Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Комнаты невольников » Комната Рочестера (секс - раб для VIP-клиентов)


Комната Рочестера (секс - раб для VIP-клиентов)

Сообщений 1 страница 20 из 29

1

http://www.mobiliarte.ru/i/cat/mebel-dlya-gostinoj/gostinaya.jpg

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-01-18 20:31:36)

2

ООС: за несколько дней до описываемых событий Маскарада

Джордана больше всего взбесило, что у него отобрали сотовый телефон и документы, едва ли не устроили личный досмотр и с непроницаемыми лицами отметили, что медицинский осмотр «господин Рочестр пройдёт в соответствии с постановлением данного заведения». Джо перекривило, и он спросил, а дадут ли ему мыло, полотенце и зубную щётку, но, кажется, что его юмор никого не позабавил, и стало ясно, что таких шутников тут навалом.
Машина мягко въёхала на охраняемую территорию Замка, что-то там лязгнуло за спиной и сердце сжалось, когда в заляпанном дождевыми разводами окошке стали видны высоченные ворота. Оглушительный вой ветра, хлёсткие шлепки листьев, словно удары волн о камни. Джо откинулся на кожаную спинку сидения  и прикрыл глаза. Следовало начать анализировать своё положение, но оно было столь убожественно, что разбирал злой смех, и духу на осмысления просто не хватало.
Попался. Влип, как дурак. Тупица. Сучье вымя. Как можно было попасться, играя в  баккару? Боже, такой классическое идиотство... Но почему –то Джо был уверен, что ставка на работу в Замке того самого господина де Виля, это просто бляжская блажь. Можно играть на деньги, на шмотки, но на себя – нельзя. Нельзя и всё, так же как нельзя пить соляную кислоту или есть немытые фрукты.  Глупые и сумбурные ассоциации, когда в груди зреет паника, и от расслабленного пофигизма остаётся всё меньше.
Комната, в которую молча проводили «господина Рочестера», Джо не представлял, но когда увидел, присвистнул. Вылупил глаза, рассматривая огромную гостиную со смежной спальней, где важное место после огромной постели занимал камин. Молодой человек зачем-то потрогал поленья, и они были действительно настоящими, и можно было затопить, а можно было развалиться в кресле, закинуть ноги на инкрустированный столик и курить. А можно было….Мельком посмотрел на окна. Решётки. Сглотнул, сунул руки в карманы, и присел на край постели, безжизненным взглядом уставился на ажурное кружево металла, оберегающего мир придурков типа Джордана. Вздохнул и потёр двумя пальцами переносицу, опустил голову. Мыслей караван, а ни одной понятной, просто ощущение, что попал в сон, и теперь никак не мог проснуться. Почему-то внутренне был убеждён, что это не более, чем шутка, с удовольствием схватился за него, и пестовал как сука щенка.
Час так сидел, а может быть и больше, пока спина не затекла, тогда пружинисто поднялся и, скинув куртку, вновь пошёл по комнате, рассматривая, изучая, трогая какие-то предметы. Ни книг, ни средств связи, ничего, просто продуманная роскошь, чертовы вензелёчки и херувимы, слепящая чистота и свежий запах. Шаг за шагом по комнате, пока не устал так, что едва не споткнулся о ковёр, тогда вернулся в спальню, снял обувь и забрался на постель. Тупо пялился в соцветие на одном из канделябров, потом подсунул под голову подушку и вытянулся в полный рост, и тут как накрыло. Нервно усмехнулся, и поджал колени, на скулах заходили желваки. Представил во всех красках, что лежит голый на  этой постели, с раздвинутыми ногами, нельзя свести их или прикрыться, просто паршиво, просто без сопротивления. Чертыхнулся и лёг на бок, прогоняя видение. Пустые глупости. Попугают и отпустят, всё же не Азия или Африка, а Франция, не может с ним ничего случится. Засыпая, вспомнил Питера, на грани сна подумал: «Уехал наверное…можно  было бы его увидеть…хотя стыдно...блядские карты…»

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-01-18 20:32:38)

