Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Апартаменты VIP-гостей » Покои господина де Реналя


Покои господина де Реналя

Сообщений 21 страница 40 из 85

21

» Бальная зала

Как только Священник и Королева Червей покинули роскошную залу, где продолжало бушевать веселье, натяжение цепи ослабло. Но Валин не выпустил из пальцев металлическое кольцо, продолжая сжимать его в руке. Густые тени безлюдных коридоров укрыли в своей прохладе Короля и Королеву, безмолвно шествующих рядом.
Отворив дверь в свой кабинет, он пропустил Маску вперед, а затем зашел сам. Вспыхнул свет. Повернувшийся ключ так и остался в замочной скважине, что бы  случайные посетители не ворвались сюда.
И только сейчас, устало вздохнув, Валин выпустил из пальцев браслет, обходя Королеву, приближаясь к письменному столу, наполняя тяжелый граненный стакан водой из хрустального графина, протягивая его Королеве Червей.
Кабинет наполняла ночная свежесть, льющаяся в открытое окно. Предложив Маске единственный имеющийся стул, он впервые нарушил молчание:
- Позвольте мне ослабить шнуровку корсета. – Скрыв напряжение за спокойной улыбкой, произнес он, приблизившись, вновь обходя Маску вокруг, и не дожидаясь ответа, распустил тугой узор шнура, не расстегивая корсаж полностью. Он нахмурился, сосредоточенно рассматривая красноватые полосы, появившиеся на белой коже Королевы, прикоснулся к ним холодными пальцами, а затем отступил назад, отходя как можно дальше, отворачиваясь к аквариуму, рассеяно всматриваясь в синеву воды. Ему было хорошо известно, что де Виль терпеть не мог прикосновения посторонних.
- Послать за вашим камердинером? – Спросил он, не поворачиваясь.  Во время танца он не отводил глаз от лика Маски, сейчас же не смотрел на нее вовсе.

22

Бальная зала

Внезапная смена освещения ослепила. Маска почти наугад шагнула в комнату, к счастью, ни на что не наткнувшись на своём пути – в апартаментах господина де Реналя было пусто необычайно. Гость окинул покои задумчивым взглядом, задержавшись подольше на большом аквариуме с его чешуйчатыми обитателями, столь схожими философски-спокойным отношением ко всему окружающему со своим хозяином. Полки, стол, стул, стеклянный шкаф, заставленный антикварными книгами, – ничего не изменилось и не прибавилось с того момента, когда пришлось побывать здесь в последний раз по поводу давнего инцидента с одним из клиентов, который требовал компенсацию за изрядную старательность Мастера Дере.
Маска отвлеклась от созерцания обстановки, когда в обзоре фигурных прорезей появилась рука с бокалом, наполненным водой. Отрицательно качнула головой. Нет, спасибо. Сейчас мучила не столько жажда, сколько теснота натёршей кожу одежды, и пока гость собирался с мыслями, как избавиться от ломающей боли в боках и пояснице, мужчина оставил стакан и вернулся. И Маска с радостью скользнула бы на поставленный рядом стул, проведя часы в танцах на каблуках, но знала, что причинит себе ещё больший дискомфорт, если спицы вопьются в расслабленные мышцы спины. Королева не ответила на «Позвольте…», но не потому, что ей не хотелось выдохнуть «Да» или «Я сам», а потому, что она всё ещё не была уверена, что анонимность раскрыта.
Маска опустила руки, и взгляд устремился на лицо президента, когда шнуровка ослабла на груди. Корсет разошёлся сверху, растягивая путы, и мужчина с наслаждением вдохнул на всю глубину лёгких, ощутив слабое головокружение. Наверно, торс выглядел ужасно с этими багровыми нитевидными вдавлениями – он не видел, следя за выражением глаз, когда чужие ладони вдруг охолодили покровы… Не прошло и нескольких секунд. Де Реналь отвернулся. Отступил к аквариуму, словно вблизи своих безобидных немых друзей чувствовал себя гораздо уютнее. Дальнейший вопрос разрешил сомнения. Усмехнувшись под маской, гостья подняла ладонь и сняла её, одновременно снимая и парик.
Маска с тихим стуком легла на стол. В том, чтобы вызывать камердинера, не было необходимости. Мальчик, наверняка, на балу и веселится. Надо же ему когда-то отдыхать от своей работы. Тем более, что и ты неплохо справляешься. Герман понимал, что ответ будет невыносимо банальным, и всё же…
- Чем я себя выдал?
Это были первые слова, которые хозяин произнёс за всю ночь. Низкий голос прозвучал глуше, чем обычно. Прозвенела цепь. Ошейник и браслет упали на столешницу, примяв парик. Герман зарылся пальцами в тёмные пряди, чуть улыбнувшись. Немного привёл волосы в обычный вид. Почему ты отвернулся от меня теперь? Или ты можешь смотреть лишь в глаза Маске?

23

Валин слышал,  как мужчина расслабленно  вздохнул, наконец опускаясь на стул, шурша пышной юбкой; боковым зрением видел, что он снял маску и парик. Теперь никакой Королевы не было здесь, она исчезла бесследно, уступая место Дьяволу, все еще облаченному в  алое платье.
Вопрос де Виля рассек затянувшуюся паузу, вынуждая повернуться в его сторону. Но теперь обращенное к гостю лицо было безжизненно спокойным.
- Тепло. – Ответил Валин. – Жар вашего тела. Коснувшись однажды, его нельзя забыть.
Он не лгал,  не выискивал наиболее витиеватые обороты речи, что бы высказать свою мысль иными словами, не так прямо. Как же давно это было? Лет двенадцать назад? В далеком прошлом, они путешествовали по Испании, вместе с шумной компанией, так же как и они сами, транжирившей родительские деньги. Тогда-то Валин впервые прикоснулся  к этому пламени.
Они купили  дом у моря и вечерами сидели на террасе, пили вино, слушая, едва различимый из-за оглушительного треска цикад ,шорох волн, накатывающих на берег .И как-то раз, де Реналь застал Германа одного, спящим в высоком кресле. Сейчас он лишь усмехнулся, вспоминая, как припал к приоткрытым губам своими, украв поцелуй и будучи сразу же пойманным на месте преступления, застигнутым  врасплох неподвижным  холодом глаз, смотрящих на него.
- Вы же помните, я целовал Вас когда-то. – Произнес он задумчиво, испытывая почти болезненную потребность закурить, подходя ближе к столу, в поисках сигарет, возможно случайно забытых среди педантичного порядка, теперь нарушаемого скорчившимся черным париком,  напоминавшим мертвого черного зверька,  скрюченного и окоченевшего  кролика или куницу, на которых обычно охотились в лесах замка Де Виль.  Не обнаружив ничего, Валин так и остался стоять рядом, опираясь о край массивной столешницы  рукой.
Что еще он мог добавить? Что всегда хотел снова прикоснуться  к адскому пламени белой кожи, что это желание вытесняло порой любые другие? Что ради этого он готов отступиться от всего того, что ему удалось обрести за долгие годы самоистязания и воздержания от близости, причиной которых не был де Виль, но частью которых стал…

