Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Кабинет

Сообщений 1 страница 20 из 69

1

http://i28.tinypic.com/21bk7dx.jpg

2

Холл и общие залы » Барная комната

Конечно, Филипп не собирался рыскать по покоям хозяина или врываться к нему в спальню, что бы сообщить о ждущем его госте. Это был не конец света, а значит могли и подождать. Но камердинер (который в очередной раз мысленно упрекнул себя, что взял на себя лишние обязанности дворецкого) был так же не уверен, что господин де Виль не освободился. Пару секунд Филипп потоптался на пороге кабинета, прежде чем тихо постучать. Да-да, именно тихо - если Герман в кабинете, он услышит, если в спальне - то и не надо это слышать.
Никто не ответил и Филипп позволил себе открыть тяжелые двери и зайти в помещение, прислушиваясь, что там и как. Он простоял так, наверное, не меньше трех минут, прежде чем все так же тихо выйти в корридор и закрыть двери. Герман был занят и, конечно же, тревожить его не стоило. Филипп мог бы остаться здесь и банально караулить, что бы сразу обо всем сообщить, но гостья велела возвращаться к ней. Было бы некрасиво, если Герман так и не узнает об ожидании, так что Филипп выловил очередного слугу, вытиравшего пыль в коридоре, и велел уже ему караулить, когда раб или сам хозяин покинут комнаты, и, собственно, рассказать о прибытии мадам Самерс, которая ожидает его в Барной комнате.
Филипп подозревал, что ждать прийдется очень долго, но ничего поделать не мог.

Холл и общие залы » Барная комната

3

> Начало игры

Не успел Габриэль оглядеться, старательно убеждая себя в том, что все «Это» с ним уже было, и новый дом (именно дом) будет ничуть не хуже старого, как на его плечо осторожно и ласково легла чья-то ладонь. Миловидный молодой человек быстро сообщил, что невольника желает видеть владелец поместья, указал рукой куда-то вглубь темного коридора, приглашая следовать за собой. Сердце неприятно сжалось, билось через силу, будто нарочно пропуская удары, давясь похолодевшей кровью. Это не страх, нет. Слишком много пространства, стишком темно, неуютно, холодно. Даже узкий холл кажется невероятно огромным, стены будто разбегаются, стараясь подчеркнуть ничтожность двух неспешно шагающих фигур. 
- Прошу Вас ждать здесь, – как-то слишком ласково, почти мурлыча в спину. Габриэль обернулся, почтительно кивнул уже закрывшейся тяжелой двери. Он застыл на месте, тут же заложив руки за спину, вытянулся струной, вскинул голову – правильное положение помогает чувствовать себя увереннее. Медленно обвел взглядом просторное помещение, слегка прищурив глаза.
Тихая и холодная полутьма, разбавленная тусклым светом ламп, успокаивала, как родного принимала в свои объятья. Невольник сделал несколько шагов, остановившись возле стола. Руки за спиной сцеплены в замок, только так можно бороться с желанием коснуться предметов в этой комнате. Высокие окна, сквозь которые за кабинетом следит недобрая и слишком темная ночь, стучит холодным ветром и, кажется, нарочно колышет мягкие тени.   Легкие узорчатые шторы; высокие, старинные, уставленные книгами шкафы; причудливой формы мягкий диван – все это как нельзя лучше оттенялось теплым бардовым светом ламп. Комната словно дышала, жила в своем изысканном уюте, оставаясь пугающе холодной, неприветливой. 
Интересно, знал ли Он, как именно обставить свой кабинет, или полностью доверился вкусу дорогостоящих дизайнеров? Уютно ли Ему здесь?
Габриэль слегка склонил голову к плечу. Сердце не унималось – странная шутка утомленного дорогой тела, только и всего. Бояться нечего, все это уже было. Не страшно. Сосредоточенный, бесстрастный взгляд скользнул по пустым белым рамам на стене. Кончики пальцем неприятно закололо. Как странно выглядит эта пустота… Декор, не более, но, все же, неуютно, от стен под рамами будто веяло холодом. Захотелось прикоснуться, убедиться в том, что эти слепые картины всего лишь холодный камень под витиеватым рисунком обоев.
Габриэль прислушался – так тихо, что хочется кричать. Он мог поклясться, что слышал музыку в коридорах, по пути сюда. Но, теперь, только тишина. Несколько шагов вокруг стола…
Должно быть здесь хорошо думается о чем-то важном. Ничто не отвлекает.
Еще пара шагов, и невольник остановился возле стены, пытливо изучая изящную белую раму. Рука уверенно потянулась к темному рисунку.
Пусто. Совершенно точно пусто.