3

День первый

-------------------------Обеденная зала


Он сидел вальяжно, и не особенно рассчитывал, что сможет избежать трёпки. Не хватало ещё торжественного музыкального сопровождения, когда видел, словно в замедленной съёмке как поднимается Бонати. Дрогнули ресницы, когда в лицо старик бросил это самое «Шлюха».
Шлююха.
Шлюююююха.
Шлююююха
С разными выражениями и на все лады...Как ударным молотком. Прими и поверь, игры закончились, дорогуша. Тебя будут иметь, а ты будешь глотать это, давиться, выть как зверь, но будешь. Карие глаза потемнели до черноты, будто блестящий муравьиный сок впрыснули для болезненного блеска, губы сжались, скулы полыхнули алым, словно по щекам надавали, сердце заколотилось так отчаянно, что стало страшно, что разорвёт грудную клетку и выскочит, глупое, прямо под ноги.  Выдержать бы, не заорать, не просить, просто промолчать. Свинцовой тяжестью наливались мышцы, словно чувствовал, как грубо затягивают ошейник, не рыпнуть, не вывернуться, сколько угодно можно драть когтями решётку, но от этого только жёстче впивается строгач. Посторонняя мысль: что ж я маленький не сдох…
Взгляд с тяжёлой поволокой на старика, и вовремя затушенная сигарета, потому что без разговора понял, что сейчас с ним сделает охрана. Кулаки рефлекторно сжались, желваки на скулах, краем глаза просто видит, что гости с удовольствием и интересом ждут, как его превратят в отбивную. Ну это мы ещё посмотрим, а при должной сноровки можно и впечатать кулак куда помягче. Лихорадочное ожидание и почти полное фиаско в итоге. Когда выбили стул, пружинисто вскочил, но когда заломали руки так, что скривился от боли, ударом ребра ладони прошлись по переносице отчего брызнули слёзы и потекла кровь из носа, мог ещё коленом вписаться в живот одному из охранников. Циничное улюлюканье и жидкие, бесящие аплодисменты среди обедающих. Рука одного из горилл дёрнула за волосы так, прогибая назад, что кости затрещали в шее, молниеносные удары по почкам и в колено, так что обмяк, если бы не удержали, рухнул бы на пол. Скользкие струпья яичницы под ногами, вонь жира и чужого одеколона на пропотевшей рубахе. Привкус железа во рту. Тихое бешенство гибкого зверя, который не может вывернуться из петли.
Волокли почти волоком, потом втолкнули в комнату, больно ударился, подтянул колени, и сел на полу, смотрел без всякого выражения, как охранники словно серые тени скользили по комнате, забирая  всё, что можно было пить. Воду. Лимонад. Сок. Даже в вазу заглянули, словно там была спрятана пинта прохладного пива. Судя по звукам, закрыли ванну. Джордан даже не шевельнулся, всё тело ныло и покалывало от боли, вставать не хотелось, двигаться и подавно, поэтому просто сидел на полу, прижавшись спиной к стене, пытался справиться с ознобом и кривясь от собственного запаха. Больше всего раздражал обоняние запах чужой косметики, да и потом пахло. Влажные у шее волосы, прилипли к коже, почти слиплись в сосульки из-за того, что облапали за гриву. Кровь перепачкала подбородок, и полоски присохли к груди, вытер под носом ладонью, невольно поморщился. Больно. Хотелось чтобы это прошло как сон, но это всё больше не было сном...Или было? Вязким, мерзким, вонючим.... Вот сейчас розыгрыш закончится, войдут в комнату весёлые шутники, пожмут руку, посмеются, выпьют виски и все закатятся в бар, чтобы поржать над такой удачной шуткой. Джордан даже был готов признаться, что проучили его знатно. Очень. Слишком. В груди шевельнулся страх, обожгло паникой. Стиснул виски ладонями, тупо глядя перед собой, стыдно сказать, но даже вспомнил имя Господа, беззвучно повторяя одними губами, ну за что с ним так обошлись? И иглами в разгорячённое тело: потому что ты шлюха. Твоё занятие теперь раздвигать ноги. Давать, дорогуша, безотказно, всем подряд.
Джордан сжался, стараясь избавиться от навязчивых мыслей. Время тянулось как жвачка, липло к пальцам, благоухало то злобой, то отчаянием...
А через часа два уже так хотелось пить, что он всё же поднялся, обошёл спальню и гостиную в поисках воды, одежда противно липла к телу, не хотелось думать о вечере, не хотелось ничего, только пить. Разулся, босиком, казалось, что легче. Долго стоял, прижавшись к ледяному окну, просто смотрел на мерно плачущие сизые тучи за ним, ладони замёрзли от холода стекла, и тогда прижал их к пылающим щекам. Чтобы не делал, всё равно мысли лихорадочно терзала сумасшедшая надежда: а вдруг, розыгрыш…Пожалуйста, пусть будет розыгрыш, что угодно, лишь бы не…Опустился на пол у окна. Лишь бы не оказалось, что он превращён в шлюху.

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-10-19 19:54:05)