24

- Это было так давно… Вы помните ещё.
После этого ты перестал называть меня Рафаэлем, хотя мне нравилось. Что я сделал тогда не так? Мои глаза… я бы их вырвал, но без них не смогу любоваться твоим замешательством, как сейчас. Что ты ищешь? Свои сигареты? Зачем тебе наркотики, когда есть я…
Он припомнил ласковое солнце, шелковистую теплоту морского ветра. Герман любил море. Но угрюмые дикие леса и плавные изгибы влекущих к ним туманных холмов – всё же чуточку больше. В тайне мужчина панически боялся водной глубины, хотя никогда за всю жизнь в этом не признавался и не давал повода заподозрить, первым с обледеневшим от страха сердцем соскальзывая с нагретой палубы далеко уходящей от берега яхты в синие волны, чтобы, окунаясь в них, с ужасом вглядываться в сгущающуюся темноту… Теперь ему казалось, что он опять добровольно нырнул в объятья холодного океана. И он тонул.
Герман протянул руку и дотронулся до ладони мужчины. Почти невесомо и не глядя в глаза – только на его пальцы, упирающиеся в край стола. Ему хотелось коснуться запястья под манжетой, повторяя жест, когда они танцевали там, в зале. В комнате воцарилась необычайная тишина, которую Герман нарушил шёпотом:
- Это одно из самых приятных воспоминаний…
Как глупо и банально звучат слова. Банальнее, чем причина разоблачения. Конечно, его кожа. Дьявольский жар, не дающий стихнуть телесному томлению и возбуждающий до трепета при малейшем намёке на близость. Он был пленником своих страстей – самым преданным Господину Желанию рабом. И только одного не мог позволить себе, приходя в неукротимую ненависть, несравнимую ни с каким человеческим помешательством при любой попытке возобладать над ним, над его своенравным и беспощадным духом.
Герман поднял взгляд. И потянул к себе руку де Реналя медленно, словно в капкан, пока ладонь не легла на грудь. Почему твои пальцы всегда такие холодные? Он смотрел в глаза, а потом опустил взгляд на губы. Он помнил. Мягкость. Привкус табака. Близко-близко от себя бледно-жемчужное лицо. Помнил даже лёгкий сон, который был прерван.

25

Вечно холодная ладонь прижалась к твердой груди сидящего перед ним мужчины, чувствуя удары сильного сердца, разгоняющего по венам расплавленный свинец крови. Он был так близко, что Валин чувствовал горячее дыхание на основании своей шеи. Жар вечно горящего в этом мужчине огня стремительно согревал руки, всегда  противно холодные из-за анемии, которой страдал де Реналь еще с детства. Пустячная болезнь - нехватка кровяных телец, усугубленная курением, всегда была его тайной спутницей, награждая сильное тело бледностью и холодом. Слишком близко. Остановись, пока можешь…Его брови сошлись на переносице, свидетельствуя о крайнем напряжении всех внутренних сил. Но он не мог устоять. Не хотел.
Ветер и дождь бились в приоткрытое окно, терзая край тяжелой занавеси, не пускающей их дальше узкой полоски подоконника.
Валин чувствовал, удары собственного сердца где-то в горле, осознавая, что ни от чего в своей жизни он не получал столь острых ощущений, как от простого нахождения рядом с этим человеком.  Каким-то непостижимым образом им удавалось дополнять друг друга, не претендуя ни на что большее, не усложняя того, что было между ними. И даже сейчас, переступая ту хрупкую грань, разделяющую их все это время, каждый понимал, что ничего не изменится. Они будут принадлежать лишь самим себе, потому, что не способны на большее.
Сознательное отречение от плотских утех напомнило о себе, отразившись почти диким голодом во взгляде. Веки дрогнули, опустившись,  что бы скрыть  очевидное желание. Валин мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть  с себя  ощущения, стирающее невозмутимость с его лица, вернуть прежнее спокойствие.
Но вместо того, что бы отстраниться, он лишь теснее приблизился, почти касаясь губ Германа своими.
- Дьявол. – Пробормотал он, то ли обращаясь к мужчине, то ли выругавшись, а затем коснулся его губ  в аккуратном поцелуе, словно изучая их форму и текстуру, задержавшись на короткое мгновение, что бы медленно отстраниться через секунду . Поцелуй все еще горел на холодных устах.
Нет.
Он наклонился ниже, снимая очки, вновь целуя губы.

Отредактировано Валин (2009-10-03 03:31:24)

26

Спокойствие. Уверенность. Это то, что он чувствовал глубоко внутри, когда встречался взглядом с серыми глазами. Нет, не сомневался в желании мужчины – таком же неодолимом, как и его собственное – и тем не менее, в малейшем душевном порыве ощущалось одно. Неколебимое доверие. Не будет ни в чём отказа, пока и ты не даёшь усомниться в себе.
Удовольствие почти нестерпимое наблюдать, как всегдашняя сдержанность даёт трещину. Раздражённое движение головой. Всего лишь мгновение, словно рябь от горячего дуновения на водной поверхности. И снова по-звериному обманчивое отсутствие волнения, змеиный анабиоз, когда достаточно будет на йоту пренебречь осторожностью, чтобы уравновешенные чаши весов поколебались. Герман прекрасно понимал, кого тянет к себе. Видел не раз, что бывает с рабами, которых уносили от де Реналя. Всё равно, что сунуть руку в пасть крокодилу и подёргать за язык. Безрассудство, доступное разве что Дьяволу, и тот не удержался от искушения.
Губы хотели выдохнуть «Поцелуй меня …», но только приоткрылись и произнесли слова беззвучно. Он не понимал – зачем? Столько мучить себя. Угнетать и душить томление. Но у каждого были свои тайны, и Герман никогда не хотел проникнуть в те, которые хранил его друг. Он смотрел в оцепенении, как серые глаза приблизились, и перестал видеть их лишь тогда, когда веки сами опустились и в следующий момент поцелуй обжёг губы. За одно то, что я так безумно счастлив, когда мужские губы ласкают меня, я буду вечно гореть в Аду.
Холод. Бледный, затуманенный взгляд. Грань между свирепостью монстра и отчаянно-мальчишеским упрямством. Нет. И он наклоняется снова. Снимает очки. В этом жесте для Германа больше эротизма, чем в раздвигающихся коленях дрожащего от робости невольника. Назови хоть одну причину, по которой я не должен впиться в тебя и заставить потерять сознание от удушения? Его качнуло на месте – хорошо, что сидел, не слабость, но голову откровенно повело. Ладонь легла на шею. Не сдавила, просто пальцы обняли изгиб, чтобы чувствовать, как под тонкой кожей скользит кадык. Жарко… Прикосновение длится вечность, но его мало – мало до ужалившей нутро боли. Губы приоткрылись, чтобы мягко сжать нижнюю губу Валина, оставляя на ней влагу слюны. Я хочу тебя. Хочу гораздо сильнее, но что мне сделать, чтобы ты больше не смог заставить себя отодвинуться… Губы шепчут, касаясь губ:
- Позволь мне остаться сегодня с тобой… Валин.

