Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Апартаменты Герберта Веллера


Апартаменты Герберта Веллера

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

http://i004.radikal.ru/0910/fa/cf7e4a0f31c5.jpg

http://s11.radikal.ru/i183/0910/ad/9f44c981d513.jpg

http://i023.radikal.ru/0910/46/56d747fa3ce0.jpg

Отредактировано Герберт Веллер (2009-10-24 13:46:26)

2

Сверху вниз Герберт смотрел на склонившегося перед ним молодого человека. Спина изогнута дугой в почтительном поклоне, на коже проступили капли пота от натуги. Даже под слоем грима на ней видны темные застарелые рубцы. Полустертые временем штрихи, оставленные веселой шутницей-плеткой. Отнюдь не бутафорские шрамы. Удачное дополнение к образу невольника.
Лязгнули растревоженные звенья цепи. Морис неловко потер запястье, разогнулся. Глянул на хозяина коротко, тут же опустил глаза. Входит в роль.
- Готово, господин.
Герберт поднялся со стула, постоял, покачиваясь с пятки на носок, прошелся по комнате. Тугие сапоги, без молнии или шнуровки, надеть или снять без посторонней помощи не получалось. Весь костюм, непривычный новый еще не обносившийся, казался неудобным. Сама идея Маскарада была противна его пристрастиям. Но велик был соблазн вывести полуголого Мориса в общество. Пусть и не слишком светское.
Посмотрев на коленопреклоненного юношу, Герберт недовольно поморщился. Жаль, что он так подрос. Из пугливого мальчика получился вышколенный саб. Пришлось убить стыд и сомнения, волю задавить в зародыше. Он в пыль перемолол личность. Разбавил кровавую муку терпким страданием, сдобрил искаженным удовольствием и вылепил то, что хотел. Результат его порадовал.
Но теперь тут больше нечего ломать. Игра завершилась, победителей нет.
На черной крышке секретера его дожидался стек. Красивая плетеная вещица, элегантная, но не лишенная функциональности. Как все вещи, все люди, наполнявшие жизнь Герберта. Он не спешил. Поправил манжеты, перед зеркалом закол платок булавкой, одернул пиджак, чтобы лучше сидел. К секретеру шел медленно, привыкая к жесткой обувке. Склонивший голову Морис настороженно следил за его шагом. Не меняя поза, не поднимая глаз.
Рукоять короткого хлыста пришлась по руке. Герберт махнул стеком несколько раз, на пробу. Жало рассекло воздух со злорадным свистом. Плечи "невольника" напряглись, почти сошлись лопатки. Герберт прошел мимо.
- Идем.
Хлопушка стека только мазнула по оголенному плечу. Единственный знак внимания, заслуженный рабом. И молчаливый укор, и мольба, и бессильной ярости стон в отетном взгляде серых глаз, обращенных к хозяину. Когда он отвернулся, когда уже не смотрит.

>> Бальная зала

3

>> Балконы

Герберт смотрел на мальчика задумчиво, не очень зная, что нужно делать. Слишком устал, слишком доволен, чтобы напрягать силы, занимаясь уходом за беспомощной жертвой. К счастью, истерзанный разум несчастного, наконец, окутался мраком. Он плакал и отрывисто шептал во сне, то ли жалуясь на боль и страх, то ли уговаривал кого-то не трогать его. Не очень разобрав, что там бормочет юноша, гордой павой выступавший на маскараде, а теперь ставший просто перепуганным ребенком, Веллер оставил его одного. Вид человеческого убожества сейчас, когда он насытился, раздражал его. Мужчина ждал, когда вернется Морис, чтобы передать мальчика его заботам. Зная, как навредить человеческому телу, как искалечить и причинить боль, он весьма поверхностно представлял, как потом привести его в норму.
Мокрый пиджак и рубаха неопрятной грудой валялись на полу. Снять с себя тугие сапоги без помощи любовника, который куда-то запропастился, он не мог, сидеть в промокших брюках было противно. Рассерженный, он мерил спальню шагами, прогоняя в памяти сладостные моменты быстрого жестокого соития на балконе. Близость его жертвы, уже раненной и сдавшейся, будоражила воображение. Это было невозможно, но Герберту казалось, он чувствует его запах. Сильный аромат свежей крови с кислинкой рвоты изо рта юноши и терпкой примесью семени, которым выпачкали его тело он сам и его любовник. Чтобы заглушить мнимый запах, Герберт закурил, затягиваясь часто и глубоко.
В холле хлопнула дверь, послышались голоса. Морис, по-прежнему раздетый и ничуть не стыдящийся этого, командовал слугами. Веллер улыбнулся, прислушавшись. Когда его не было рядом, и деспотичный авторитет хозяина не тяготела над молодым человеком, голос его звучал так властно. Прямая спина, гордый взгляд, он умел хмурится так, что подчиненные склоняли головы. Он был хорош, пока поблизости не было Герберта.
- Пусть несут вещи сюда,  – крикнул он, садясь в кресло.
Морис отворил дверь, пропустил внутрь двух горничных, искоса посмотрел на мужчину, не зная, ждать одобрения или выволочки. Заметил, что хозяин по-прежнему не был разут, и сам без понуканий опустился на колени. Слуги разбирали вещи юноши и осторожно поглядывали на невольника, который трудился над неудобной обувью своего господина. Черная тугая кожа плотно обтянула ногу, Морис тянул сапог на себя за каблук, стараясь быть осторожным, не причинить лишнего беспокойства Веллеру. Мышцы на его спине напряглись, из рассаженной плетью кожи сочилась сукровица. Свежие рубцы на теле его любовника, небольшая плата за то, чтобы привлечь внимание одной куколки, казавшейся неприступной.
- Руку.
Ни вопроса, ни возражения. Морис поставил снятые с него сапоги возле кресла, выпрямился и протянул раскрытую ладонь мужчине. Когда дотлевающий окурок ткнулся в нее, не дрогнул, только прикусил губу, силился улыбнуться. В глазах плеснуло дикое пламя не то болезненное, не то возбужденное, дыхание сбилось немного, почти незаметно. Герберт сжал его ладонь в своей, запирая горечь ожога в пальцах. Слабо запахло горелой кожей и табаком.
- Ступай, проводи слуг и займись нашим гостем. Ему нужна твоя помощь, – и голос его был ласковым.
Сняв с себя опостылевшие мокрые брюки, белье и носки, бывшие ничуть не суше, он вернулся в ванную. Юноша все также лежал на полу, разве что свел ноги плотнее, инстинктивно закрывая себя от возможных посягательств. Даже на кафельном полу жемчужно-серого цвета его тело казалось неестественно бледным, словно покрытым изморозью. Он вовсе казался мертвым, застывшим в загробной красоте давно остывшим трупом. Усмехнувшись собственным мыслям, от которых явственно несло извращенной тягой к покойникам, Веллер переступил неподвижное тело, направляясь в душ. И уже нежась под струями горячей воды через стекло кабинки наблюдал, как склоняется Морис над пленником, как подносит к его лицу какой-то флакон и растирает щеки, приводя в чувство.