4

Вечер того же дня. Около 20:00
Обеденная зала >> Апартаменты Бонати >>

Тусклый полдень сменился глубоким пасмурным днем, тянущимся через бесконечную дождливую завесу, спеленавшую замок. Где-то в недрах его, в роскошных покоях богатых гостей бурлила их тайная сексуальная жизнь. Тихое сладострастие, изредка нарушаемое истошными воплями, прорывавшимися сквозь толщу стен и надежные запоры дверей. На это традиционно не обращали внимания. По негласному сговору обитателей поместья чужие маленькие забавы не тема пересудов. Этот замок – курорт сластолюбцев.
В подобном месте коротать дождливый день за книгой или просто дремать в кресле на крытом балконе, укутавшись в клетчатый плед – хороший отдых для пожилого человека. Витторио заперся в своих комнатах, чтобы разобрать скопившуюся корреспонденцию. Праздность он не ценил, ленным отдыхом пренебрегал. Теперь он отвлекал себя работой, чтобы не вспоминать наброски вульгарного гнева, презрительного смеха с тенью затаенной паники. Штрихи сошедшихся на переносице бровей, нервная линия сжатых губ, морщины на лбу, возле глаз. Мимика почти уродует молодое лицо, но это лучше статики масок. Витторио раздраженно захлопнул ноутбук, закурил.
Еще думал поработать после позднего обеда, но мысли то и дело возвращались к несносному мальчишке, молодому мужчине со взглядом взбешенного вепря. Пойманного уже, с ошейником в обхват глотки и клейменой шкурой, но еще не отозлившегося. Пока смирится, опомнится и раздумает скалиться на всякую протянутую руку, лишится клыков. В жутком вихре Вертепа невольничьи жизни ценились недорого. Хрупкие тела неискушенных мальчиков сменялись силой и страстью юности, за ними – томные желанные красавцы, профессионалы. Здесь никого не щадили и надолго никто не задерживался. Кто становился жертвой необузданной страсти заигравшегося клиента, кого губила собственная несговорчивость. И этого сломают.
Витторио вскрыл конверт с каталогом предстоящих торгов Sotheby's, без особого интереса пролистал. Вместо цветочной росписи китайских ваз и изукрашенной чеканкой посуды видел смуглое скуластое лицо и жгуче-черный взгляд. Крутил в памяти так и эдак неудачное знакомство и жадно улыбался. Фото лотов и описания каждого расплывались, рассыпались буквицами по страницам, а вместо них всплывали в памяти другие кадры.  Молодой человек на них, разнеженный сексом, не был похож на того, с которым Бонати встретился за ланчем. Этот был собранный и обозленный, напуганный. Не такой  привлекательный. И при этом влекущий, как тропическое растение с ядовитыми иглами листьев. Притягивала ли порочность улыбки, или жалкий вид, когда побитого волокли по коридору, Бонати не знал. Но распробовать то, что едва пригубил, хотел непреодолимо.
Хотел он подцепить корку самонадеянности, сковырнуть уверенность в собственной живучести, в том, что выберется и отряхнется, станет как был. Узнать что там, под напускным бесшабашным весельем смертника. Чувствовать, как живое и мягкое затрепыхается в руках, лишенное панциря, истечет соком. Лопнет в кулаке гордость, брызнет кровью, влажно чмокнет, как раздавленное глазное яблоко. Увидеть, почувствовать все это первым.
Тихий стук в дверь не сразу привлек внимание Бонати. Слуга, действуя согласно ранее полученным распоряжениям, побеспокоил ровно в восемь. Сняв очки в черной тяжелой оправе, Витторио растер переносицу, положил очешницу возле ноутбука и вышел следом за слугой.
В комнату невольника – Виттори не терпел шлюх в своей постели – вошли сразу шестеро плечистых ребят, занялись приготовлениями. Бонати последним переступил порог, огляделся.  Уютно, великолепие обстановки, едва ли заслуженное невольником, максимум комфорта. Рочестер это теперь вряд ли оценит, не до того ему. Успеть бы раны зализывать, пока оставили в покое. Сжался, вон, у стены, плечи поникли, а глаза все такие же злые горячие. Это хорошо, когда взор поугаснет, считай, нет человека.
Заранее проинструктированные слуги быстро и слаженно устанавливали опорную раму. Похожа на примитивный тренажер конструкция из легкого прочного металла, пластика, кожзама. Только кольца креплений с карабинами для фиксации отличают ее от спортивного снаряда. Бонати не следил за работой слуг, знал, что останется доволен. Смотрел на Джордана с любопытством, лишенным и крох сочувствия. Снова закурил. Подошел ближе, чтобы видеть полустертые бурые разводы крови на груди за распахнутым воротом потерявшей товарный вид рубахи. Глаза, полный рот, резкие скулы. И запах пота тонким шлейфом колышущийся вокруг напряженной фигуры. Терпкий тонкий аромат, сдобренный резкой вонью дезодоранта.
Витторио щелчком стряхнул пепел в гущу темных кудрей слипшихся от пахучей влаги, отошел. Благородный аромат хорошего табака дразнил обоняние, запах утомленного молодого тела возбуждал. Затушив сигарету о дно подставленной слугой пепельницы, принялся закатывать рукава. Дорогие часы снял, устроил на каминной полке, рядом пристроил перстень.
- Встань, - бросил через плечо, не обернувшись. - Покажи себя.

Отредактировано Витторио Бонати (2009-10-22 19:49:59)