27

Слова. Сознание прояснятся мгновенно, трезвея, и происходящее уже не похоже на те сны, которые вторгались в его разум по ночам, живописуя откровенные подробности самых сильных желаний. Пульс колотящегося сердца  отдается в горячей ладони, прильнувшей к горлу. Он отстраняется, взгляд устремлен в лицо де Виля, брови гневно сведены вместе, стиснутые зубы обозначили рельеф челюстных мышц на скулах. Дыхание тяжелое, но не частое. Потеплевшие пальцы скользнули по груди, случайно задевая твердый сосок. Затем  выше, к мешающему вороту костюма. Но не коснулись лица, а проследовали за голову мужчины, стискивая деревянную перемычку спинки стула так, что та жалобно скрипнула. Слишком сильно искушение, его невозможно побороть, не удается скрыть.  И если бы в эту минуту жаркие руки Германа сомкнулись на его шее, он бы не сдвинулся с места, позволяя убить себя. Только этот человек мог заставить его потерять контроль, к скупому покою которого он так привык.
Все придется начать с начала, мы обречены на вечные муки, которые начнутся ее при жизни. Сегодня я буду с тобой, потому, что это уже может никогда не повториться.Вновь приблизился, качнувшись вперед, касаясь губами переносицы мужчины, улыбаясь едва заметно:
- Будь со мной. – Еще один поцелуй в уголок узких губ. – Рафаэль.
И снова прижался к горячему рту, на этот раз целуя смелее, чувствуя, как согреваются от чужого дыхания его  сухие губы. Разомкнул их, больше не сдерживая себя, углубляя поцелуй почти настойчиво, исследуя ровную линию зубов де Виля языком, проталкивая его в глубину горячего рта. Он слышал приглушенное биение собственного сердца, шорох рук об одежды, влажный звук, что совместно производят их рты при поцелуе, треск рвущегося воротника, который беспощадно сорвали его сильные руки.

28

Валин отодвинулся, и лишь чудовищным усилием воли Герман заставил себя не вонзить пальцы в алой перчатке в шею и не рвануть его на себя обратно. Ощутившая учащённый пульс ладонь слабо содрогнулась от усмирённого инстинкта. Любое отступление представлялось слабостью, но не с ним. Гнев, прорезавшийся в красивых чертах, и прояснившийся взгляд, воткнувшийся в обесцвеченную бирюзу глаз, вызвали ответную тень печальной улыбки, изогнувшей угол рта. Что могло вызвать его? Что угодно. Для Германа пробудившие раздражение причины было непостижимы, как и сам Валин. Разве можно за несколько фраз и жестов понять того, кто скрывался всю жизнь внутри себя, особенно если ты сам не свой от дикого трепета, сдавившего зашедшееся стуком сердце? Что с ними происходит? Может, это всё от грозы? Жуткая погода…
Невесомые прикосновения, похожие на опасение оставить свой след. Ногти незаметно стряхивают белую пудру, и если её стереть полностью, можно будет увидеть несколько царапин. А он всё смотрит, смотрит в лицо. Не может разгадать, что прячется за проблесками смятения. Твои ладони… они согрелись.
Собственные пальцы плавно переместились на плечо, впитывая тепло жёсткой ткани. Не задерживаясь, повели по рукаву к локтю, когда та скользнула за спину. Не обняв. Герман почувствовал, как стул качнуло вместе с ним, и отклонился в обратную сторону – к Валину. И принял с тихим выдохом нежный поцелуй, улыбнулся краями губ на следующий, чуть поворачивая и приподнимая голову. "Будь…" Похожий на притихшего на целую минуту хищника, едва ли не ластился, напряжённо вслушиваясь и надеясь, что не обманулся – нет, слышал. Так давно. Губы мягко раскрылись, настойчивость была встречена податливостью. Резцы разошлись, дали концу языка обвести их и не сомкнулись, когда поцелуй стал глубже и мужчина проглотил свой заглушённый полустон-полувздох. Рывок, дёрнувший за плечи. Ткань затрещала по швам. Герман выпрямился и поднялся со стула почти тут же, не позволив насытиться своей лаской, бёдрами прижался к столу и до боли стиснул пальцы на его краях, не спуская неподвижного светлого взгляда, пока скатывала лихорадочная жажда. Только тогда мужчина потянул с себя одну за другой длинные перчатки, надоевшие за ночь не меньше каблуков.