4

Покои господина де Реналя

Весь день проведя в заботах, в густом горячем коктейле дорогостоящих запахов, взволнованных и бесстрастных лиц, крепких рукопожатий и осторожных улыбок, звона инструментов и посуды, солнечном сиянии вездесущих ламп и неизбежных важных разговоров, которые возникали будто между прочим, де Виль предпочёл исчезнуть, когда законы Карнавала вновь вступили в свои права и в полночь в бальной зале началось театрализованное  представление Кровавой парижской свадьбы, участники которой по такому случаю с ритуальной жестокостью, разжёгшей похоть и веселье приглашённых, в процессе игры лишили жизни нескольких приговорённых к казни рабов, чтобы их криками венчать будущих избранников разнузданного празднества – Жениха и Невесту Сатаны.
Около часа Герман отдыхал в спокойствии, разделив своё уединение с мальчиком-слугой, золотоволосым и голубоглазым, вся обязанность которого состояла в том, чтобы старательно читать своим ясным мелодичным голоском отрывки из старой книги, аккуратно разложенной на его угловатых коленках, пока хозяин с бесконечной отрешённостью в глазах наблюдал за племенем в камине. И потом, когда он возвращался в свои покои, в голове ещё отдавалось тихо, по-детски нескладно «...праведный человек… буйным гневом бушует в пустыне, там, где ночью охотятся... охотятся львы…»
Мужчина бесшумно зашёл в сумеречное помещение и остановился, найдя взглядом гостя. В кабинет лилось сухое ровное тепло, но откуда – неясно. За деревянными стенными панелями и неподвижными, укрытыми сумраком занавесями, пышная барочная роскошь которых напоминало обрамление старинной оперной сцены, - только замшелая каменная кладка, впитавшая пыль нескольких столетий. И никаких отопительных приборов. О наглухо закрытые окна за подобранными шнурами портьерами бился шальными порывами сырой осенний ветер. Стёкла и чугунные решётчатые перекрытия, густо обвитые лианами плюща, чуть слышно потрескивали, сияющий обрубок луны то и дело выглядывал из-за массы фиолетово-серых облаков, стелившихся так низко, что казалось, будто их клочковатое дно цеплялось за верхушки деревьев на гребнях холмов, круто вздымавшихся спинами рассерженных чёрных кошек. Мрачная башня, в которой расположились покои хозяина, была отдалена от основных строений замка, но даже сюда нет-нет, да и залетали призрачные отголоски хмельного возбуждённого хохота мечущихся по соединительным арочным галереям масок. Безумная сентябрьская пора, колдовское ненастье... Створчатая дверь закрылась от привычного движения ладонью. Повернувшись, сухо щёлкнула витая ручка, и этот звук должен был отвлечь отвернувшегося от входа молодого человека от созерцания интерьера.
Горело лишь две лампы. Гранатовая с золотом рыжина роняла блики на мягкую обивку софы и полированную столешницу, на которой не виднелось ни одного отпечатка пальца и поверхность которой была свободна от любых лишних предметов, способных хоть что-то поведать о мире того, кто здесь обитал. Приглушённого света хватало, чтобы рассмотреть гостя, но пока тот не повернулся, оставалось довольствоваться впечатлением от его фигуры и одежды. Последнее пришлось не по вкусу хозяину, привыкшему к более изысканным или открытым костюмам. Он молчал, дав юноше возможность заговорить первым, если тот посчитал бы, что начать надо именно с этого.