5

Время тянулось равнодушно медленно, наверное, так длятся часы ожидания, когда врач запаздывает с ответом. Может быть, даст право жить дальше беззаботно, а может быть, не даст. Это не было страхом, это было мукой, от которой не было  сил и мужества избавиться. Глупейшее: «почему со мной?» вертелось в голове, словно немой укор судьбе, Богу или чёрту. Ведь я ничего не сделал, мы могли бы договориться, я ведь в сущности не такой плохой человек, не хожу в церковь, ну, а если я старовер, тьфу, не врал никогда. Врал. Хорошо, но не хотел. Профессия такая. Но победителей не судят, ну ты же ангел-хранитель, твою мать, так спаси, чёрт тебя дери…
-Слабак, - издевательская улыбка своему отражению в заплаканном окне, - слабак
Разозлился сам на себя, пальцем нарисовал на стекле кружок и перечеркнул его крестом, и ткнул пальцев в середину крестовины:
-Бах!
Зло искривились губы. Попробуй только взвыть…
Ждать, ждать, ждать. Свело плечи, устал, и так хотел пить, что слюны не хватало даже глотку смочить, и до смерти хотелось помыться, стащить с себя это провонявшие тряпки, подставиться обжигающей ледяной струе воды, пусть прошибёт до судороги льдом, вымораживая пережитое унижение. Не разрешили. Не позволили. На щеках вспыхнули красные пятна. Бесился, глотая стыд, каждое чёртово мгновение понимая, что хотят заставить говорить как положено…Сглотнул судорожно. Ну же? Смелее? Шлююююхе. Всё равно заговоришь
Садануло и снова щелчок по мишени на стекле. Так и сидел, развлекался игрой сам с собой, выигрывая  или проигрывая, и не давая себе отчёта в том, что прислушивается к каждому шороху за дверью. А когда льдистый сумрак накрыла вечерняя мгла, и сквозь разрезы листвы стали пробиваться фосфоресцирующие блики светильников, сердце сжалось. Прутья решётки слишком физиологично перетянули старый сад, не давая шагу ступить к нему. Теперь думалось о другом таком вечере. В глазах появилась улыбка. И сам над собой тут же постебался. Блаженный идиот ты, сэр Рочестер…
Дверь скрипнула и Джордан вздрогнул, словно ударили. Впился глазами в дверной проём, пытаясь сдержать бешено заколотившееся сердце. Глупое, ну какое же глупое, как перепуганная птица бьётся в силке, затягивая леску так сильно, что ломаются перья. А потом смотрел на конструкцию и становилось жутко, почти забыл дышать, просто смотрел, не в силах отвести взгляда, выискивая в себе силы не отвернуться. Сам себя травил, словно зверя.
Увидел господина Бонати и на скулах заходили желваки, взгляд стал жёстким, злым, агрессивным. Следил за каждым движением, давился собственным нервным перенапряжением и чувствовал, что ноги стали ватными, а тело задеревенело. Как не хотелось смотреть снизу вверх, не хотелось видеть, как мужчина  взглядом распарывает шкуру, вдыхать его запах. Лихорадочный, звериный взгляд, и прежде чем успел огрызнуться, получил плевок. Небрежно харкнувшая  пеплом сигарета, и жгутом перекрутило мышцы живота, так заколотило. Медленно моргнул. Первые секунды просто ослеп, не в силах понять, почему ещё сидит на полу, ошалевший от вони пепла осевшего на влажные волосы. Стиснул кулаки. Я ведь...убью. Сука старая. Продышаться. Сука. Сука.
Сейчас так вело от бешенства, что значения не придал ни снятым часам, ни засученным рукавам, просто видел расплывшееся пятно. Примерно голова, аккуратно выглаженную рубашку, брюки, туфли. Серая масса жидкого теста. Приказ – ударом. Через плечо. Джордан же так кипел от сброшенного пепла, что реагировал на это скорее рефлекторно, циклясь только на одном, до потемнения в глазах, до тошноты. Дыхание судорогой, усилием заставить себя подняться, как нарочно неторопливо, ни тени улыбки, взгляд почти спокойный, только в глубине расширяющихся зрачков подрагивает пламя бешенства. Гибкий, откровенно развязный стелящейся шаг, ничего опасного, верно? Мягкий, почти бархатный, воспитанный ягуар. Взгляд  почти профессионально блядский. Кожа гладкая, блестит от испарины в отблесках текучего пламя канделябров, рубаха небрежно распахнута, брюки съехали чуть ниже, ну надо же как бывает. Только встать так, как требовал господин Бонати. Я же послушный…Губы дрогнули в улыбке, голова чуть на бок, пристально и почти дружелюбно смотрит. Мгновение. Капля времени. Адреналин рвёт жилы. И сильный, злой удар, просто чтобы сорвать бешенство, не думая снова о последствиях:
-Курить бросай....воняет, - едва слышно процедил сквозь зубы, с ненавистью глядя на мужчину.