Отредактировано Герберт Веллер (2009-10-18 01:56:10)

4

>> Балконы

Пытаясь вернуться клубком, Иона неподвижно лежал на полу, а кафель под ним не становился теплее от тела мальчика - так сильно оно продрогло.
Он слышал через густую пелену практически коматозного состояния чьи-то голоса, несколько голосов, и к ужасу своему отметил два из них знакомыми себе. Не радостно-знакомыми, которые хочется окликнуть, а как голос известного тебе палача, когда сидишь за решеткой. Крохотная вспышка паники тут же погасла, как спичка, на мгновение резанувшая дождливую тьму, и тут же исчезнувшая в жестко хлещущей воде и лезвенном ветре.
Образ пахнущей спиртом, пластиком и лекарствами больницы пропал, растворился в прохладном водянисто-мыльном запахе пола, к которому прижималась едва не рассеченная, украшенная зачинающимся синяком щека юноши. Теперь воображение вплетало запах хлорки, и кафельный белоснежный, касающийся зрения сквозь ресницы, превратился в бассейн за их домом на юге Франции. Лазурное побережье. Канны. Небо и море - безупречной, бездонной синевы. Горячий белоснежный песок под босыми ступнями. Обжигающее солнце. Иона не любил плавать в море, но нырял в бассейн до головокружения...
Господи, да к чему все это? Зачем? От этих дурацких воспоминаний ничуть не легче.
Только искривленные болью губы дрогнули в чем-то вроде стесненной улыбки. Или показалось..?
Он снова заворочался, промычав что-то, прижатым к полу ухом чувствуя легкую влажную поступь вновь вернувшегося в ванную мужчины. Шум воды. Откуда-то потянуло теплом, и без того дрожащий мальчик затрясся еще сильнее, не в силах потянуться к его источника. За опущенными веками ему представлялся дождь на побережье, пробежка по еще теплому асфальту, вот он поскользнулся, раздирая колени и ладони в кровь, но какая мелочь - надо встать и бежать дальше, иначе...
Резкий вдох, зеленые глаза распахнулись, его на мгновение ослепило белизной ванной, и он зажмурился, закрывая окровавленной ладонью глаза и смахивая с лица руки Мориса. Резко пахло спермой, потом, кровью и рвотой, яростный запах находящегося во флаконе вещества - нашатырный спирт, так ведь? - пробрал до мозга. Оставляя на лице кровянисто-белесые разводы, Иона убрал руку, часто моргая слипшимися острыми клинышками ресницами, с каждым их взмахом сгоняя с глаз пелену, принесенную забвением. По-детски удивленный взгляд уперся точно в глаза Мориса. В тот же момент его охватила страшная паника, но... черт возьми, он так безумно устал, чтобы даже пытаться бежать.
Бежать? Ха! Он даже не доползет до выхода из ванной.
Ладонь накрыла красивый, покрытый практически художественными трещинами рот, темные брови скорбно сошлись над переносицей.
Послышался стон, следом - хрип, который не стал воплем ужаса слишком уставшего для него мальчика.

5

Густая пена, пахнущая свежестью хвойного леса и едва уловимо яблоками. Горячая вода, сильно бьющая по плечам и шее, расслабляет, согревает застывшие от холода мускулы. Что еще нужно для полноты счастья? Мужчина улыбался тонко, с кошачьим удовольствием щурил глаза, подставлял лицо под душ. Долго растирал щеки, пока не начало жечь и щипать кожу. Через химический аромат геля для душа пробивался запах его сломанной куколки, залитой, наполненной до краев его семенем. Его куколки, его мальчика. Он установил над ним свою власть, как будто поставил тавро, не на теплом плечике или упругой округлости нежного зада, а в самой душе. И его запах, он тоже теперь принадлежал Веллеру. Он въелся в носоглотку, забился в легкие, и при каждом вздохе теперь будет напоминать минувшее утро.
Герберт выкрутил кран, напоследок обдавая себя ледяной водой, чтобы взбодриться. Тело, немного усталое, дышало распарено. Мужчина привычным жестом стряхнул воду с волос, стер лишние капли с бороды и усов, взял полотенце. На двух невольников, некогда свободных молодых людей, но так некстати повстречавших мужчину, не уважавшего ни чужую волю, ни чужие желания, посмотрел мельком. Проходя мимо, потрепал по волосам любовника и вышел из ванны.
Когда вернулся, уже одетый, Морис уложил юношу на дно ванны, возился с душем, настраивая температуру воды. Он был бережен и заботлив, как хорошая сиделка, ухаживающая за маленьким больным ребенком. На спине между лопаток у него вздулись длинные неровные рубцы, покрытые бурой коркой. О собственных ранах он побеспокоится потом, когда позволит хозяин. Герберт любовался следами жесткой порки и тем обессиленным мальчиком, по чьей вине плечи и поясница его любовника превратились в черное месиво синяков.
- Как его зовут? – он обращался к Морису так, словно они были здесь одни.
Молодой человек погладил юношу по бледной ввалившейся щеке, улыбнулся, сочувствуя и завидуя тому, на кого пришлось внимание мужчины.
- Иона.
Разглядывая своего пленника, чье сознание сейчас мерно плыло между ужасной явью и не менее кошмарным сном, Герберт как будто решал, подходит ли ему это имя. Или дать ему другое, на свой вкус. Кивнул, признавая, что имя годно.
- Его нужно вымыть, снаружи и внутри. И жемчуг… ему там не место, - усмехнулся, не сводя глаз с зеленых омутов. – И не снимай перчатки. Чулок тоже оставь.
Сам не зная того, Веллер милосердно потакал слабости юноши, всего лишь желая видеть шелковые лоскуты на нем. Эти обрывки – все, что осталось от роскошного наряда Марии Антуанетты – были вещественным напоминанием о том, что это истерзанный мальчик был когда-то горд и насмешлив. Трогательные перчатки, тонкой кружево, запятнанное горячей кровью. Следы горячих слез на выбеленных отчаянным страхом щеках. И пылкий взгляд малахитовых глаз. Куколка утомилась, но еще не сломана.
- Очнулся, мой красивый, - мужчина присел на бортик ванны. – Как ты себя чувствуешь? Я хочу видеть тебя на маскараде сегодня. Нужно чтобы ты оклемался.
Морис вышел из ванной, вернулся с аптечкой. Предусмотрительный молодой человек предпочитал иметь свой запас медикаментов, не полагаясь на местного эскулапа. На столик возле раковины поставил бутылку физраствора, разложил дезинфицирующее средство, антисептик, стерильную марлю. Надел резиновые перчатки из упаковки. Герберт с улыбкой следил за приготовлениями, ему нравился сосредоточенный и деловитый Морис, каким он был на работе или вот теперь. Он отошел, чтобы не мешать любовнику, закурил. Не озаботившись тем, чтобы избавить смущенного пациента от своего пристального внимания, следил за процессом, изредка отвлекаясь, чтобы стряхнуть пепел в раковину.