5

Легкий шелест дверного замка оповестил о том, что невольник больше не один. По спине тонкими пальцами холод. Обернуться захотелось немедленно, но воспитанный многолетними дрессировками внутренний голос остановил, велел не торопиться. Гость вошел тихо, а значит, возможно, желал остаться незамеченным. Вздрагивать, оглядываться, дико шарить глазами по фигуре вошедшего – грубость, непозволительная и совершено лишняя.
Габриэль медленно повернул голову, скользнул взглядом по высокой фигуре, непременно снизу вверх, мягко, осторожно, будто лаская, зацепившись  за бледно-голубые, ледяные и проникновенные глаза. На мгновение показалось – они горят белым пламенем, и от этого, впервые за долгое время, стало не по себе. Зашевелилось, ожило под сердцем что-то чужое, скользкое, толкнуло в грудь и тут же нырнуло под кожу, растекаясь холодом. Мурашки по спине забегали быстрее, пронзая позвонки длинными иглами. И как будто бы даже больно. Дыхание обрывается, и для нового вдоха нужно сделать невероятное усилие. Разум засмеялся, обозвав глупцом, мгновенно разрушил все сомнения, но руки за спиной все равно сжались сильнее. Парень сделал несколько легких уверенных шагов, остановившись в метре от нового хозяина. Одному Дьяволу было известно, с каким трудом дались эти шаги. Тени сгущались и плыли, приводя комнату в движение, погружая в странный дурманящий тусклыми кроваво-красными тенями  водоворот, шептали и тихо смеялись над несчастным, сползаясь к ногам своего господина.  В центре – Он. Человек ли? Габриэль осторожно опустил взгляд к тонкой линии губ и снова в глаза. Спокойно и тепло, без страха, все еще снующего по телу, без пошлого заискивания, без насмешки. Губы расплылись в мягкой улыбке, приветствуя яркую и пугающую красоту нового господина. Принадлежность ему ощущалось всем телом, сомнений не было никаких – перед ним Хозяин.
Все остановилось в одно мгновенье, с новым ударом ветра в холодные темные стекла. Сумрак изящного убранства кабинета, теплый свет, к которому уже так привыкли глаза, и бледная высокая фигура, острым клинком пронзившая реальность, сливаясь с ней в одно целое. Все замерло, улеглось, превратившись в обычное и живое.  Невольник вздохнул, чувствуя, как сжимающий горло ком растворяется, падает вниз, чтобы погибнуть в теплых недрах желудка, склонился в изящном поклоне, выражая свое почтение, заговорил мягким звучным голосом.
- Доброй ночи, Monsieur, - он поднял голову, снова крепко сцепившись взглядами, – Габриэль Рош, Ваш... новый раб.