29

Сначала одна алая перчатка упала на пол, съежившись в бесформенный комок. Затем рядом оказалась и ее сестра. Теперь очередь Дьявола, и   он отдаляется, все еще близко, но этого недостаточно. Почти осязаемый мороз взгляда удерживает на расстоянии, не позволяя приблизиться. Почему я не могу просто обнять тебя?..
Он близко, поэтому Валин хорошо различает его черты, несмотря на то, что все еще держит очки в руке, и только чуть щурит слабые глаза, следя за коротким полетом перчатки, небрежно брошенной на пол. И в этом простом жесте улавливался контраст стоящих друг против друга мужчин. Валин вдруг вспомнил, как ему приходилось собирать за Германом разбросанные вещи,  который тот, словно змея сбрасывающая кожу, оставлял позади, решая переодеться. Как он качал головой, шутливо коря де Виля за то, что горничным приходиться столько времени тратить, что бы приводить в  порядок его туалеты.  Но с пришествием лет подобное обращение стерлось  из их, все еще дружеских взаимоотношений.
И потеплевшие от поцелуя губы де Реналя, улыбнулись, когда взору открылись наконец,  все это время скрытые в плену алого атласа, кисти рук. Он бы не смог сказать, что ему больше хотелось целовать  уста Дьявола или ласкать губами его ладони. Валин желал просто касаться его кожи. Это же так просто. Но именно в простоте заключалась вся возможная сложность. Его изголодавшееся нутро, дичало от самого невесомого прикосновения этого мужчины.
Ты может оттолкнуть меня, но подари мне несколько минут взамен.
Новое прикосновение к горячим пальцам, сейчас, когда стянуты надоевшие перчатки,  еще явственней обжигающим. Несколько мучительных секунд  он просто держит ладонь, затем поднимает руку де Виля, одновременно склоняясь к ней, прижимается лицом к тыльной стороне ладони, не целуя, а  касаясь гладкостью выбритой щеки, аккуратно сжимая пальцами  запястье мужчины, вдыхая запах его рук, еще хранивших следы красных перчаток.

Отредактировано Валин (2009-10-04 03:51:04)

30

Они обе падают на пол, похожие на алых ленточных червей. В любом другом случае мужчина воспользовался бы своими перчатками, чтобы надёжно соединить стоящему напротив партнёру кисти за спиной и вынудить принимать ласки без права касаться себя самого. Да, не любил до дрожи. Мог ударить рефлекторно, лишь ощутив, как дотрагиваются до затылка или со спины обвивают руками торс.
Но тогда почему этого так хотелось от того, кто сейчас смотрел на него и забирал ладонь, чтобы прильнуть к ней гладкой щекой? Того, кто, застыв со склонённой головой, вдыхал запах кожи? И снова странная щемящая нежность. Зачем, Валин?.. Другой бы на его месте уже рвал платье и пытался залезть языком через рот в желудок.
- Валин?..
Голос приглушен. О чём он хотел спросить? Герман и сам не знал. Может, хотел вывести себя из нахлынувшего оцепенения. Только что был гнев, а теперь невыразимая бережность. Ладонь выскользнула из потеплевшей руки. Также, тыльной стороной, чуть согнутые пальцы неторопливо повели по груди, коснулись пластинками ногтей плотной ткани и нескольких матерчатых пуговиц. Герман опустил на них задумчивый взгляд и невольно улыбнулся краями губ, не пробуя даже сосчитать, сколько на сутане близко прошитых друг к другу петель. Интересно, пошёл бы де Реналю какой-нибудь иной наряд в большей степени, чем костюм священника? Святотатство? Насмешка над моралью? Символическое воплощение своего внутреннего «Я»? Фанатичная преданность своей «религии»? Как бы там ни было, в сознании такого человека, как де Виль, образ вызывал оглушительно непристойные фантазии, которые, казалось бы, не должен был навевать лишённый вычурности наряд. Святой отец и Отец пороков…
Герман нагнулся ближе и коснулся очков. Потянул их к себе, вскинув взгляд от губ к глазам, всмотрелся, вновь убедившись, что без стёкол те выглядят больше.
- Это я возьму. Пусть полежат здесь, - тихо произнёс он, после чего обернулся и отложил очки на стол подальше от себя, чтобы случайно не смахнуть. В следующие мгновения Валин оказался в объятьях. Герман шагнул к нему и мимо, выпуская торс, но перехватывая ладонь. Горячий, мимолётный поцелуй не дал губам остыть и забыть хмельной привкус. Он повлёк за собой, спасаясь от яркого света. В узкий коридор, а оттуда – в спальную, где только дальние вспышки молний разгоняли сумрак.

31

Его голос, произносящий имя. Просто имя, без вежливых обращений «господин» или «мсье», заставил дрогнуть веки, мягко кольнувшие кожу жесткими ресницами. Когда жаркая ладонь медленно выскользнула из его рук, не сразу выпрямился. Затем поднял на мужчину рассеянный взгляд, опьяненный краткими мгновениями близости с ним, запахом его кожи. Он страдал, от того, что все то, лежащее на дне его сознания темным осадком, сейчас взбудоражено этим человеком.
Он испытывал болезненное плотское влечение и почти непреодолимое желание просто касаться его, стоя рядом,  и обе эти резко возникнувшие потребности были настолько сильны, что его мысли буквально рвались на части, не в силах принять сторону ни одного из желаний, сквозивших в серых глазах, сливаясь в едва различимое выражение страдания на его лице.
И единственное, что сейчас понимал Валин – это то, что он проиграл, не в силах противостоять искушению, томившему его столько лет. И сейчас он в своем кабинете, с бесстыдно обнаженными эмоциями, не может принять решения относительно того, что ему делать дальше, не может  и отступить. И все, о чем он может помышлять  – это снова коснуться руки де Виля и не отпускать ее чуть дольше. Он готов просить об этом, почти умолять. Но губы плотно сжаты, чтобы не выпустить с выдохом слова. Де Реналь уже давно не молод, и он совсем не похож на тех мальчиков, которые бывали в комнатах Германа, заполняя сладострастием темные вечера. И если происходящее жестокая шутка, и де Виль сейчас уйдет, покинет кабинет, рассмеявшись ему в лицо -  то сможет вынести это, он останется здесь, как и прежде,  в замке, с ним.
Горячие пальцы забирают очки из его руки, откладывают на стол. Тихий шелест голоса, заставляет очнуться и кивнуть. А затем мысли снова теряются, как и слова, когда Герман обнимает его, подавшись вперед. Внезапное тепло. Снова так мучительно близко. И Валин аккуратно обнимает в ответ, бережно касаясь ладонями его лопаток. Закрывает глаза, когда  короткий поцелуй обжигает губы. Нет, нет, еще немного… Но Герман отстраняется, берет его за руку и увлекает за собой в темноту коридора, ведущего в спальную комнату. И де Реналь идет за ним, вглядываясь в сумрак, сливающийся с чернотой сутаны.
В его спальне никогда не было никого, кроме помощника и горничной, неизменно приходившей сюда, что бы смахнуть пыль с немногочисленной мебели и освежить комнаты быстрой несложной уборкой, так как Валин всегда сам заправлял свою постель, и в его спальне, в отличие от кабинета, никогда не было беспорядка. Кроме него самого, никто никогда не спал в большой мягкой постели.
Де Виль остановился, не выпуская руки Валина, который, сперва тоже прервал шаг, затем все же приблизился, вновь вставая перед мужчиной, чуть улыбнулся, без волнения глядя на него, желая снова обнять. Но решился лишь на то, что бы медленно снять с него корсет, сосредоточенно глядя, как пальцы   неторопливо развязывают уже ослабленную шнуровку.