6

Стоять на ногах самостоятельно он не мог, так что даже не пытался. Морису все пришлось делать самостоятельно, манипулируя телом мальчика, как очень большой, тяжелой и неподвижной куклой. От движения снова сильно кружилась голова, Иона затошнило, но, увы, уже нечем. Лишь выпустив из глотки немного омерзительно пахнущего воздуха, он снова повис на руках невольника. Оказавшись в ванной, он не пытался устроиться удобнее, только втянул сквозь зубы теплый влажный воздух, морщась. Невыносима ныла поясница, каждая царапина горела огнем, но разодранный зад скрывал ощущениями, которыми он щедро снабжал юношу, любой другой дискомфорт. Внутри что-то давило. Иона простонал от прикосновения с новой твердой поверхностью. Чуть согрелся, и его больше не колотило от холода, напротив, на покрытых ушибами щеках проступил румянец, тело стало горячим, его снедал жар. Дышать было тяжело, точно на грудь положили свинцовую пластину. Он зажмурился, пытаясь отдышаться.
Снова - шум воды, на сей раз совсем близко, теплые потоки коснулись измученной холодом кожи, и Иона дернулся, пытаясь отстраниться от них - даже просто теплая вода казалась ему слишком горячей.
К своему ужасу Иона осознал, что это приводило его в чувство. Минуту назад он все еще находился какой-то кромкой самого себя в полусне, но теперь реальность была абсолютно и кристально чиста. Даже зрение пришло в норму - картинка не была расплывчатой, не пошатывалась, в глазах не двоилось. Он видел, как приблизилась к нему перемазанная гримом рука юноши, чувствовал, как коснулась. Он еще теплил в себе надежду провалиться в забытие, но нет. Он слышал каждое слово, воспринимал каждый звук, чувствовал влагу, гладкость и прохладу ванной, запах мыла...
Новый приступ паники, Иона неуверенно мазнул кровавой перчаткой по краю ванной, словно пытаясь приподняться, но безуспешно. Готовый к любой ситуации, Иона не знал, как поступить сейчас, когда угрожает опасность физическая. Будучи под защитой телохранителей - и черт его дернул идти на маскарад в одиночку! - и уймы денег, он и не подумал бы, что рухнет на подобное дно...
В чувства его привели обращенные к нему слова. Он слышал каждое, но не желал воспринимать.
Морда холеного добермана тянется к забившейся в угол мыши, у которой сердце стучит так быстро, что слышен только гул. Горячее дыхание и трупная вонь из пасти. Пес не скалится, не показывает клыков - запуганному грызуну и так понятно, насколько тот сильнее его. Без напоминаний. Лишнее движение в сторону, и потом - моментальная смерть в сильных челюстях. Если очень повезет.
Такой Иона представлял эту сцену со стороны. Мужчина напоминал натасканного на убийство пса. Каждое движение просчитано, каждый жест знает свое место. Никаких ошибок. Никаких чувств, кроме желания собственного удовлетворения. Металлический вкус крови на языке и невыносимо сладкое ощущение того, как, пульсируя, ему в пасть вырывается чья-то жизнь, а сердце очень быстро снижает твой ритм. Непередаваемое чувство. Чувствуешь дрожь во всем теле.
Иона знает. Он не раз его испытывал, но никогда не подумал бы, что сам станет жертвой. Никогда. Нет.
Переполненными смертельным ужасом глазами Иона смотрел на своего мучителя. Плевать было на боль, на безумную тяжесть движения, хотелось подскочить и бежать, неважно в каком он виде и кто его таким увидеть. Просто бежать, бежать, бежать... 
На несколько секунд они остались в ванной наедине. Гольдман не сводил с мужчины глаз, боясь даже моргнуть. Казалось, что если он посмеет пошевелиться, на него набросятся и растерзают в клочья.
- Отпустите, - едва слышно пролепетал юноша, осмелившись издать хоть какой-то звук, когда дверь в ванную вновь открылась, впуская Мориса.
Мужчина встал, отходя куда-то в сторону, в своем положении Иона не мог разглядеть. Но нет, он прекрасно чувствовал две ледяные иглы взгляда мужчины. Запах сигаретного дыма, дыхание, биение сердца. Он был рядом, он следил за ним. Иона чувствовал, как становится все более жалким и униженным под этим взглядом, словно рабом он не стал, а родился им, словно был предназначен для боли, мучений и страха.
Стойте, подождите! Когда это он признал себя рабом..?
Иона снова открыл рот, наверное, чтобы что-то сказать, но лишь судорожно вздохнул, на секунду фиксируя стеклянный взгляд на действиях Мориса, и тут же переводя его на белую стенку ванной. Губы плотно сжались, и даже на то, что в рот попали капли семени невольника, его не волновало. Он боялся снова зарыдать.

7

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

8

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Иона Гольдман (2009-10-20 05:11:38)

9

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

10

Обжигающая вода жалила изнеженную кожу, как плеть, оставляя красные полосы на светлом теле. Мальчишка вскрикивал и вздрагивал от каждого прикосновения тугих струй, стараясь закрывая дрожащими руками лицо.
Что, холодно тебе было? Дрожал весь, жался в поисках хоть капли тепла к рукам, которые причиняли только боль, а теперь воротишь нос от такого его обилия? Неблагодарная скотина. Господи, как же ты отвратителен! Тебя, оказывается, так легко сломать, так легко уничтожить. Ведь произошло не так много - повествование пошло не по той дорожке, которую представил ты. И что же? Ведь ты даже не попытался все исправить.
Ничтожество.
Ты заслужил все, что с тобой происходит.
Или тебе...
"...нравится, что с тобой происходит?
- Нет!
"

Вонь была невыносима. От удушливого запах снова кружилась голова, в ушах стоял плотный жужжащий шум. Как только Ионе показалось, что он вновь начинает отключаться, скрипучее прикосновение пальцев, затянутых в перчатки, вернуло его в реальность. Он прикусил кромку перчатки, тут же жалея об этом - от нее разило кровью и рвотой, все еще не вымытой из ткани. Рот наполнился горькой слюной, он напрягся, обхватывая кровоточащим колечком мышц горлышко бутылки, но более никак сопротивление не выказал. В нем просто не было смысла - ведь не пытка сейчас производилась над ним, ему помогали. Не слишком искренне, но очень эффектно. Морис без лишних слов знал, что нужно юноше, и тот как мог молча принимал уход.
Выбраться из ванной было трудно, еще сложнее - устоять на ногах. Если бы не помощь невольника, который перестал вызывать такое острое отвращение, как раньше, то еврей попросту рухнул бы на пол, мгновенно засыпая - усталость была столь давящей, что его это бесило. Хотелось оттолкнуть от себя помогающего ему идти Мориса, и быстрее, как можно быстрее добраться до теплой мягкой кровати. Спать в логове хищника опасно, но Иона просто не мог меньше волноваться по этому поводу. Ему просто хотелось спать. Где угодно. Лишь бы лечь наконец-то, и чтобы хотя бы на несколько часов к нему никто не прикасался...
Едва он коснулся головой подушки, как тут же заснул. Забытие наступило мгновенно, и оно было переполнено мерцающей бездной. Изможденное тело с благодарностью приняло долгожданный отдых, на истерзанном болью лице дрогнула улыбка, влажные волосы прилипли к щекам и губам.
Маленькая фарфоровая куколка, волосы - китайский черный шелк, глаза - две изумрудные капли. А внутри - невероятно сложный заводной механизм. Куколка чувствует боль, плачет водой из горных ручейков и кричит ангельским голоском. Хотите попробовать? Не стесняйтесь. Все в ваших руках...
Ему снилась шуршащая бумажная обертка, бархатная коробка, выстланная шелком цвета заката, тугая проволока, которой он был прикручен к ней - запьстья, локти, колени и щиколотки, шея и поясница. Пахло пудрой, сыростью и сладостями. Иона дернулся, стараясь вырваться из плена, но - тщетно. Тишина. Темнота. Его криков никто не слышал. Отчаянье в который раз засосало его с головой, пока не сдвинулась аккуратно крышка, в глаза кукле не ударил свет, и...
С испуганным вскриком Иона рванул к дальнему краю постели, соскальзывая на пол и прижимаясь голой спиной к высокой тумбе. Та пошатнулась, блекло поймала на гладкий темный бок электрический свет ваза и, с шорохом прокатившись по поверхности тумбы, упала с нее, продолжая катиться по полу. Полотенце осталось на кровати.
Широко распахнув запуганно-малахитовые глаза, он не сводил взгляда с мужчины. Прикрыть наготу было нечем, он лишь прижал руки и колени к груди, пытаясь хоть как-то прикрыться. Нелепость положения была смехотворна и умильна одновременно. Бессмысленная попытка бежать закончилась ничем.