6

Когда переключился с затравленного зверя на покладистую кошку с дорогой лоснящейся шкурой? Не заметил Бонати. Старость, не те рефлексы и чутье притупилось. Не уследил за взглядом, за сбитым от тщательно сдерживаемого животного гнева дыханием. И к чему эта стелющаяся походка, грация опасности и смертоносное обаяние не понял сразу. Упустил. Засмотрелся, старый кретин, на поджарые бедра, туго обтянутый эластичной тканью брюк пах, на босую ступню, жесткую, словно отлитую из бронзы, пружинящую шаг. Было на что смотреть, двигался парень, как песчаная пума, дикая злая кошка, которая и в неволе гуляет сама по себе. Вот и засмотрелся, увидел, что хотел, только короткий замах пропустил.
Тело как-то само среагировало. Годы инстинктам не помеха. Голову отдернул, иначе сплевывал бы теперь кроваво-белое крошево на дорогой ковер. А так только губа разбита, саднит десны. И закружилась голова, хороший удар был, со всей злобной дурости. Во рту стало мокро и кисло от крови. Это молодая кровь соленая, как морская вода, кровь из разорванной глотки врага сладкая и пьянит, а у женщин она жарче огня. У старых она как прокисшее вино, жгучий уксус в потемневших запыленных бутылках.
Витторио зажал рукой рассаженный рот. Успел порадоваться, что закатал рукава, а то чистые светлые манжеты украсили бы неопрятные красные пятна, потом и не выведешь такую грязь. Рубашка испорчена, настроение тоже. Во рту накапливается гнилостный привкус собственной крови. Отвык уже, давненько не получал вот так запросто по лицу. Лет тридцать, а то и больше. Дай бог памяти, еще Магда-покойница жива была, когда по пьяной лавочке влепился в драку возле дешевого бара. Как потом понял, его и ждали. Били крепко профессионально, не просто решили отметелить прохожего, планировали кончить там. Тогда только закрывался, удары блокировал кое-как. Тогда было страшно. Сдохнуть вот так ни за грош, в глупой драке мимо которой мог пройти, не оглянувшись, было до тошноты обидно. Чудом выкарабкался тогда.
Сейчас только мерзостный осадок остался, что тварь эта, сучонок поднять руку посмел. Ударил, щенок, не побоялся. Переломать на хер пальцы, раздавить каблуком, чтобы свился в клубок под ногами и скулил. Чтоб неповадно было. В глазах темнело от гнева, не от удара, и накатывало сильное, жесткое – уничтожить. Порвать в клочья.
Тяжело опирался свободной рукой о колено, переводил дыхание. Только краем глаза заметил, как прянули бравые ребята, кинулись, мешая друг другу, вязать бунтаря. Выходило суетно, шумно. Эффективно в итоге, но больше походило на базарную толчею. Налетели, как шавки на медведя, повисли на руках, заломили крепко за спину, зафиксировали. Наручники щелкнули звонко, с хищным весельем вцепились в запястья. Крепкая сталь, а не украшенные розовым пухом затейливый атрибут игры. Слуги замерли, держа вскинувшегося невольника за локти, выжидательно глядели на господина. Точно пристыженные гончие. Сами напуганы, не усмотрели за диким, от страха или жажды помешавшимся парнем, решили, что и им теперь не сдобровать.
И верно, с них бы шкуру спустить за нерасторопность. Но больно хорош был Джордан в этой вспышке. Гнев забурлил в крови, подкрашивая, оттеняя свирепую красоту обреченного человека. Витторио улыбнулся, капая кровью с рассеченной губы на ковер. Один из слуг подскочил, попытался взять за локоть, поддержать. Бонати раздраженно отдернул руку, выпрямился сам, с неудовольствием отметив, как качнулась перед глазами комната. Славно приложил, гаденыш. Размял кулаки, так что захрустели суставы. Сжал и разжал, раз, другой. Хорошо, что перстень снял.
Первый удар пришелся в живот, мягко, совсем как-то по-дружески. Второй в челюсть, снизу вверх почти без замаха, но так, что клацнули зубы. Снова в живот, под дых, ребром ладони в бок. Не сильно примеривался, бил часто, отводя душу и сливая злость в ударах, лучше сразу, пока не перекипел, пока выходит безобидным паром. Просто и без затей. Парни надежно выкручивали невольнику руки, не давали зверю ни вырваться, ни упасть. Кажется, стыдно бить вот так, когда держат. Бонати было плевать. Ублюдка, который сам себя поставил блядской ставкой в карточной никчемной игре, так и надо. Как нечеловека.
Только когда выдохся, отступил. Костяшки зудели, и ныло правое, когда-то в давности выбитое плечо. Чувство удовлетворенной усталости и жалостливой доброты сменило досаду. Осторожно Витторио ощупал припухшую губы, затянутую подсохшей коркой. На пальцах осталась кровь. Уже без прежнего запала Бонати, коротко смазал парня по лицу и дал отмашку слугам, мол, отпускайте.

7

Джордан и не думал, что будет иначе, на самом деле, когда он бил, то сознание словно отключилось, жили одни инстинкты, благодаря им, и удар получился сильным, с оттяжкой, а главное в лицо. Так больнее и гаже. На миг в карих глазах мелькнуло мрачное удовольствие, которое секундами спустя сменилось выражением упрямства и досады. Стая действовала слажено и чётко, дёрнуться не дали больше, руки выкрутили так, что затрещали кости, мышцы словно жгутом перетянули. С такой силой, что губы затряслись от боли, а  щёки запылали болезненным румянцем. Глухое и влажное дыхание охранников, не иначе как запыхавшиеся псы вокруг загнанного животного. Несёт кислятиной от зализанных шевелюр, табаком - от неприметной одежды убийц. Рванулся было, забесился, да бесполезно, только силы терял. Жадные челюсти наручников клацнули на запястьях, сдавливая кожу, царапая и заставляя стиснуть кулаки. Ублюдки. Дыхание сорвано, волосы растрёпаны, взгляд дерзкий. Смотрит угрюмо, пристально, только ноздри трепещут, да губы кривятся в злой усмешке. Знал, что ударят, нарывался, словно рассчитывал, что побыстрее избавиться. Так и вцепился взглядом в глаза Бонати, наслаждаясь скользкому выражению плохо скрываемого гнева. Не понравилось по лицу. Так шлюх бьют, а не господ, верно?
Мужчина сделал шаг на расстояние вытянутой руки и молодой зверь выпрямился, почти не чувствуя как выламывает от острой боли перекрученные плечи. Горделиво поднял голову, словно шея не гнётся. Сердце сумасшедшим боем считало шаги, паузы, ритм дыхание, и наконец, сколько длится боль от первого удара. Несильное что-то, горячее правда, плеснуло в живот и нервные окончания в мозгу завибрировали от боли. Но устоять можно. Тело крепкое, пресс как лист рифлёного железа, терпимо. Второй удар уже влетел в челюсть, голова дёрнулась, в висках зазвенело, пульсом рвануло пламя боли, и рот наполнился кровью. С губ потекло, даже не заметил, только чёрная поволока в глазах, и без паузы удар в живот. Закашлялся, сплёвывая, и сорвал дыхание от удара в под дых, теперь согнулся, натягивая жилы на вывернутых мышцах. Только никто не позволил даже на секунду зажаться. Держали так, словно выделывались перед Бонати за свою оплошность. Не увернуться. Удар по почкам вызвал сноп искр перед глазами и, лопнувшая кровавая баня изнутри вылизывала такой жгучей болью, что не выдержал, хрипло рыкнул. Но получилось беззвучно, пересохшая глотка и залившая всё кровь. На один из ударов дёрнулся и ноги подкосились, но упасть не дали, так и держали пока давился кровью и огнём горел от боли, дёргаясь как марионетка от бесконечных ударов.
Всё плыло в каком-то буром мареве, когда на миг почувствовал, что всё кончилось. Беспомощно пытался устоять на ногах без грубой хватки за руки. Голова бессильно поникла на грудь, дышал со свистом, через рот, не обращая внимания на кровавые нити стекающие из рта. На короткий удар по лицу только дёрнулся, рефлекторно прикрывая глаза, словно пытаясь увернуться от занесённое руки.
Сглотнул кровь вместе с унизительным страхом от удара и оттого, что хочет просто, чтобы его не били. Отпустили, рухнул на колени, сжался от разрывающей внутренности стальной лапы, хрипло кашляя, сплёвывал кровь, силясь продышаться, и кривясь от того, как предательски дрожали от боли губы.