6

На хлопок двери гость обернулся не сразу и даже как будто с ленцой, неспешной важностью, словно эти двое поменялись ролями и молодой господин, вздохнув утомлённо, собирался спросить у явившегося – ну, что там ещё, по какому делу Вы меня отвлекаете от созерцания этой великолепной стены? Герман внутренне улыбнулся, отметив почти танцевальную плавность движений и несколькосекундное оцепенение, посвящённое изучению его фигуры. Ответить гостю можно было тем же, пока тот не отодвинулся от ближайшей лампы.
Лицо его не показалось ни правильным, ни красивым, но ощущения неприятия и уж тем более того, что ты смотришь на человека, который тебе несимпатичен, не возникло. Такое лицо возбуждало любопытство. Его хотелось рассматривать очень долго, чтобы найти, что вызывает столь неоднозначное впечатление. Что-то казалось излишне выразительным в сочетании узких высоких скул с широким подбородком, линии носа, хищного разлёта бровей и чувственных губ, чуть тронутых улыбкой, из-за чего голос насыщался бархатистой, мягкой звучностью – будущий полноправный обитатель замка подошёл и нарушил молчание первым. Изгибы черт придавали юноше сходство с животным. К такому никогда нельзя будет привыкнуть… – подумал Герман, – назвать его своим. Возможно, он не особенно привязан к людям, а круг его увлечений ограничивается чем-то вещественным. Интересно, чем? По внешнему виду никак не скажешь. Тряпки – назвать это приличной одеждой хозяин не мог – подспудно раздражали. Глянцевитый оттенок кожи обращал на себя внимание. С близкого расстояния улавливалась ненавязчивая смесь косметических ароматов, подобранных, как было невольно замечено, с художественным тщанием, которое вырабатывается годами.
- Разве так раб должен приветствовать своего Хозяина? – отозвался де Виль с доброжелательной, снисходительной насмешливостью в низком тоне, не нарушившем царившей в помещении атмосферы, такой же сумеречной, безучастной и безупречной. В ней был лишь один лишний элемент. И вот он сейчас стоял в трёх футах от мужчины, заложив руки за спину, щурил на того свои звериные немигающие глаза, цвет которых в неверном багровом и янтарном свете, лившемся сбоку из-за спины юноши, был неопределённо-тёмным. Прямой взгляд снизу вверх – без страха, упрёка или откровенной оценки. Мешали только волосы, жёсткими прядями завешивающие высокий лоб. Он выглядел старше, чем на фотокарточке, и уж точно старше, чем было лет по рождению, как значилось в сопутствующих товару документах, которые дожидались последней подписи хозяина в закрытом ящике его массивного письменного стола. И что заставило тебя пойти на это? Продать свободу и жизнь. Самому. Разве там было сказано, что тебе её непременно сохранят? Задаваться вопросами можно было сколько угодно, но теперь это ничего не решало. Прошлое исчезло в тот момент, когда он вот также легко и неторопливо ступил под своды своей тюрьмы. Такие появлялись время от времени. Собственная ли развращённость их звала, тяга к саморазрушению или уничтожению, но не было ни одного, кто рано или поздно не пожалел бы о своём выборе. Они напоминали мошек, летящих на пламя горящей свечи. Притяжение как приговор. Неизбежность. Возможно, просто не знали, что реальность может быть хуже всяких кошмаров. Но Герман не намеревался собственноручно сводить этого мальчишку в последние круги Ада. Ему хотелось лишь определить меру способностей гостя на том поприще, которое он избрал по своей воле. Забудь своё имя. Всё начинается сначала, здесь нет твоего «я», оно остаётся за пределами наших настоящих инстинктов, боязливо укрываемых нормами морали. Герман – он до сих пор не сдвинулся с места, всё также стоял у двери, опустив руки, – не стал дожидаться ответа на свой вопрос.
- Ты ведёшь себя вызывающе. Клиентов раздражает ожидание и нахальство, тебе ведь это прекрасно известно? Но в отличие от меня никто из них ничего не будет тебе терпеливо объяснять. Я могу дать тебе один совет. Ты сможешь избавиться от многих неприятностей, если будешь встречать всех своих Хозяев, стоя на коленях, лицом в пол. Со спущенными брюками и со всех сторон заткнутыми дырками. Только Хозяин может разрешить тебе подавать голос. Унижаться перед ним – твоя главнейшая обязанность. Делаешь ли ты это искренне, с удовольствием или нет – никого никогда не будет волновать. Разве что из желания искалечить твою гордость, если она у тебя есть.