11

Завернутый в пушистое полотенце кутенок уснул, едва Морис уложил его в постель. Свернулся клубочком, спрятался весь в большем махровом коконе. Убаюкал сам себя страшными страхами, которые во сне не больше, чем глупый кошмар, а в реальности грызут голодными псами. От ужасов, которые посещают там, за гранью сна, можно отмахнуться, едва проснувшись, кошмары наяву куда навязчивее. Их не прогонишь, всего лишь раскрыв глаза.
Пережитый ужас не оставлял юношу в покое, продолжал терзать его и во сне. Он тихо отчаянно стонал, мелко дрожали его плечи. Вряд ли он сам осознавал, что почти плачет, находясь в плену своего дурного сновидения. Утомленное сознание, тело, перенесшее столько болезненных манипуляций, и изувеченная острыми лезвиями позора душа требовали отдыха. Юноша задремал, но и тогда его не покидал страх.
Герберт сел на край постели, устало повел плечом. От его рук крепко пахло табаком. Дорого бы он дал, чтобы увидеть, какой кошмар видеться сейчас мальчику. Ионе. Он припомнил, какое имя назвал любовник, улыбнулся. Про себя повторил еще раз – Иона. Имя было похоже на теплый кругляшек морской гальки. Теплый шероховатый камушек так приятно крутить в пальцах, сжимать в ладони, тереть пальцами нагретые солнечными лучами твердые бока. Имя юноши было так же приятно произнести вслух. Веллер погладил его по тонкой шее, выгнутой, словно нарочно подставленной под ласку, спине, впалым бокам, прислушался к дыханию и всхлипам.
Загнанная жертва, опустошенная ужасом и сумасшедшим гоном настолько, что уже не в силах бежать дальше. Кто бы ее пожалел.
Кошмар, снившийся мальчику, стал жутче того, что творилось с ним в реальности. Всхлипы стали чаще и громче, он замотал головой, шептал что-то бессвязно. Герберт попытался унять его, но испуганный мальчик с неожиданной силой оттолкнул мужчину и слетел с кровати, выпутавшись из теплого плена полотенца. Проснулся он уже на полу, взволнованно и непонимающе глядя на Веллера. Голый, нелепо выряженный в грязные перчатки и одинокий чулок, по которому трещинами расползаются "стрелки".
- Чего ты испугался? – мужчина улыбался мягко, протянул руку. – Иди сюда, замерзнешь снова.
Мальчик ежился на холодном полу, прятался за собственными руками и ногами, смотрел зверем. Зверьком, маленьким черным, с зелеными глазами от страха огромными и ясными. Герберт не убирал руки, ждал, что тот одумается. Улыбался, посмеиваясь над всей этой ситуацией. Он ведь решил, что Ионе не достанет сил сопротивляться, не хватит мужества, чтобы расправить примятые крылышки и порхнуть из державшей его руки. Хватило, правда, не далеко порхнул, растянулся на полу, собрался в комочек. Герберт устал ждать. Перемахнув постель, оказался с ним рядом, подхватил на руки, без нежности и страсти, а словно нашкодившего ребенка. Вернулся на кровать вместе с ним, но ношу свою не выпустил. Усадив юношу себе на колени, уступая его стыдливости, прикрыл наготу краем покрывала.
- Морис, черт тебя дери, где ты ходишь? – мужчина чуть осип от сигарет и холода. – Нашу куколку нужно накормить чем-нибудь горячим.
Хороший раб предугадывает мысли господина, слышит слова, еще не сорвавшиеся с губ, читает по глазам. Морис был отличным рабом. Потратив годы, чтобы воспитать из пугливого, как осторожная лесная лань, подростка мужчину, умеющего подчиняться с любовной страстью, Герберт добился отличного результата. Научил принимать с благодарностью руку, держащую цепь, жаться к ней, целовать жадно пальцы и заглядывать в глаза, робко надеясь получить одобрение.
Морис появился на пороге моментально. Он уже оделся, впрочем, весь его наряд составляли одни только джинсы, истертые почти до белизны и рваные на коленях. На смуглом теле – специально выбранный стойкий грим не смылся так просто – они смотрелись великолепно. Поневоле Герберт залюбовался партнером. Тот поймал взгляд, ответил чуть заметной улыбкой, демонстративно качнул бедрам. Ловил капли внимания, так редко ему перепадавшие. Сейчас львиная доля его доставалась юноше, почти еще мальчику, неловко усевшемуся на коленях хозяина. Морис молча бесился. Ему бы радоваться этой передышке, а он смотрел с тоской, как старая опостылевшая жена, которой и хочется супружеского внимания и не хватает смелости упрекнуть неверного за холодность.
В руках невольник держал поднос. Большая пузатая чашка на нем исходила ароматным паром. Куриный бульон с травами, не иначе. Рядом стакан с водой и таблетки. Стандартный набор – обезболивающее, успокоительное, антибиотик, чтобы не было воспаления. Морись и впрямь заботился о юноше, как о своем родиче, как о младшем, а ведь они наверняка были ровесниками. Разное воспитание разделило их вернее, чем разница в возрасте. Интересно, выйдет ли из Ионы воспитать покорного любовника или он уже стар, чтобы его переучивать? Герберт смотрел на юношу с ласковой улыбкой хищника, примеряющегося к горлу своей добычи, и крепче сжимал объятия.
Опустившись на колени перед постелью, Морис поднял поднос на вытянутых руках, так, чтобы хозяину и его игрушке было удобно. Замер статуей из плоти и крови, опустил взгляд. Герберт взял чашку. Бульон был теплый, как раз такой, который приятно пить, не обжигаясь. Поднес ее ко рту Ионы, почти толкнув кромкой губы.
- Пей, - не терпящим возражений тоном.