Отредактировано Валин (2009-10-04 23:18:18)

32

Он не увидел ничего, кроме угла окна и края постели. Обстановка помнилась смутно. Приглушённо простучали каблуки по натёртому паркету. Свет остался в той, другой комнате, затерявшись в узком переходе. Здесь почти темно. Тихо. Ещё жжётся прикосновение к закрытым корсетом лопаткам, губы высыхают от жара. Герман чувствует острый, влекущий запах. Он понимает – это его собственный. Плёнка высохшей испарины на висках, выступавшей, когда Маска склонялась, чтобы вручить кольцо. Лёгкая щекотка от пота в пояснице. Сними. Сними всё… Корсет вшит по нижнему краю в юбку, и избавиться от него будет не так просто.
- Я хочу слышать твой голос… что угодно, Валин.
Слова, падающие в серо-чёрной тишине. Низкий, тихий голос. Говори всё, что хочешь, но только говори. Я хочу слышать. Моё имя... Стоит только смугловатым пальцам распустить тугую шёлковую шнуровку до конца, как корсет расходится, будто треснувший жестяной панцирь, и в его проёме светится белизной торс, по рельефу которого разбегаются полутени от неровного дыхания. Отчётливо виднеются тёмные ореолы сосков. Буфы немного сползают, постепенно обнажая широкие плечи.
Желания состязаются в нём с одинаковой силой, но ведь сделать можно только что-то одно. Отступить и раздеваться, вглядываясь в едва различимые черты. Медленно снимать сапоги и чулки, и затем – платье. Или протянуть руку и начать пересчитывать пальцами пуговицы, с мучительной неторопливостью выдавливая их сверху вниз. Все, до единой. Или отойти и сказать – Разденься. Сам. Полностью. И наблюдать, сгорая в вожделении. Чтобы поверить, что под аскетическим одеянием не пустота, а тело, способное изнывать от лютой страсти. Герман хотел слышать стук сердца. Исцеловать всю кожу и не оставить ни одного пропущенного дюйма, к которому не припали бы ласкающие губы. Он знал – может не удержать. Сдавит в объятьях, стиснет резцы на сосках и шее, оставит борозды царапин по всему торсу и бёдрам и наливающиеся пятна синяков. Он хотел до бреда. Что же с того. Имел право хотя бы хотеть, делая шаг ближе в полумраке спальной и гибко, словно хлыст, прижимаясь к Валину и соединяя свои ладони на поясе, чтобы повести ими выше, складками сминая ткань. Сдержаться и теперь?.. Едва заметный наклон головы к плечу. Дыхание скользит от щеки к губам. Собственные приоткрываются, чтобы можно было дотронуться концом языка до чувственной, горьковатой от вкуса табака линии, мягко и медленно лизнуть, испытывая жажду впиться так, чтобы стукнулись резцы, и ласкать, ласкать, пока не задохнётся и не начнёт проситься на волю, вырываясь из объятий обезумевшей от голода химеры. Проклятье. Так хорошо, что я готов сбежать… Ниже. Долгий поцелуй приходится на край скулы. И снова к губам, чтобы примкнуть своими, дрожащими от волнения.

33

В полумраке белеющий торс кажется таким ярким, и в тоже время призрачным, словно все происходящее – наркотическая галлюцинация. Но Герман шагнул навстречу,  развеяв сомнения теплотой объятий. Как хочется выбраться из одежд, что бы кожей прижаться к коже, ощутить острее, еще явственнее, чем сейчас. Тепло волнами расходилось по телу от прикасавшихся к его лицу губ. Такое блаженство и в то же время бешенное желание. Острый, бархатистый язык скользнул по губам, Валин почувствовал, как внутри у него словно разворачивается тугая пружина, напряжение закаменело в мышцах. Его собственные руки касаются рельефного торса. Провел ладонью вверх по прессу к груди, затем к плечу, сжимая пальцами пышный рукав, потянул его вниз, освободив сперва одну, а затем и второю руку. Не торопится, заставляет себя действовать медленно, с наслаждением глядя на каждый дюйм оголявшейся кожи. Он мог бы сорвать с Германа карнавальный костюм, рвать его на алые клочья. Но он слишком долго ждал этого, что бы осквернить сейчас суетностью их близость.
Столько лет ждал, и сейчас потерплю еще минуту… Как же ты красив…
Губы Валина, касаясь короткими, но чувственными поцелуями, медленно спустились вниз по его подбородку, по изгибу горла, чувствуя пульсацию артерии под белизной кожи, во впадину ключицы.
- Герман... - Во рту пересохло от сильнейшей жажды, иссушающей страсти. – Я мечтал о тебе…
Еще несколько застежек корсета расстегнуты, и пышная юбка, пузырясь легкими тканями, опустилась вниз. Сапоги, чулки и плотно облегающее белье. Валин шумно выдохнул, торопливо поднимая взгляд к лицу де Виля, хотел что-то сказать, но его губы лишь беззвучно дрогнули. Никогда в своей жизни он не испытывал такого напряжения тела и разума.
Сейчас нужно взять себя в руки, сжать всю оставшуюся волю в кулак, что бы не наброситься на него. Смотрит в глаза. Пальцы расстегивают сутану. Сначала распахнулся ворот, затем взору открылась широкая грудь. Несколько пуговиц отлетело в сторону, стуча по полу. Когда торс стал виден полностью, чуть свел плечи за спиной, стягивая рукава, позволяя сутане упасть на пол, даже не расстегнув ее до конца. В любой другой ситуации педантичность не позволила бы ему небрежно бросить одежду, но сейчас все его мысли занимал лишь стоящий напротив мужчина.