7

Габриэль слушал внимательно и молча, не опуская глаз. Этим мужчиной можно восхищаться бесконечно, как изысканным полотном безумного художника. Полотном, оценить истинную ценность которого мог бы только в равной мере безумный человек. И все же, оно притягивает и волнует умы праздных обывателей, и люди тянутся к нему, чтобы только смотреть. Смотреть и ужасаться, смотреть и чувствовать, как ломается, трещит по швам уютная и родная скорлупа. Тщательно продуманная, крепкая, слепленная из правил, законов, шаблонных фраз и искусственных настроений, из всего того, что обыденно, что вписывается в графу «норма». А Он – разрушает, ломает, заставляет внутренности неистово клокотать от странной и острой боли. Ласкающий горечью снисхождения низкий голос невольник мог бы слушать часами.
Конечно, Габриэль ошибся, ведь он - раб. Раб ошибается всегда, столько раз, сколько хозяев сменится за ночь и не единожды с каждым из них. Но каждый раз в попытках угадать настроение всегда, каждую минуту бесконечных истязаний и пыток, все хочется сделать по-своему. Взбунтоваться, вцепиться резцами в горло, удивить жестокостью и даже убить. Убить хотелось и Его.
Страшно. Конечно же, страшно хотя бы приблизиться, и этот страх все сильнее. А всего-то нужно – подчиниться, прогнуться, выполнить волю и прожить еще один день, до завтра, стараясь не тешить себя глупыми мечтами об отмщении, не думать о побеге, не строить планов на будущее. Жить моментом – это даже удобно. И пока что он - совершенно невредим, отчитан терпеливо и мягко, как нерадивый щенок, еще не успевший досадить Хозяину своим скулением.
Гордость? Нет. Как и у Вас, господин.
Руки быстро справились с ремнем и молнией на джинсах. Потертая ткань без труда послушно упала с бедер, обнаружив отсутствие нижнего белья, обнажая ровные ноги, которые тут же подогнулись в коленях, скоро но не без осторожности опуская Габриэля на паркет. Ожидание – раздражает. Взгляд уже смотрит в пол,  колени разошлись, спина держится ровно и крепко, настолько, что невольник мог бы послужить неплохим, но дешевым элементом интерьера. Спокойно, без лишних рваных движений, суеты и дрожи в руках.
Разве можно лучше отблагодарить за столь щедрый совет, как-то еще, кроме моментального его использования? Достаточно унизительно? Но ведь господин был так добр еще секунду назад, быть может, и эту недостаточность он простит.
Холод под кожей унялся, мысли сухие и четкие, стучат отбивным молоточком в виски. Волнение? Немного. Не хочется боли и унижения, но не больше чем обычно. Невольникам, должно быть, многого не хотелось бы. От этой мысли становится смешно, но до улыбок ли сейчас. А Габриэль знал только себя, другие рабы в доме Учителя не приживались, исчезали так же внезапно, как и появлялись.  Взгляд неподвижный и спокойный, лицо – каменное. На полу, без штанов, готовый занять себя всем, чем будет угодно новому Хозяину, прекрасному и пока еще доброму.

