал смотреть в другую сторону, будто бы боялся, что Зигфрид сможет разглядеть в его взгляде, что-то что прячется в самых потаенных уголках его сущности. На последующий вопрос он предпочел промолчать. Змей продолжал играть с ним в эту понравившуюся ему игру «вопрос-ответ», только вот сейчас Александр совсем не хотел с ним откровенничать. Конечно же, его задевало ровным счетом все то, что перечислил сейчас мужчина. Ему было больно осознавать, что его персона не стоит и гроша. Жаловаться на побои и травмы бесполезно, никому нет дела. Ставить условия тоже, нет смысла даже твердить о собственной значимости. Александра это задевало до глубины души, ведь он то знал себе цену. Он молод, красив, успешен. Даже здесь его персона весомей, чем все рабы вместе взятые. Он верил в это, он успокаивал свою самолюбие без конца повторяя про себя «Моя жизнь бесценна. БЕСЦЕННА»
Зигфрид же продолжал быть бесконечно нежным и как будто бы заботливым. Он покрывал спину и плечи зверя поцелуями, ласково, немного одобряюще, гладил того по выставленным ягодицам, в очередной раз проверяя их упругость. Другая рука все так же ласкает наливающийся тяжестью член. Впору расслабиться, постараться забыть о боли и наслаждаться. Но парень каждую минуту ждет резкого выпада, болезненного укола ножа или жадного укуса.
Озвучив свою скромную просьбу, Алекс и не надеялся на положительный ответ. Однако искуситель сжалился над зверенышем, позволив ему сменить положение и унятии дикую гнетущую усталость во всем теле. Как только путы были разорваны ярким горячим пламенем свечи, ноги Алекса подкосились, будто бы шелковый шарф был той соломинкой, которая позволяла юноше держаться на плаву все это время. Он бы непременно рухнул на пол, если бы Зигфрид вовремя не подхватил Алекса, отсрочив неизбежное падение. Мужчина опустил измученное тело на пол, не забыв подложить под взмокшие бедра пару тройку подушек, приподнимая зад юноши, с еле заметными теперь полосами от ремня на коже, доставшиеся парню несколько часов назад. Поза унизительна, но Кройцу особо жаловаться то не на что. Сейчас намного лучше и удобнее, можно унять дрожь в ногах от скопившегося напряжения, немного перевести дух и вдохнуть чистый, без желчных примесей воздух.
В тот же миг, под напором руки стек покидает, уже привыкшее к твердому предмету, анальное отверстие. Влажная дырочка судорожно сжимается, будто бы желая задержать в себе резную рукоять или же напротив, выплюнуть надоедливый предмет.
Алекс подавляет короткий стон. Его руки оказываются прижатыми к груди, так, что ладони оказываются скрытыми под вздрагивающим на каждом вдохе телом. Ему все еще больно, но теперь уже не так как те же двадцать минут назад. Боль стихает, давая возможность обратить внимание на свое тело, которое вопреки всему, все же реагировало на прикосновения к интимным местам.
Щеки звереныша залил яркий румянец.

38

Руки все никак не унимаются и скользят по покорной плоти, ожидающе открытой и готовой ко всему. Принять, смириться с чужим вторжением. Пальцы сжимаются кольцом на воспрянувшем члене, гуляют по всей длине.  Извечная мозаика, одно тело, склонившееся над другим. Беспорядочные поцелуи, покрывающие плечи, загривок. Легкие, едва ощутимые укусы. Вожделение вскипает в крови, точно таблетка аспирина в стакане похмельным утром, и глаза жадно следят за каждым поднимающимся на поверхность пузырьком.
- Почему мне кажется, что вы врете? - вопрошающий шепот в самое ухо. Интимный, снимающий все преграды. Чуть хрипловатый, будто пересохло в горле и что-то мешает сглотнуть. - Даже самому себе врете... Разве не так?
Змей приподнимается, отрываясь от кровоточащих зацелованных плеч и подрагивающими пальцами проводит по хребту. Неудобная поза, но одна рука ласкает член звереныша, а вторая гуляет по спине и ягодицам. Маятник, маятник. Качается, набирая размах. Доверие - боль. Страх - ласка. Вдох - выдох. Холод - жар. Маятник качается. Скользит. Ласкает. Пролетает ветерком над кожей. Чертов черный маятник Фуко. Вдох - выдох.
Пальцы ныряют между ягодиц, нащупывая растраханный  стеком вход. Поглаживают, обводят. Проскальзывают внутрь, будто проверяя, насколько расслаблены мышцы, чуть жестковато и бесцеремонно ощупывают внутри.  В горле клокочет заблудившийся выдох.
- Вы сейчас мой. Здесь и сейчас - безраздельно и полностью.
Тело прижимает к подушкам, навалившись сверху. Змей не скидывает чешую, оставаясь целиком одетым. Зачем? Томительная и тягучая ласка прекращается, когда пальцы разводят ягодицы в стороны, раскрывая для себя невольного любовника. Дичь загнана и лежит у ног зверя. Только скулы чуть сводит от желания прокусить хребет, да вздергивается непроизвольно верхняя губа.
- Вам нравится принадлежать?
То ли вопрос, то ли насмешка, не понять. Потому что с этими словами член раздвигает стенки, вторгаясь внутрь. Короткий толчок и выдох сквозь сжатые зубы. Пальцы костенеют на заднице, а зубы, не выдержав, смыкаются на плече, кусая жестко, но все же еще не прокусывая насквозь, как ни требует этого жажда. Животная поза, животное желание. Животная жажда. Каждое движение звенит утверждая "ты мой". Присваивая, подчиняя, делая своим.  Толчок бедрами и хриплый выдох. Тесно, блядь. Горячо. Хочу. Ноздри рвет соленый запах. Крови, пота, боли и желания. Еще толчок. До основания. Зверь скалится из спрятанных под линзами зрачков. Мой.