34

Прерывистый выдох в губы и невидимая хмельная улыбка, когда пресс сжимается и твердеет от касаний. Объятья не расцепляются, пока ладони стягивают пышные рукава и прохлада лижет оголённые плечи, шею, лопатки. Герман испытывает неимоверное облегчение просто от того, что избавляется от тесного костюма. Потом можно опустить руки и смотреть в лицо, сожалея о том, что темнота прячет дымчатый серый взгляд. Ты очень нежен… Губы близко. Веки закрываются. Мужчина чуть приподнял голову, выдохнул шумно и сглотнул, затрепетав от череды поцелуев. Горло. Ключицы. Он чувствует аромат волос. Судорога заставила плечи приподняться, вздрогнуть самого и взяться за крепкое предплечье, когда шёлк и тафта воздушными складками легли вокруг ног. Улыбка на немое движение губ.
- Валин…
Тихий-тихий шёпот. Кажется, твоё имя я сегодня произнесу больше раз, чем за все прошедшие годы.
- Зачем же так долго?
Боялся, я откажу? Посмеюсь над тобой? Я мог бы. Тогда, когда ты ещё приходил в негодование, видя, как я разбрасываю одежду. Мне просто доставляло удовольствие наблюдать, как ты всё собираешь. И остаёшься за закрывшейся дверью. Всегда такой спокойный. Мне хотелось дождаться, когда ты почувствуешь, что больше не обязан отнимать работу у других. Перестанешь беспокоиться о тряпках, шагнёшь за дверь и закроешь с той же стороны, что и я, выкинув из моей постели очередного любовника или раба. А когда это случилось, мы стали уже другими, правда?.. Наши привычки срослись с нашими костями и стали называться «гордостью».
А дальше всё, как во сне. Дивная скрытая грация. Шорох ткани. Неосторожный рывок и дробное глухое перестукивание отлетевших пуговиц. Взгляд возвращается к торсу, и в груди разрастается сладкое жжение. Нечестно было скрывать от меня столько времени своё тело.
- Позволь мне…
Второй раз за ночь он попросил. Склонился, руками коснулся локтей и столкнул рукава почти снятой сутаны. Всё ужасно медленно. Герман не говорит, как ему нравится дотрагиваться до кистей, держать их в своих ладонях, согревать, гладить подушечками, чувствуя пульсирующие нити вен, саму жизнь, бьющую под тонкой, не обласканной солнцем кожей. Прочь, обман. Пропадите вы пропадом, лицедейские маски. Валин почти без одежды. Невероятная картина, которой он не позволил себе любоваться при ярком свете, чтобы не задохнуться от желания. Хочется спрашивать каждую минуту - можно погладить? Можно поцеловать? Пальцы повели невесомо по линии ремня от поясницы к пряжке, чуть цепляясь за петли, в которые он был продет. Погладить широкие, разведённые плечи, рельефный торс, тщательно обойдя соски так, чтобы ненароком не задеть. Позже. Жаркая, как пекло, ладонь на прессе. И опять вверх, до ключиц, линии шеи. Они словно рисуют друг друга. Лепят из глины, обводя всё, до чего решались дотянуться. И повторять это можно сколько угодно раз, ощущая, как давит в напряжённых, перекатывающихся мускулах неизлитое томление. Тыльной стороной пальцев по изгибу шеи. Теперь можно?.. Германа качнуло вперёд как будто и не по своей воле. Толкнуло, когда он, придержав ладонью за шею, с другой стороны впился в неё горячо, не сжимая зубами, но сильно, и оставил широкий след языком, чтобы хрипло шепнуть на ухо:
- Ты сводишь меня с ума…
Как часто он говорил эти слова, и только теперь осознал: сумасшествие – это когда ты теряешь себя самого, готов забыться, так тебе хорошо, раствориться в кипящем блаженстве.

35

Неразличимые в полумраке глаза Валина были полны  желания, зрачки невероятно расширены.
Почему? Он не мог ответить, потому, что не знал ответа. Просто он был таким. Когда ему приходилось принимать участие в конной охоте, он всегда отставал, не испытывая азарта погони. И его лошадь лениво брела вперед, не спеша присоединиться к основной группе. Но он мог смотреть на самое жестокое убийство без отвращения и жалости. Он коллекционировал церковные книги, но сам не носил креста и не был крещен. Он знал молитвы, но не бывал на службах, вообще не ходил в церковь. Он много читал, но у него не было любимых писателей. Может быть именно поэтому он желал быть рядом с Германом, в котором пылала, казалось, сама жизнь.
- Да.. – Шепчет  он, и горячие руки касаются его живота, от этого прикосновения какое-то незнакомое тепло сочится по его внутренностям будто алкоголь. Только этот алкоголь не притупляет ощущения, а, напротив, обостряет их. И чем выше ладонь к груди, тем труднее наполнить воздухом легкие, сделать вдох. Его руки касаются кончиками пальцев плеча и шеи стоящего напротив мужчины, скользят по боку, минуя рельеф ребер и мышц пресса, останавливаясь на чуть выступающей тазобедренной кости, легко сжимая ее пальцами.
Когда Герман впился поцелуем в шею, прижимаясь к нему жаром своего тела, Валин чуть не подавился слюной, его разум растворялся в удовольствии. Он прерывисто выдохнул, почти застонал.  Так хорошо, что почти больно.
- Рафаэль… – Снова произносит это имя, не отдавая себе отчета, по телу пошла тугая короткая судорога. Глаза дикостью блестят в темноте, но движения по-прежнему неторопливы. Шагнул в сторону постели, все еще обнимая мужчину. Но не повалился на мягкие покрывала. Медленно садясь на край кровати, целовал грудь Германа, его живот, стараясь при этом смотреть вверх, в его лицо. Затем отстранился, часто и тяжело дыша, опустил глаза на шнуровку сапог, вцепился в нее напряженными пальцами. Сначала один, затем второй сапог были расшнурованы, и Герман мог просто вышагнуть из них. Валин замер на несколько мгновений, а затем подался вперед, обнимая бедра мужчины, прижимаясь лбом к его паху.
- Не могу больше… - Выдохнул он, бессильно зажмурив глаза, словно оправдываясь за этот жест.  Герман возбуждал его до физической боли, скручивающей что-то внутри в крепкий узел. Он не мог вспомнить, когда в последний раз у него была такая эрекция, почти забыл, каково это.