8

Гибкость, пренебрегающая суетой и спешкой. Ответом – послушание. И это то, что требовалось, простое подчинение без вопросов и возмущения «Но как же?» Как же ты продался вместе с правом поступать по своему усмотрению? Кто-то другой теперь будет заботиться о том, что тебе делать, не задаваясь мыслью, нравится тебе это или нет. Хозяин опустил взгляд, наконец, рассмотрев появившиеся из-за спины ладони юноши, которые расправлялись с брючным ремнём. Приглушённо звенела пряжка, молния прожужжала в тишине, и грубая ткань сползла под собственной тяжестью, обнажая ноги до колен, где она собралась крупными складками. Гладкая, без изъянов кожа упруго отсвечивала золотистым. Несомненно, невольник мог гордиться своим телом. Оно не имело заметных повреждений, как и было сухо указано в документации. До продажи с парнем обращались весьма бережно.
Не демонстративно, не смущённо, привычно и без задержки он опустился, следуя совету, и для равновесия развёл бёдра, вложив в действие максимум деловитости, и ни крохи развратного удовольствия. Также синхронно расходились вежливые сдержанные улыбки на лицах членов комитета, когда какая-нибудь неожиданная новость председателя не особо их радовала. Уже лучше. А теперь лицо попроще, не расстреливать же я тебя собираюсь. Хотя откуда тебе знать. Найдутся охотники и без меня. Пусть твои глаза мне всё расскажут…
Герман поднял правую руку и поднёс ладонь тыльной стороной к губам юноши, расслабленные пальцы дотронулись до них фалангами, поведя без давления чуть снизу, от ямочки под нижней. Горячие. Он может ощутить, сколь разительно бывает несоответствие кажущегося и реального, может понять по медлительному характеру ласкающего жеста, что хозяин если и не видит, то улавливает интуитивно этот разрыв. Хоть и не следовало касаться. Но эта ночь. Эта усталость, тянущая скользящим напряжением мышцы, когда просто падаешь на диван и бездумно лежишь, если никто не смотрит, блаженно растянувшись во весь рост, с сапогами на шёлковой обивке и закинув руки за голову. Мастер кнута и боли, грация кровавых фантасмагорий и муза животной похоти, порождавшей в других лишь низменные, жесточайшие желания, которые открывали истинную, пугающую суть человека, он чувствовал себя обязанным вести даже в самом диком танце. И не останавливаться, не замирать, когда во вполне сознательном взгляде вспыхивает первый порыв к отказу, или скорее его тень, мелькнувшая в расширенных от полумрака зрачках, придавшая своеобразным и ярким чертам лица лишённую всяческого выражения окостенелость.
- Я так неразборчиво говорю, что ты понял только половину из сказанного? Будешь так туго соображать, не жди от клиентов милости. Здесь в цене лишь твоя шкура и твоя жизнь, которая важна тем, что её можно отнять. А первое очень быстро превратится в лохмотья, поверь мне, если ты не будешь проявлять должного внимания к приказам. Мне повторить, что Хозяина встречают, уткнувшись лицом в пол? Или заставить тебя это сделать?
Слова, слетающие с красивых губ, - сочащийся гной разложившейся души. Унизительный смысл фраз настолько противоречил хоть и покровительственному, но добросердечному тону, его участливой глубине (как участлива может быть непроглядная тьма впадины на дне моря), что это могло вызвать замешательство. Терпение хозяина – не пропускающее звуков тончайшее стекло, за которым ходят чёрные мутные водовороты, грозящие раздавить преграду и хлынуть на свободу, оглушая, раня брызгами осколков. Закипающее раздражение сродни медленно подступающему оргазму, его пиком было бешенство, формирующееся в безотчётное, абсолютное насилие.
- Дай мне свой ремень и избавься от одежды. Мне тошно на неё смотреть... Приподнимешь голову - сам будешь виноват. Раздавлю.