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-10-24 14:50:51)

8

Сверху вниз глядел Бонати на избитого невольника. С брезгливым участием разглядывал, как издыхающего пса под ногами. Не отошел, близко стоял, так что потертый носок удобной старой туфли почти упирается в колено парня. Смотрел внимательно, задумчиво изучал напряженные руки, вывернутые злой хваткой наручников. Смотрел, как будто раздумывал, пнуть, чтобы захлебнулся кровавым стоном и растянулся мордой в пол, или пожалеть мальчишку. Не пнул, не собирался даже. Так просто смотрел, любопытство тешил. Вдыхал запах крови, липкими нитями тянувшейся с разбитых губ. Молодая кровь хорошо пахнет, сильной закаленной сталью и самую малость дикой жаждой. Той, от которой у хищников ноют зубы в предвкушение укуса.
Бонати был стар, чтобы рвать клыками жесткую плоть, зубы сточил давно. Стар и зол, еще и чертовски доволен, что парень дышал, сипло схаркивая красным на ковер и не выл. Гибкий он, гнется и не ломается, скалится только надсадно. А когда больно, сжимается и молчит, почти с той же дерзостью, что и плевался оскорблениями. А если хорошо? Витторио смотрел на остро торчащие лопатки, вздутые мускулы плеч. Думал, как это тело могло бы красиво извиваться под умелой лаской, плавится от медовой страсти и гортанно вздыхать. И на кой дьявол он собой расплатился за карточный долг? Так бездарно себя сгубил.
Удержался, чтоб не сплюнуть досадливо. Снова потер разбитую губу, схватившуюся крепкой коростой, поморщился. Языком Витторио ощупал зуб, цел ли. Десна болела, припухла рассеченная слизистая, но зуб не шатался. Уже хорошо. Попал бы гаденыш точнее, не успел бы старик голову отдернуть, и треснула кость, точно бы живым не оставил. А так, ну что взять со щенка глупого, еще не понявшего, что в поводе ходить будет, и ошейник не забава. Подрастет еще мальчишка, в матерого мирного пса выродится с потрепанной холкой и рваной за дело шкурой. Или сдохнет, но под кем-то другим. У кого терпения не хватит смотреть в отчаянно беспутные глаза. Бонати этот кареглазый нравился. Вот так на коленях, еще не отошедший от ударов и медленно, по капле стягивающий расплескавшуюся с кровью самоуверенность, нравился еще больше.
Слуги окружили их, переминались с ноги на ногу. Кажется, были довольны собой, что скрутили все вместе одного, блестели острыми улыбками выхолощенных злобных кобелей. Радости другой не знали, как за глотку кого-нибудь подрать, потаскать за шкирку, кто и сопротивляться не может. Джордан им не по зубам, изгаляются всей стаей до восторженного визга. А тех, кто помельче и по одиночке треплют. Скотская работенка. И до них, и до тех, кто не умеет за себя постоять, Бонати дела не было.
- Заканчивайте и проваливайте, - махнул рукой на несобранную еще конструкцию. – И наручники с него снимите.
От попытки предупредить, что невольник опасен, отмахнулся. Ребята послушались, быстро и без возражений вернулись к делу. Ловко крепили одну планку к другой, без всяких чертежей по одной только памяти собирали. Основание из прочного пластика, ребристое, металлические трубки верх торчат, между собой пересекаются крестами. Удобная стойка, тело закрепленное на ней изогнуть, выкрутить можно, насколько хватит пластичности мышц и крепости суставов.
Витторио курил опять – уже которая сегодня? не вторая, не третья даже – наблюдал за невольником. Ждал, когда оклемается сам. Когда будет готов продолжить, чтобы не полумертвое тело, а живой и остервенелый зверь, к которому уже и привык как-то. Вроде и привязался по-своему, так, ненадолго. В его-то годы, какие теплые чувства? Дня три порадовать себя молодым парнем, необузданным до неприличного нечеловеческого упрямства, а потом оставить. Пусть другие пробуют. Интересно только, хватит ли ему гордости и механического завода ненависти, чтоб удержаться и не рухнуть подкошенным чьим-то ударом.
Крошки пепла летели на дно пепельницы. Откуда-то тянуло сквозняком, подхватывало невесомые хлопья, разносило по комнате. Раздавив окурок, Бонати расстегнул ворот рубашки, потер шею. Небрежно приказал избитому парню:
- Поднимайся, Джордан. На кровати вещи, переоденься. Торопись.
Слуги поклонились, вышли из комнаты. Двое останутся дежурить у дверей, на всякий случай. Витторио хотелось надеяться, что это не понадобиться, что парень не настолько туп, чтобы продолжить бунтовать. Впрочем, на послушание он не рассчитывал, скорее разумное смирение и пусть глядит так же исподлобья. И подготовиться пусть. Не любивший показухи в сексе, Витторио не удержался теперь. То, что он назвал вещами, было ладным костюмом из тонкой лакированной кожи. Сапоги-чулки, высокие до середины бедра на ненормальной длины каблуке, узкие плавки с разрезом точно на заднице и перчатки до локтя. Черное все, даже элегантное, если только может быть элегантным нескромный наряд потаскухи.