12

Двадцать четыре года. Не одна сотня людей не побегушках. Уважение. Богатство. Взгляд, с которым боятся не согласиться. Убийца, ни разу не жалевший о содеянном. В изуродованных руках чуть больше власти, которая положена 24-летнему мальчику, пусть и из влиятельной семьи.
И что же теперь?
Он смахивает на подростка, которому в школе устроили "темную". Маленького групого трусишку, прикрывающего зачем-то в первую очередь голову, хотя на теле куда больше более уязвимых мест. Ведь никто не собирается его убивать, а причинить боль можно бесконечным количеством способов. Ему ли об этом не знать?
Удара, боли - их не последовало. Его подняли в воздух, и открыть глаза он осмелился только оказавшись на коленях мужчины.
Он чувствовал себя зайцем, мирно играющим в пасти у успящего льва. Любое неверное движение, и тот проснется, а чтобы сжать челюсти нужно меньше секунды.
Смотреть на остававшегося для него незнакомцем мужчину он тоже боялся. Призрачно-зеленый взгляд мазнул по лицу мужчины, обогнул глубокие морщины у рта и уперся куда-то вниз, не видя того, что было перед ним. Дрожащие руки сжимали кромку покрывала. По виску, тут же теряясь во влажных волосах, прилипших к лицу и спине, скатилась капелька пота. Судорожное дыхание было горячим, юноше было жарко, несмотря на то, что он был обнажен. Отпустивший было жар снова расползался по телу.
Но даже если его внутренние органы рвались на кровавые куски, он не посмел бы пошевелиться. Не отважился бы пожаловаться на боль. Он не имел ни малейшего представления о том, что ему делать и как себя вести. Что говорить этому человеку, и стоит ли вообще подавать голос. Кажется, он охрип. От крика, холода и слез - охрип.
На самом де деле Иона боялся звука своего голоса. Привыкнув слышать его лишь в дорогой бархатно-золотой обертке роскоши, он не знал, как будет звучать сейчас. В ужасе он вспоминал, как умолял взять себя на балконе - нет, нет, это был не он. Иона не мог произнести тех слов, никогда! Это какая-то злая уловка, чтобы заставить его стыдиться еще больше. Верно..?
Меж тем, жар превратился в тепло. Дышать стало легче, сердце перестало заходиться в истерической гонке с самим собой. Если успокоиться, то можно, пожалуй, принять хоть какое-то верное решение. Интересно, как много для него будет значить свобода, когда он вернет ее себе? И... вернет ли вообще?
Несмотря ни на что с ним происходящее, Иона не мог не отметить, как великолепно вышколен Морис. Он впервые встречал подобного раба - идеально послушного, но не с полным отсутствием личности, как это часто происходило, с искренним обожанием господина, угадывающего практически каждое его желание... Ионе никогда не удавалось сотворить подобное. Впрочем, он и не пытался - он был избалованным ребенком по отношению к подобным людям, каждый день требующей новую игрушку. И с каждым ему было скучно. Кажется, теперь он понимал, почему - ни воспринимал Иону, как своего единственного господина. Что быстротечные сеансы с телами,привыкшим к подобному обращению от кого угодно? Скука. Они не знали, что любит Иона. Они пасовали перед его желаниями, не зная, как его удовлетворить. Для них всех он был всего лишь клиентов.
А Морис..? Кем был он? Иона чувствовал в нем незримую пока что опасность. Своей интуиции юноша доверял всегда, ибо ни разу она его не подводила.
Живот болезненно свело судорогой, когда чашка с ароматным бульоном оказалась у него под носом. В животе заурчало так, что мальчик покраснел. Последний раз в подобном положении его видела няня - голого, испуганного и страшно голодного. Иона поторопился не вспоминать прошлого, которое лезло в сознание, словно в надежде вытащить мальчика из медленно охватывающей его пропасти, но от этого было не легче - реальность воспринималась только страшнее.
Куда же делся взрослый и уверенный в себе господин Гольдман? Неужели этот покрывающийся стыдливым румянцем юнец, жмущийся на коленях мужчины и сейчас начавший жадно хлебать теплый бульон - этот тот же самый человек?
Господин Гольдман. Мсье Гольдман. Мистер Гольдман. Его никогда не называли иначе. Сейчас он стыдливо вспоминал об этом, словно не имел на подобное права. Гордость, стальным айсбергом нависавшая над ним каждый день, растаяла в один момент, испарилась, не оставив за собой и следа. Физическое очень часто главенствует над разумным. Кажется, юноша забыл об этом. Как славно, что ему напомнили.
Он опустошил чашку в несколько глотков. Сперва хотелось сохранить хоть какие-то крохи образа, но какого черта пытаться строить из себя кого-то перед человеком, который только что видел, как он блюет дорогим шампанским, а из разодранного членом зада у него выливается отнюдь не фиалковая вода?
Иона отстранился от опустевшей чашки, жадно облизнул последние капли с искусанных губ.
Пожалуй, без привычного лоска, дорогой одежды и с полным отсутствием вуали пафоса он был красивее, чем когда-либо. Хотя себе самому он казался уродом.

13

Мальчик жадно припал к краю чашки, пил ароматный бульон большими глотками, забыв и стыд, и страх. Герберт бережно поддерживал тяжелую чашку за донце. Горячее тело мальчика на его коленях, теплый фаянсовый бок в ладони, мягкое покрывало, густыми складками спадающее на пол, все это создавало впечатление небывалого домашнего уюта. Рождественская идиллия в необычном семействе. Все чинно и благопристойно, и со стороны не видно, что спина одного юноши черно-багровая, пересеченная рубцами от плети, а у второго воспален разорванный грубым насилием зад. Герберт наслаждался моментом, этой иллюзией домашнего очага. Доверчивым теплом льнущего к нему Ионы, молчаливым послушанием Мориса. Рай в миниатюре для одного избранного грешника.
Две его игрушки, два самых прекрасных сейчас юноши рядом с ним. Вдыхая запах разгоряченной кожи Ионы, аромат крепкого бульона и химическую нотку грима, въевшегося в кожу Мориса, мужчина чувствовал сильнейшее возбуждение. Не столько нагота и привлекательность двух молодых людей, сколько чудная атмосфера семейного счастья заводила его. Ни одна сексуальная игра, никакое жестокое издевательство, мастером и любителем которых он был, не приводили его в состояние такого неудержимого желания, как практически сыновняя покорность его любовников.
Когда последние капли наваристого бульона Иона собрал языком с припухших губ, Веллер не смог удержаться. Поставив чашку на поднос, он очень бережно, словно боясь повредить этому хрупкому созданию, но чуть крепче, чем прежде, обнял мальчика, оборачивая его лицом к себе, и легонько поцеловал. От волос его пахло жасмином и влагой, на губах остался вкус пряных трав и соли. Герберт ласкал языком горячую от густого жирного напитка плоть. Поцелуй – почти невинный, так могут поцеловаться жених и невеста перед алтарем – стал последним стимулом, после которого мужчина уже еле мог держать себя в руках. Он тяжело перевел дыхание, глядя на очаровательного без косметики и выражения скучливого высокомерия на лице юношу с жадностью. И только усилием воли он справился с желанием сомкнуть объятия грубо, оплетая мальчика руками, как змея своими кольцами беспомощную жертву.
Перед взглядом все расплывалось, мужчина смотрел на своего пленника через пульсирующую алую пелену. И только часто дышал, чтобы унять безумный ток крови по венам, крови, гнавшей возбуждение по телу, разносивший его во все клеточки и совершенно сводившей его с ума. От запаха юного тела на руках, так близко, что при желании можно впиться зубами в это теплое горло, кружилась голова. Это было сродни первой любви, той самой, когда от одного лишь взгляда юнцы теряют рассудок. Герберту было за сорок, он трахал женщин и мужчин без разбора, не ведя счета любовникам, прошедшим через его постель, и это не было тем прелестным свежим чувством, только животной жаждой обладания. И все равно это было фантастическое ощущение.
Движения его стали скованными. От невероятных попыток удержать рвущуюся наружу бушующую страсть его мышцы словно задеревенели. Собрав в горсть таблетки – он не сомневался, что дозировка правильная, Морис в таких вещах не ошибался – Герберт протянул их юноше, подал стакан воды.
- Прими это, - голос его звучал ровно, даже невыразительно. – Здесь лекарства, которые тебе нужны. Ночью будет бал, я надеюсь, ты составишь мне компанию?
Он смог попросить, а не приказать, не потребовать. Не давил, только приглашал понравившуюся маску на бал. И если опустить все то, что было утром, если не брать в расчет, что изнасилованный им мальчик, прошедший у него на глазах унизительную процедуру очистки кишечника, сидел теперь совершенно голым у него на коленях, это сошло бы за светскую беседу. И чего стоило Герберту держать себя в узде, не дать себе разорвать этого юношу снова, причиняя новую невообразимую боль, знал разве что Дьявол, верный спутник всех негодяев и любитель бесчинств. Иона не мог не чувствовать, как натянул ткань джинсов возбужденный орган мужчины, но все, что позволил себе Веллер, это погладить мальчика по голому колену. Совсем невинная ласка, даже неуместно игривая при все при том, что случилось прежде.