9

Прикосновение горячих пальцев - подобно благословению. Удивительно, странно, пугающе приятно, от чего длинные выцветшие ресницы легко задрожали, выдав  растерянно- удивленное движение зрачков.
Губы ласково прижгло сухим теплом, совершенно не подходящим холодному образу господина де Виля. И если их совсем немного разомкнуть, незаметно и задержав дыхание, чтобы не беспокоить кожу мужчины разогретым легкими воздухом, можно представить себе поцелуй. Совершенно невинный, прекрасный, как если бы была возможность хоть раз поцеловать живое пламя. Сердце тянуло приятной истомой, перехватило кровавой лентой, захотелось поднять глаза, поблагодарить. Но, как и все желания, это сгорело, не успев даже удобнее устроиться в голове юноши. Голос - ровный, мягкий - почти ласкает слух. И, кажется, ему вторит тишина просторного зала, она к нему привыкла, умеет правильно играть с этим дивным глубоким звучанием, подчеркивая значимость каждого сказанного слова глухим, едва уловимым эхом. Или это всего лишь обман разыгравшегося шального воображения?
Все же, господин безмерно щедр. Он снизошел до новых объяснений, хоть и говорил о прописных истинах, известных каждому рабу,  что приводило в еще большую растерянность, удивляло. Но, тем не менее, Габриэль ошибся снова, подтверждая свою собственную теорию. Но получил бы он это волшебное, обжигающее губы прикосновение, исполнив приказ в точности? Разве Хозяин склонился бы к нему? А за один подобный жест можно вытерпеть любую пытку, тем более, что они все равно неизбежны. Но, как же хочется поднять взгляд, еще раз рассмотреть тонкие выразительные и  бледные черты, скользнуть взглядом по изящной линии молочно-белых губ, пересчитать чертей, наверняка уже беснующихся в рвущем душу диком танце на дне холодных глаз. Когда это я стал так любопытен?
Последние сказанные Хозяином слова укололи, как будто нарочито точно подчеркивая их букетом пряных ароматов, смешанных и легких, в которых без труда улавливался чуть сладковатый запах дорогого тела, дорогого парфюма, дорогих сигарет…  И откуда Ему знать это саднящее чувство обиды, холодную злость, когда замираешь на ступенях наглухо заколоченного дома, оставшись ни с чем, потеряв последние следы по которым можно было бы проследить присутствие некогда живого полноценного человека. Одежда невольника отдает пережженным запахом утюжного пара , смешанным с вонью дешевого стирального порошка. В узких петлях ткани еще держится предутренняя влажная прохлада. Что ж, по крайней мере, он добрался сюда в чистом.
Рука быстро дернула широкий пояс, тяжелая металлическая пряжка испуганно и глухо звякнула, упав на жесткую теплую ладонь.  Лицо спокойное, глаза по-прежнему устремлены в пол, ремень преподнесен почтительно в открытых руках.
Теперь раздеться. Пальцы подцепили ворот, заставляя нити хрустнуть, надорваться, растягиваясь. Футболка упала на пол, одновременно с плавным движением тела. Плечи и голова коснулись холодного паркета, шея неправдоподобно выгнулась. Легкий удар серебряного крестика пропел звенящим тонким уколом в висок, но прошло мгновенно, почти незаметно. Руки быстро потянулись к спущенным джинсам, подхватили, грубо собирая жесткую ткань. Колени с небольшим усилием и скрипом гладкой кожи скользнули по паркету, подтянулись к груди, от чего тело невольника на несколько секунд невероятно сжалось. Спина выгнулась дугой, но лоб от пола не оторвался. Пальцы нащупали концы широких штанин, с трудом стащили их, цепляясь за резиновую подошву кед. Быстро и уверенно, насколько это возможно было в столь унизительном и неудобном положении. И, все же, не достаточно. Габриэль на мгновение прикрыл глаза. Быстрее же… Тихий внутренний голос шептал о том, что Хозяин не расстроится, не разочаруется, возможно, эти жалкие попытки в точности выполнить приказ его даже не забавляют, ему попросту наплевать на то, что творится сейчас на полу, возле его ног. «Любой приказ Господина достоин уважения, и выполняться должен тщательно, как будто нет на свете большего счастья…»
Сорванные джинсы остались лежать в шаге от невольника. Колени вернулись за прежнее место, принуждая приподнять, бесстыдно оттопырить зад, но так же спокойно, без тени присущей шлюхам вульгарной игры. Если понадобится, он будет и шлюхой, но сейчас, кажется, от него требуется только слепое подчинение. Габриэль глубоко и тихо вздохнул, чуть наклонил голову, упершись в пол теперь уже щекой, позволив себе устроиться удобнее и избежать травмы шеи в том случае, если господину придет в голову наступить на него. Теперь он обнажен. Холодный паркет неприятно давит на ключицы, руки согнуты в локтях, прижаты к телу, ладони подпирают гладкий паркет.

10

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

11

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

12

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

13

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

14

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

15

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

16

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

17

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

18

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

19

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

20

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.