9

Баюкал свою боль, словно котёнка гладил, каждый тонкий хрящик могли ощутить подушечки  пальцев, биение крохотного сердца, горячую  нежность тельца. Двинуться не мог, даже  мысок туфли человека,пренебрежительно задевший, не заставил отстраниться. Поддел под колено, словно какую-то падаль, неприятная судорога от прикосновения, хотел шлёпнуть плевком крови, да языком было не пошевелить, да кровь сама текла, уродливо полосуя мягкий ворс ковра под ногами. Так больно, до смешного просто...
До смерти хотелось побыть одному, чтобы сжаться в углу и тихонько пожалеть себя, как котёнка того самого. Вместо этого почти с остервенелой  жестокостью сам приводил себя в чувство, чтобы с коленей подняться, не чувствовать спиной как смотрят, не слышать топота ног вокруг, приглушённого сбора  конструкции, и мерного лязга соприкасающегося металла о металл. Выравнивал дыхание как учили. Глубокий вдох до ломоты в рёбрах и надрывного хрипа в лёгких, и медленный-медленный выдох, так что кажется в почки иглы вставляют. И так несколько раз, вымучивая себя на то, чтобы подняться. Языком вяло счищал кровавую жижу с зубов и нёба, глотал или сплёвывал, а когда подошли наручники снять, лишь стиснул челюсти – не больно с ним церемонились. Ладонями упёрся в пол, опустил голову, слушая голос Бонати, и каждый раз пересиливая себя, чтобы не рвануться к нему, вскидываясь внутренне на один только тон. Дышал тяжело и каждый раз болезненно сглатывал, скупился на агрессию, понимал, что просто не вынесет банальной боли. Сухо горела глотка. Отёр ладонью кровь с подбородка, и сильнее локтем. Поднял пылающий ненавистью взгляд на приказ. Не сразу послушался этого «торопись», чуть дрожащими, окровавленными пальцами с демонстративной неторопливостью застегнул пару пуговиц на рубашке. И только потом тяжело опираясь на ладонь, потом колено, встал, и едва разогнувшись, придерживая бок рукой, показал своему мучителю средний палец:
-Не торопи меня, - огрызнулся хрипло и прошёл мимо, едва не толкнув, и только, как нарочно обдав жарким запахом крови и пота, нравится такое, пидор хренов, верно? Отчаянная попытка не дрожать от накатившей волны горечи. Нельзя...Нельзя...
Хорошо, что в комнате освещение было не густым, а рассеянным, напоминавшим тенистую анфиладу уютной беседки из сплетённых ветвей и кроваво – жгучее оформление, словно сброшенная листва осеннего клёна, прикрывающая падаль. Роскошная и дорогая мебель как из страшного сна о демонах. Инкрустации напоминали выдавленные кишки. Уродливые лица мёртвых полотен. Вязкая жижа изысканно замазывала обычный притон для одуряющего блядства. Смешок и взгляд на то, что надо было одеть.
Краска бросилась в лицо, замер, словно увидел копошащихся червей в праздничном ужине. Брезгливо смотрел, чувствуя, как  лупится сердце, да тянет унижением так ощутимо, так издевательски мучительно, что засосало под ложечкой. Покраснел гуще, словно растерялся, боясь, что увидят. Тогда просто зло рванул рубаху, сдирая пуговицы и замирая от боли всякий раз когда делал резкой движение. Уродливые бардовые гематомы проступали на смуглой коже акварельными размывами, превращая сильное тело в безумную картину человеческой уязвимости. Чуть подсохшие липкие ленты крови смазаны из-за бисером осевшей на груди и плечах испарины. Ткань брюк жарко лапала ягодицы. И снять их оказалось почти невыносимой пыткой.
Сухой и невидящий взгляд перед собой, зло прикушенная губы, упрямое выражение лица. Попался. Дурак. Кретин. Попался. Гордыня просто как шип рвёт шкуру. Злился, краснел, но ни разу не посмел обернуться. Не хотел видеть взгляд.
Бросил пропотевшую рубаху в угол постели, потом с трудом расстегнул брюки, и судорожно выдохнув, потянул их вниз вместе с трусами. Потом взялся за принесённое, старался как можно более небрежно рассмотреть, да и руки не слушались, когда торопливо натягивал плавки. Только потом почувствовал, где на них разрез и до боли стиснул белоснежные резцы, кусая губы. Шлюха. Просто шлюха. Премилая блядь.
Сузил глаза, обернулся к Бонати, смотрел как пёс цепной, вымешивал в себе злобу, но внутренний голос твердил – терпи. Снова болезненный выдох, сел на постель, и взялся за сапоги. Едва ли понимал, что одевает их очень умело и аккуратно, почти женственно, стараясь не оставлять неудобные складки на голени. Второй. Машинально провёл ладонью по гладкой коже, смерил недовольным взглядом каблук, и поднялся. На каблуках было непривычно, но они не мешали. Медленно одел перчатки, сплёл пальцы замком, проверяя удобно ли надеты. В какой –то миг напало оцепенение, унижение измазало словно публично высекли, щеки пылали, взгляд был угрюмый:
-Не боишься, что этим каблуком тебе яйца проткну? – почти прошептал. Говорить было почти больно. Вибрация от сдерживаемого бешенства словно ввинчивалось в натянутые болью мышцы, заставляя говорить медленно и негромко.