14

"Омерзительное ощущение.
Не ощущать ненависти к человеку, растоптавшему тебя - что может быть страшнее? Ну вот же он, и совсем недавно он заламывал тебе руки, а все твое тело в синяках и ссадинах из-за него. Черт возьми, ты что, не чувствуешь, как саднит у тебя в заднице, идиот? Тебе же сидеть больно.
Впрочем, стоять ты все равно не можешь, но... разве тебе не хочется изо всех сил ударить его по лицу? Черт возьми, что ты делаешь?!"

Свой истерически верещащий внутренний голос Иона не слушал. Или не слышал. Какая разница? Если на его плечах сидели бы сейчас ангел и демон, он не послушал бы ни того, ни другого, ибо ни тот, ни другой, не смог бы внятно выразить свою точку зрения относительно происходящего. Он лишь вздрогнул, закрывая глаза, когда к нему приблизилось лицо мужчины - да как же его зовут?! - и на губах он ощутил пряное сигаретное тепло и грубое прикосновение щетины. Отвечать на это сомнительное проявление нежности он не решился. Рановато начинать любить своего мучителя, и поэтому мальчик лишь отвел взгляд, слегка раздраженно поджимая губы.
Ишь чего. От чело бы вдруг..? Перемены в настроении пугали. От таких людей не всегда знаешь, чего можно ждать.
Стало жарче. Юноша чуть приподнял ногу, которая непосредственно соприкасалась бедром с пахом мужчины и попытался чуть отодвинуться, вызывая тем самым лишь некомфортные телодвижения и еще больше раздражения для затвердевшего члена мужчины. Чтобы не подливать в вгрызающийся в кожу огонь еще больше масла, он предпочел снова замереть.
- А у меня есть выбор? - как и предполагал, звук голоса был чужим, каким-то немощным и слабым. Он на мгновение стиснул зубы, переваривая услышанное.
Иона в некотором замешательстве смотрел на предложенные ему таблетки и воду. Он почти не чувствовал своих рук и был уверен, что не удержит ни таблетки - с мелкими предметами он обращался с большим трудом, и какого усердия требовало столь ловкое оперирование веером, одному Богу известно, а стакан он наверняка даже поднять не сможет. Сердце заколотилось чуть быстрее. Он нервничал. Иону все еще до боли волновали спрятанные под перчатками обезображенные руки. Как будто мало телесного уродства он уже показа мужчине, но каждое прикосновение, каждый взгляд на предмет волнения поднимали в нем ледяные волны, окатывающего юношу с ног до головы.
Категорически сомневаясь в правильности решения, он перестал медлить. Сперва - склониться к руке, подающей таблетки, собрать их языком, словно ящерица, а потом как можно скорее - приблизить губы к стакану, лишь слегка прикасаясь к руке мужчины пальцами во влажной перчатке. Кажется, ногти он все таки не содрал. Не до конца во всяком случае.
Быстрыми мелкими глотками Иона осушил стакан, проглатывая одну таблетку за другой, пока шершавые пальцы мужчины трепетно касались его коленки. Признаться, от подобного жеста он испытывал смущения едва ли меньше, чем от произошедшего на балконе.

15

Как же прав был мальчик, замерев в болезненном страхе перед возможными проявлениями нрава мужчины. Стоило ему пошевелиться, побеспокоить затянутую в грубую ткань плоть, и Веллер сорвался бы. Весь самоконтроль полетел бы к чертям, рассыпался бы щепками разбитой о скалы лодки. Сумасшедший шторм, бушевавший в его теле, унять мог только еще один быстрый разрушающий секс, уничтожающее то хрупкое, что образовалось теперь между ними, насилие. Он крепился, чтобы не сорваться, не бросить свою озверевшую страсть на это невинное, поруганное им прежде тело.
Иона. Мальчик. Да понимал ли он, в какое пламя вступил, осмелившись поднять глаза на подошедшего к нему на балу кавалера? Галантный мужчина с опасными повадками вальяжного льва, вожака прайда и успешного охотника, предвещал беду, а вовсе не беззаботное развлечение. От него веяло силой, той, которая сжигает дотла, а не греет добрым прирученным пламенем. А глупый мальчишка, опьяненный уверенностью в неприкосновенности своего величия, мотыльком порхнул к нему, как к бешено ревущему огню. Погреться решил, а опалил крылышки. Так вот просто. История из тех, от которых остается кисловатый привкус банальной обреченности в душе.
Разве не понимал этот славный юноша с изумрудной жестокостью в глазах, как рискует?
Понимал. Юное создание это невинно ровно настолько, насколько непорочна блудница, разродившаяся дюжиной младенцев, так и не доживших до своего первого крика. То, как держался, как вел себя этот мальчик, как властно взмахивал раскрытым веером и то, как резко захлопывал его, отсекая всякие попытки потенциальных ухажеров надеяться на взаимность, Веллеру говорили о многом. Он заглядывал в зеленые омуты, скрытые дымчато-голубой пеленой вуали, и видел безжалостного избалованного ублюдка, который не знает, что его  можно сломать. Он улыбался ему с вежливой кровожадностью, уже оплетая его огненной сетью и сжигая на медленном мучительном огне.
И вот теперь этот мотылек с обломанными крылышками в его сетях, в его номере и у него на коленях. Теплыми мягкими губами осторожно берет с его ладони капсулы с лекарством. Горло дергается, когда он быстро глотает воду. Из высокого запотевшего стакана, который держит его мучитель. Так ли тяжело дались ему стылый ужас и обжигающая боль этого серого утра, что он смирился со всем, что готов дать ему его палач хорошего или плохого? Или маленькая змейка трещины, крошечный надлом уже был в нем и только точный удар, нанесенный беспощадной рукой обратил его в бездонный провал, разделивший жизнь Ионы на до и после.   
- Ты быстро привыкнешь, - мужчина осторожно убрал смоляную прядь, упавшую на глаза юноше.
Морис поднялся с колен, коротко поклонился и исчез вместе с подносом. Увлеченный своей игрушкой, фарфоровой стрекозкой с оборванными слюдяными крыльями, Веллер не заметил этого. Не расслышал шагов невольника, покинувшего комнату, жадно вглядываясь в истончившиеся черты лица своего пленника. Обезумевший от желания, он все же нашел в себе силы не кинуться на него, а уложить его на постель, на пуховую мякоть подушек и одеял. Покрывало сползло на пол, обнажая красоту тела, словно вырезанного из слоновой кости. Склонившись к нему, Веллер целовал жадно узкие лодыжки и упругие икры, бесстыдно ласкал губами томные бедра, неумолимо приближаясь к паху. Смять, стиснуть его в руках, скомкать хрупкую оболочку, кроша в пальцах душу и остатки достоинства. Он хотел рвать его на части, перевернуть на живот и взять грубо, с натиском варвара. А вместо того заласкивал и зацеловывал белоснежную линию податливых бедер. Он продолжал игру, как и прежде опасную, но более утонченную теперь.