36

На торсе пылает огненный узор, выведенный скользящей рукою, мышцы деревенеют, лишь ощутив жёсткую хватку, колкий озноб пронизывает спину. Ладонью по кромке скулы и фигурному виску. Пальцы разошлись, обнимая край лица и не касаясь уха. Дыхание тяжёлое, кожа словно тает под губами разогретым воском. Хочется целовать снова и снова, не имея сил оторваться. Приоткрытые губы повели по щеке. Чутко прислушивается. Шумный выдох. В ответ объятья теснее. Его второе имя – настоящее имя. И улыбка расцветает в краях рта. Чуть отодвинулся, чтобы взглянуть в распахнутые глаза и уловить недобрый, тянущий к себе блеск. Отсветы из коридора серебрят искрами тёмную радужку. Дуги чёрных ресниц, разлёт бровей без всегдашней хмурости. На миг хочется вдруг просто прижаться, закрыв глаза и обняв, положить голову на плечо, облегчённо выдохнуть. Сегодня ты со мной. Мне это так необходимо.
Герман… Рафаэль покорно шагнул следом, не желая лишаться тёплых объятий. Так и замер у постели, видя, как Валин садится. Шаг навстречу. Между разведённых колен, и так близко, что, опускаясь, друг юности исцеловывает весь торс, заставляя забывать, как дышать, и плыть где-то на грани эйфории и муки. Влажные от слюны следы остаются поверх вертикальных борозд, исчертивших и пресс, и бока. На спине точно такие же уродливые царапины. Пройдёт. Валин словно и не замечает, вынуждая закусывать с внутренней стороны нижнюю губу и плотно прижимать её к верхней в безуспешной попытке подавить обнажающий смятение трепет. Как ты мог столько терпеть?
Ладони бережно легли на плечи, сжали их, когда послышался шорох шнуровки и тиски сапог ослабели. Дрожь острого наслаждения прошила от ступней к бёдрам, когда Герман сбросил с себя поочерёдно обувь и натёртые до покраснений ступни стали на прохладный паркет. Непривычно. Он поджал пальцы, чтобы нехитрой зарядкой восстановить нормальное кровообращение. Оказывается, танцы даром не прошли. Хозяин клятвенно пообещал себе ещё как минимум год не влезать в женскую обувь, потому что теперь он с трудом стоял, втайне радуясь тому, что держится за Реналя. Тот иногда замирал время от времени, как будто мгновения колебался перед следующим движением, словом. Герман не торопил, давал и себе передышки, чтобы осознать невозможность происходящего. Невозможность – но не нелепость. Почти всё возвращалось на свои места.
Мягкий толчок оборвал бурное течение мыслей, в голове на минуту стало пусто, когда он понял, что Валин упирается лбом в пах. Дыхание застряло в груди, Герман даже не смог ничего сначала сказать, лишь после паузы слабо прошелестел:
- Валин…
Смесь самых противоречивых чувств в пяти буквах. Язык прилип к гортани. Мужчина неразборчиво выдохнул. Недолго он выносил пытку, сменив её тем, что соскользнул к полу, упёрся в полированное дерево коленом и запустил ладони под нижние края брюк, чтобы погладить икры перед тем, как начать стягивать туфли.

37

Герман чуть отстранился, опускаясь вниз, выводя из болезненного оцепенения прикосновением горячих пальцев к голени. Холод пробрался через открытое окно кабинета сюда, но Валин согрет  жаром мужчины, снимающего с него обувь. Теперь уже он кладет ладони на плечи де Виля, словно опасаясь, что если не дотрагиваться, мужчина исчезнет, раствориться в полумраке,  сотканный из опиумного дыма. Сначала ботинки, а затем и носки отброшены подальше от кровати.
- Пожалуйста, ближе.. будь ближе..
Теперь он наклоняется, обнимая Германа, касаясь его губам своими в коротком поцелуе, ведет головой вбок, прижимается щекой к его горячей щеке, жадно вдыхая запах его волос. Тянет его к себе, обнимая крепче, отклоняясь назад, ложась на кровать вместе с ним, рядом. Не отпуская.
Так приятно лежать подле него, обнимая, медленно поглаживать ладонью спину, закрыв глаза, касаться пальцами ног его ступни, ощущая крупную сетку чулок, улыбаться, слыша дыхание. Валин понимал, что ему нужно только это, просто быть рядом с ним, и если бы его тело не изнывало от плотского желания – он мог бы провести так всю ночь: бережно целуя, исследуя  все выступы и впадинки его тела, ни на секунду не отпуская.
- Так хорошо с тобой. – Произносит, не открывая глаз, приближая свое лицо к нему, вновь целуя узкие губы, легко отстраняясь, что бы глотнуть воздуха, и снова целовать, но уже  приподнявшись на локте, другой рукой скользя по твердым грудным мышцам, остановить ладонь слева,  большим пальцем придавить твердую бусинку соска, обвести вокруг. И не давать прервать поцелуя, отдавая свое дыхание, взамен получая его жаркие выдохи.  Ощущать телом тепло другого человека, перенимать его дрожь, разделять влечение.
Это не похоже на реальность, но это они. И для Валина исчезает все за пределами этой постели:
- Все мои мысли только о тебе, Рафаэль… - Горячо шепчет он в приоткрытые губы.
Пусть будет только  эта ночь, я запомню навсегда твое тепло. Его хватит, что бы согревать меня всегда, и даже мое мертвое тело в гробу будет хранить его.

Отредактировано Валин (2009-10-05 21:03:35)

38

Обувь исчезла, вслед за ней - неторопливо снятые носки. Горячий бархат прикосновений к лодыжкам, ладони мягко обвели по очереди сначала правую ступню, потом левую до кончиков пальцев. Руки заскользили вверх, к коленям, нажали на них, чтобы можно было опереться и, выгибаясь, приподняться на шёпот «ближе… ближе…» Встретиться губами с губами Валина, слушая его сбивчивые слова и неровное дыхание. Герман вдыхал его нежность, страсть, от которой тряслись пальцы, и почти с ужасом осознавал, что это за чувство, которое владело его другом. Он знал, сколько и чего можно было наговорить в порыве возбуждения, но от доверительных жестов больно зажимало сорвавшееся с ровного ритма сердце, когда щека прильнула к щеке, когда собственные губы дотронулись до шеи, покрывая её краткими жалящими поцелуями.
Герман поддался давлению и склонился на постель, со вздохом поворачиваясь на спину и прикрывая глаза. Прохлада белья шёлково обняла спину и плечи. Кровать оказалась достаточно просторной, чтобы на ней можно было вытянуться в полный рост. Мужчина улыбнулся краями рта, помня, что тот одинаков. Он походил на заигравшегося хищника, который разомлел на простынях, зарылся в них и застыл на какое-то время, в темноте согревая того, кто лежал с ним рядом. Было слышно, как коротко тихо выдохнул ласковый хриплый смешок, изогнувшись под гладящей ладонью и прижав пылающую скулу к подушке, когда ступни Валина обожгли собственные, всё ещё затянутые в мешающие чулки.
Неторопливый, словно ленивый поворот со спины на бок, руку под голову мужчины и целовать, целовать… улыбаясь едва-едва жаркому шёпоту. Мешать ему, прерывая слова влажным звуком откровенной ласки, пока вовсе не заставил замолчать и не очутился на лопатках. Жёсткие пальцы обняли за шею сзади, не сдавливая, но побуждая  приблизиться и дышать рот в рот. Потом же самому пришлось вырываться, запрокидывая голову и хватая разогревшийся воздух, будто утопающему, - подушечка пальца прошлась по соску.
- Жарко…
Дрожит, отстранённо пытаясь понять, хотелось бы ему знать, что это за мысли. Он был уверен, что знает, если хорошо знал себя. Как широка эта постель? Я надеюсь, мы не свалимся… Он столкнул Валина, перекатив через себя, проворно перевернулся, нависая над ним и придерживая голову рукой, чтобы тут же впиться в губы с жадностью вампира, размокнуть их своим языком вместе с резцами и погрузиться в рот. Только теперь он разрешил себе совершить это и упиваться горьковатой слюной, глубоко вталкивая язык, чтобы чувствовать, как мужчина под ним задыхается. Пальцы зарылись в волосы, смяли густые вороновы пряди. Не царапая, провели по линии шеи и кадыку. Вниз, чтобы лечь на пресс и гладить с нажимом, слегка проталкивая подушечки под линию ремня.