39

Отчего-то Зигфрид не верил Алексу, хотя повода в правдивости сказанного мальчишка не давал. Он мог бы бесконечно повторять «Нет», но при этом в душе сомневаясь, так ли он поступил бы на самом деле. Никто не знает как бы он повел себя в той или иной ситуации. Все зависит от сдержанности и порядочности каждого и на сколько эти качества развиты, не знает никто. Все же насколько бы человек не был честолюбив и добр, в нем обязательно будет та червоточинка, которая породит монстра, сметающего все на своем пути. Это знал и Зигфрид и Алекс и любой в этом замке, только не каждый мог признаться самому себе, что чудовище выросло и готово убивать.
Александр промолчал. Он не был настроен на спор. Он лишь хотел, чтобы все это кончилось и его оставили в покое. Хоть на чуть-чуть. Чтобы никто не касался его изувеченного тела, а боль, хотя бы немного утихла.
Змей продолжал быть ласковым и внимательным. Его пальцы бережно поглаживали взмокшую кожу, ладони обводили изгибы напряженного, растянувшегося на подушках тела, руки пробовали на упругость приподнятые ягодицы. Мужчина явно наслаждался тем что сделал, любовался распростертым, трепещущим и окровавленным телом, питался его уходящей энергией, вожделел его каждой клеточкой своей черной души. Алекс чувствовал это, когда руки, чуть подрагивающие от возбуждения, касались его плоти а горячие твердые пальцы собственнически исследовали растянутое рукоятью стека отверстие и грубо ныряли в горячее истекающее соками лоно. Парень чувствовал себя незащищенной хрупкой телочкой, боящейся близости, но невероятно сильно желающей этого. Он не мог объяснить то, что чувствует в данный момент, как и то, почему его член встает, когда он думает о своей беспомощности и доступности и близости неизбежного.
- Вы сейчас мой. Здесь и сейчас - безраздельно и полностью.
С этим парень не мог спорить. Он сдался и покорился, позволил владеть собой, дал негласное согласие разделять и властвовать. Зверь больше не скалит зубы и не точит когти о змеиную кожу. Зверь устал сопротивляться и смирился со своей участью. Хотя… вряд ли даже сам Алекс теперь помнит, что изначально желал этого мужчину, испытывал к нему плотское вожделение, какое еще не доводилось испытывать.
Пальцы освободили достаточно растянутый вход, но чтобы освободить место для члена. Мужчина навалился на парня, проталкивая меж разведенных булочек свой эрегированный ствол. Алекс громко застонал, приподнимаясь на локтях и прогибаясь в пояснице, практически до хруста в позвонках. Ноги беспорядочно зашарили по полу, сминая настил из подушек, отверстие судорожно сжалось, стараясь вытолкнуть непрошенного гостя. Было неприятно и больно и все многообразие чувств моментально отразилось в гримасе неудовольствия на его и без того измученном лице. Возможно, парень попытался бы высвободиться, но Зигфрид навалившись на него всем телом, вновь вонзил свои зубы в его истерзанное плечо. Алекс забился и жалобно завыл…


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Ночь. Каминная зала. Зигфрид и Алекс