16

На бритвенно-острую секунду Иона возмущенно нахмурился, но разум был сильнее гордости, которая мирно убралась в дальний черный угол, и он тут же стыдливо поджал губы.
Привыкать? К чему? Он не собирался привыкать к этому. С чего он вообще взял, что Иона останется здесь дольше, чем ему самому захочется?! Не может же он решить вдруг, что ему удалось его сломать? Нет. Просто... стечение обстоятельств. Да. Случайность. Ну и что он мог сделать? Ведь он... настолько сильнее щуплого еврейского мальчика.
Он мог сделать с ним все, что угодно, но ведь невозможно оказать сопротивление тому, кто настолько сильнее тебя!
"Ты мог закричать. Позвать на помощь. Мог рваться из его рук, отбиваться. Но ты этого не сделал. Почему ты предпочел молча сдаться? Ты ведь не слабак, Иона. Ты можешь постоять за себя, если это того требует. Разве нет?"
Он новых волн полупрозрачного забытия его пробудило прикосновения к прохладным простыням. Отбитая поясницы немедля начала ныть, и Иона почти что видел огромным синяк, неторопливо расцветающий на светлой коже. Черт, сколько же понадобится времени, чтобы он прошел?
Испуг, настроженность, напряженное дыхание - прошли в одно мгновение. Резкая смена поведения мужчины моментально перевернула все с ног на голову. Мальчик перестал бояться, наивно отдаваясь в мягкие на первый взгляд лапы огромного хищника.
Подушка, которой он коснулся мокрой головой, кажется, ждала его с распростертыми объятиями сновидений. Черт возьми, как же он устал! Какой может быть бал, когда все тело так безумно ломит, и в голове точно ухает десяток медных колоколов?
Молоденький жеребчик, загнанный первой в своей жизни безумной скачкой, зря надеялся на отдых. Ничего не закончилось, и он это чувствовал. Желание и бесконечная похоть били из охотника через край. Он практически ощущал их кожей - подобные чувства очень сложно сдерживать внутри, особенно когда объект вожделения находится в такой минимальной близости. Иона не раз ощущал подобное, но... сейчас это оставляло на коже по меньшей мере ожоги.
Прикосновения губ,, пальцев, дыхание - слишком густая концентрация всего этого заставляла забывать к чертовой матери про все вообще. Боль? Ерунда, не так уж и страшно. Обида? Чушь! Перед ним едва ли не извиняются, не так ли? Страх?..
Страх?
Нет. Иона не чувствовал ничего из этого. Словно одурманенный, он блуждал затянутым дымкой взглядом по потолку, пытаясь до конца осознать происходящее. И, черт возьми, осознал.
Встрепенулся, как бабочка, на которую упала тень незадачливого охотника, приподнялся на дрожащих от усталости руках, вновь испуганным и умоляющим взглядом глядя на мужчину. Ведь это тот же самый человек. С теми же самыми желаниями и намерениями. Плевать на то, как он был сейчас осторожен и нежен, словно ему действительно было важно, что чувствует маленькая пустоголовая куколка.
Иона, вновь столкнувшийся лицом к лицу со своим страхом, сделал самую большую глупость в своей жизни. Вернее, вторую - за сегодняшний день их было уже две.
Он попытался отстраниться. Свести изъеденные синяками бедра. Оказать самую слабую форму сопротивления. Сильнее самого мужчины он боялся только боли, которую могут принести его действия.