39

Резкие прикосновения. Невозможно дышать. Горячий и скользкий, юркий язык толкается в рот, и нужно несколько секунд, что бы привыкнуть к его текстуре и массе, а затем можно отвечать, ласкать своим и всасывать еще глубже, осторожно, чтобы не сомкнуть с силой челюсти. Брови сосредоточенно сошлись на переносице.  Губы чуть улыбнулись в поцелуе.  Я снова упустил тебя, Рафаэль... И все слова стираются из сознания, вместе с мыслями, все чувства, кроме одного – желания – притупляются. 
Валин всегда говорил то, что думал, либо не говорил вообще. Безразличие истребляет стыд. Ему всегда было все равно, какие выводы сделают для себя люди. Еще минута, быть может, изменила бы многое в нем, но Дьявол мягко толкнул его, нависая сверху, впиваясь поцелуем в его рот, и страсть в сером взгляде безжалостно сожгла все остальное, заполняя этим бушующим пламенем воцарившуюся пустоту. Пальцы Германа со жгущим нажимом скользят вниз, к ремню брюк, они не царапают кожу, но оставленные ими невидимые полосы горят. Мышцы сводит в напряжении. Воздуха отчаянно не хватает, но Валин не отталкивает от себя этого хищника, не играет в жертву, одной рукой держа его плечо, не давая отстраниться и ему, другой ведет вдоль позвоночника, запоминая ладонью ощущение текстуры его кожи, по пояснице, к облегающему кожаному белью, которого не касается, вновь возвращая руку вверх, к лопаткам. Отрываясь от губ, целуя подбородок, горло, но не как раньше, теперь нажимая, прихватывая губами солоноватую кожу, проводя по ней языком. Больше не обнимает. Только кладет теплые ладони на бедра мужчины, проводит вниз, подцепляя  пальцами чулки, стягивая их к коленям, а затем приподнялся, от чего крепкие  мышцы шеи резко проступили под смуглой кожей, стянул их вовсе, но не отшвырнул в сторону, а оставил тут же на посели.
Герман пробудил в нем чудовище, которое дремало столько лет, а сейчас, потревоженное неосторожным жестом, проснулось, зашевелив паучьими лапами в его опустевшем сознании. Его руки напряженно дрожат, но не от страсти, а от того, что сдерживающие их проблески разума, не позволяют вцепиться в шею того, с кем только что был так невозможно близок. Дикость в глазах становится жесткой. Но Валин не произносит больше ни слова, его дрожащие пальцы сжимают складки одеяла, А губы вновь  впиваются в губы, но жестко, с силой, скрипнув резцами, кусают сильно. Металлический вкус крови на языке.

40

Он знает, назавтра останутся метки. От того, как губы посасывают шею, обхватывают прыгнувший от глотка кадык, Герман зажмуривается с поднятой головой, лишаясь дыхания, раскрывает губы в немом стоне. Его словно парализует, когда пальцы подхватывают чулки, сдёргивают их коленям и ниже, пока ступни не коснулись одеяла, больше не ощущая раздражающего переплетения жёстких нитей.
Герман потерял чувство, кто теперь сверху, и лишь вспышка боли заставила мужчину встряхнуться от опаляющего забытья. Последовал короткий стон в губы, пальцы стиснулись, обхватив пряжку ремня, металл охолодил кожу. Он не укусил в ответ. Приподнялся, судорожно вздыхая. С приоткрытых губ закапало горячим на смугловатый подбородок. Торопливо слизал кровь, сглотнул, закрыв веки и, словно пьяный, качнулся, неловко поведя рукой по глазам, будто сгоняя морок. Нет. Мокрый от испарины и горячий, приподнялся, став на локоть, взъерошил волосы. Минуты – было видно – он колеблется, потом хрипло выдохнул, отняв запястье от саднящих тонких губ:
- Обними меня, Валин…
Что-то происходило глубоко внутри этого человека. Рождалось, надламывалось, умирало и снова, снова, всё волнами поднимались в сознании новые и новые всходы сомнений, надежд, страхов и желаний. Сотни оттенков удовольствия, печали, радости. Яростная жестокость и наслаждение. Они на миг одолели им, Герман впился рукой в лоснящееся смугловатое предплечье, держал, опасаясь, что его закружит и увлечёт в гигантский, липкий, душный поток черноты. Душа заметалась в нём, словно лёгкий челнок. Прости… Ладонь к ладони. Пальцы сплелись с пальцами, крепко сжимая их. В груди сдавило от безысходности. На внутренней стороне век горел тревожный взгляд серых глаз. Воспоминания поплыли чередой, он заставил себя отвлечься от призрачного облака крошечных алых меченосцев, беззвучно растаявших в сумраке спальной. Тишина. Мужчина медленно поднялся и сел на постели, скрестив ноги, закрыл лицо ладонью. Мне тоже трудно с этим справиться, Валин, прости. Дай мне немного времени… Прошли ещё минуты. Герман тихо обернулся.
- Поцелуй меня… - шёпотом сквозь шелест укрывшего замок дождя.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Апартаменты VIP-гостей » Покои господина де Реналя