17

Ласки медленные, как стекающая с голых ладоней густая патока, горячие и жадные, но осторожные, не чета тем прежним грубым прикосновениям. Почти робко, словно прося позволения овладеть этим прекрасным телом, предназначенным для неги и страсти, произведенным на свет, чтобы быть любимым. И Герберт любил его, как прежде насиловал, со всей возможной нежностью и азартом. Отдавал свой долг, прося прощения за минувшую жестокость и заласкивая, задабривая распростертого перед ним юношу.
Колючей щетиной щеки он прижимался к бедрам мальчика там, где кожа была всего нежнее, едва царапал ее до легкой красноты и тут же покрывал поцелуями. Грубый и требовательный любовник, он знал толк и в трепетных прелюдиях, в сладких сексуальных играх, предшествующих безумному соитию двух распаленных желанием тел. Он сполна дарил сейчас все лучшее, что познал в любовной науке, этому изнеженному страдальцу с глазами полными пугливого блаженства, маленькой чернокудрой фее, вскружившей на свою беду голову страшному хищнику. И монстр присмирел теперь, словно впервые увидев ее чарующую красоту, и не устоял перед обаянием беззащитности. Суровая простота скорого насилия сменилась горячей неторопливой лаской, когда мужчина выцеловывал влажные узоры в ложбинке вокруг пупка, опаляя дыханием бледную кожу.
Сжигаемый нарастающим вожделением, он все же не брал нахрапом, а смаковал каждую каплю, пил медленно соки этого молодого податливо тела.
И когда мальчик засопротивлялся, вздумал свести распахнутые, раскрытые прежде для него бедра, Веллер не обозлился. Он улыбался легко и безмятежно, раздвигал ноги юноши для себя, как растворяет победитель врата сдавшегося города, чтобы вступить в него не грубым мародером, но полноправным господином. Это тело он уже считал своим владением, распоряжаясь им с умеренной строгостью рачительного хозяина, который берет желаемое, но не уничтожает то, что ему принадлежит.
– Тебе придется привыкнуть, – невольно отвечая на размышления юноши, он согревал его уверенностью своего голоса. – Я не отпущу тебя. Ты можешь сопротивляться, будешь бояться. Но должен привыкнуть. Начинай уже теперь.
Он рывком шире раздвинул сомкнутые было бедра юноши, крепко удерживал его под колени как всего несколько часов назад на продуваемом всеми ветрами балконе. Нависая над ним, разглядывал пришпиленную к бархатной подушечке яркую бабочку, еще живую, но уже обреченную. Улыбался. Подтянул ближе к себе, и одной рукой перехватил удобнее под ушибленную поясницу. Другой поглаживал шелк бедер, упругие ягодицы мальчика все еще лаская, но уже без притворной заботы, вновь возвращаясь к облику свирепого охотника, играющего со своей изловленной добычей.
– Тебе должно это нравиться, я хочу, чтобы тебе нравилось все, что я с тобой делаю, – он смотрел в глаза Ионы, пока пальцы разминали поясницу. – Тебе самому так будет лучше. Верно, Морис?
– Верно, – появившийся из-за спины хозяина невольник отвечал сипло и глаз не поднимал.
Веллер обернулся к любовнику, усмехнулся. Прячущий взгляд молодой человек не мог скрыть от него складки ревнивого неудовольствия между бровей. Стараясь скрыть свои чувства, он кусал губы и стискивал кулаки, но скорбная маска покорности выдавала его лучше, чем любые самые пылкие слова. Потом он будет наказан за то, что посмел недопустимое, за то, что пожелал быть единственным у хозяина. Но теперь он был вознагражден только насмешливым взглядом горящих, как препорошенные черным пеплом угли доргорающего костра, глаз. Вспыхнув моментально, дернувшись, как от пощечины, которые давно научился принимать с пугливым восторгом нищего, получившего гроши подаяния, он все же сумел не шарахнуться прочь. Он поклонился, глуша боль, резанувшую истерзанную спину, и подал то, за чем ходил.
Прочные кандалы из мягкой кожи и тонких крепких цепочек, широкие браслеты для рук и ног, проложенные изнутри мягкой тканью, чтобы не ранить. По три ремешка на браслете и блестящие маленькие пряжечки на каждом, от чего приспособление это кажется безобидной игрушкой, всего лишь страшным украшением. И все-таки это прочная конструкция способна была удержать и взрослого мужчину, а для обессиленного юнца была вроде тугого силка для неосторожной птахи.
Веллер перевернул Иону набок, снова обращаясь с ним, как с вещью, с бессловесной тварью, не имеющей ни духу, чтобы отбиваться, ни даже собственной воли, и держал за плечи крепко, пока Морис сковывал его запястья и лодыжки. Не туго, ровно настолько, чтобы причинить неудобство, но не лишнюю ненужную теперь боль. Короткая едва ли из десятка звеньев цепочка соединила ножные и ручные кандалы, выгибая тело юноши дугой. И, наконец, кожаным надежным поводом невольник зафиксировал за ножку кровати, не лишая свободы напрочь, но давая ощутить неволю каждым мускулом напрягшегося тела.

Отредактировано Герберт Веллер (2009-10-26 20:29:50)

18

Молчаливая осада закончилась прежде, чем на сопротивление перестало хватать сил.
Конец был слишком очевиден, чтобы хотя бы пытаться оттянуть его.
Вот уже и стон, больше похожий на шелест едва распустившихся листьев, больше не вызывается болью. Жар прикосновений мужчины проникает под кожу, оттуда - еще глубже, и во рту становится сухо. Как любому еврею, Ионе больше всего нравились способы достижения конечной цели, требующие меньше всего как либо затрат. И если к этому придется привыкнуть - через пару дней он признается себе, с каким трепетно-постыдным удовольствием согласился с этим - то почему бы не принять это сейчас?
Тем более что его хотели не пытать. Охотник не мог быть сейчас не искренним - какой смысл врать тому, кем владеешь, если он все равно примет каждое твое слово за чистейшую истину? В отнюдь уже не нежных движениях рук он пытался вылавливать не боль от нажатий на почти преломленную поясницу, а то, что крылось за ней. То, как на висках проступал холодный пот, как в легких становилось горячо, кончики пальцев холодели и глаза сами собой закрывались от тех капель блаженства, который были куда слаще и сильнее, чем любые его бесконечные потоки, к которым он привык за всю свою жизнь. Словно всю жизнь он довольствовался разведенным водой спиртом, а сейчас каждое даже самое легкое касание было словно доза чистейшего героина.
Тело и разум наконец стали работать вместе. Больше не было попыток отстраниться, не ощущать себя частью происходящего, закрыть глаза, потому что было слишком страшно видеть перед собой пожирающего собственное тело хищника. Антилопы, попав в клыки льву, в какой-то момент, все еще видя перед собой свободу и имя силы на сопротивление, перестают рваться из рвущих их плоть когтей, потому что итог неизбежен, а так будет не столь мучительно.
Опять становилось душно. Кукольное тельце блаженно вздрагивало от каждого прикосновения, и те, что были чуть сильнее, сопровождались едва различимым стоном, все больше похожим на неуверенное движение влажных теперь губ.
В тисках сильных пальцев не было никакой необходимости - он сам пытался держать руки и ноги так, чтобы Морису было удобнее заключать его в кандалы. Со временем посаженный в золотую клетку соловей либо перестает петь и умирает, либо привыкает к щедро кормящей его сладкими зернами руке и изо всех сил старается угодить своего хозяину. Даже если дверца откроется - он не улетит и даже в сторону свободы не кинет короткого лакированного взгляда.
И хотя до подобного поведения потребуется некоторое время, Иона уже закрывал глаза, чтобы не дай Боже не углядеть эту самую свободу где-то в стене терпеливо выстраемого вокруг него вольера. Трепыхающееся птичье сердечко сладострастно ждало, когда на теле его обладателя останутся лишь прикосновения хозяйских рук, а чернь, исполняющая поручения, наконец исчезнет.
Любое напряжение мышц было само по себе пыткой. Мальчик одновременно старался принять свое положение, но несгибаемая гордость, которая была с ним практически с рождения, вынуждала его не мириться с этим. Борьба, которая теперь шла далеко на закорках сознания и практически не вмешивалась в его, обездвиженного практически добровольно Ионы, ощущения, выражалась лишь в чарующе-страдальческом выражении лица, прикушенными пухлыми губами и дрожащими ресницами под скорбно сведенными бровями юного мальчика. Он постигал свою старательно скрываемую сущность, вместе с тем пытаясь бороться с ней, и только Провидению известно, как сладко это было.
Попытка чуть двинуться выступила на губах чуть сдобренным остатками кровью стоном, мальчик умоляюще посмотрел на мужчину из-под вьющихся влажных прядок. Самый главный, пожалуй, приказ нового хозяина он принялся выполнять незамедлительно. Чуть позже он впадет в безумие от отвращения к самому себе, пошлет к черту всю покорность и попытается бежать, но сейчас, пока на дне этих абсентово-зеленых глаз тает сахар, он лишь ждал, что хищник будет делать дальше. Ждал терпеливо и сходит с ума от тянущегося времени.

19

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Герберт Веллер (2009-11-04 21:03:29)

20

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Иона Гольдман (2009-11-04 21:56:28)


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Апартаменты Герберта Веллера