10

Не сможет он встать. Витторио поставил бы половину своего антикварного бизнеса, свое доброе имя и память о счастливых годах супружеской жизни на то, что не достанет парню сил подняться. Проиграл бы, конечно, потому и не бросался так легко обещаниями, ценил свое слово и избегал азарта, как поганой болезни. И проиграл только себе это пари, когда изъеденный мукой молодой мужчина зашевелился, стряхивая болезненное оцепенение. Стягивал себя как ртутный шарик, подвижный гибкий блесткий. Измученный, а все равно чертовски живучий.
Бонати не торопил больше, глаз не спускал с него, жестко сканировал каждой надломленное движение, настоящее, через боль. Не сдался парень, собирает себя из тех дрожащих осколков, которые остались после грубой выволочки, поднялся. И только встал на ноги нетвердо, как заново обретший способность ходить, тут же вскинулся. Жест неприличный показал, гаденыш, зря только пальцы не растоптали ублюдку. Не разозлил, потешил только старика, Витторио ухмыльнулся одобрительно. Шлюший жест, шлюшьи повадки, волчий взгляд. Заданная роль пришлась по нему точно, как по мерке. Сам еще не прочувствовал, а уже пропитался бордельной мерзостью. Или это место вытянуло наружу, как гной из раны, все то, что всегда жило-дрожало внутри холеного дорого мужчины?
Мимо клиента прошел, обдал жаром и злобой, собственным запахом. Шикарный "мальчик с обложки" пах кислятиной и выветрившимся застарелым парфюмом. Густой животный смрад страха и страсти, сиплого отчаянья. И пальцы с аккуратным маникюром в крови, и грива ухоженная слиплась от стылого пота. Растрепанный, грязный, вонючий, до предела взвинченный. Глотающий кровь пополам с горечью, давящийся собственной болью, рассадившей небитое прежде тело. Он отплевывался оскорблениями и тоскливо лелеял остатки гордости.
Отвернулся стыдливо, как девчонка спрятал полыхнувшее новым еще острым унижением лицо. Не видя этого, Бонати отчего-то точно представлял, как окрасились пурпуром высокие скулы, и жаркие красные пятна проступили на смуглой шее и груди. Дыхание оборвалось. Пусть считает до десяти, читает молитвы, сыплет богохульными ругательствами сквозь сцепленные намертво зубы. Все равно что, но отказать, вызвериться по-волчьи не осмелится сейчас, выждет срок. Потом, не теперь, когда шкура еще горит там, куда впечатался кулак. Потому что страшно, до отвращения боязно валяться под тяжелыми нещадными ударами и взбесившимся сердцем выстукивать секунды длящейся трепки.
Раздевался невольник быстро, срывал одежду, как вызов бросал. Рубашка, брюки с бельем. На несколько секунд застыл в полной первозданной красоте, искалеченной побоями. Со спины не видно, только рельеф мышц, красивые стройные ноги, ягодицы, которые хочется смять до темных ям под пальцами. И быстро прикрылся, так скоро, как мог, только расщелина на черной коже, кульминация соблазна. Почувствовал, напрягся. Стерпел. Перчатки и сапоги натягивал уже картинно, как будто нарочно учился этому. Без кукольной наигранности, пестрящей с подиумов стриптиз-клубов, только будуарная непристойность, интимная игра с самим собой и ласковой материей, облепившей, обнявшей плоть.
Оделся встал, смотрел тяжело, глазами убивал медленно. По змеиному шипел, а румянец, как у гимназистки.
– Научись на них стоять сперва, телок, – усмехнулся с отеческой добротой Витторио, говорил небрежно так. – И прекрати артачиться. Если хочешь, чтобы шкура прослужила тебе дольше, чем месяц. Персонально для тебя бесконечно долгий месяц.
Среди порочной роскоши пурпурно-золотых дорогих декораций Вертепа молодой мужчина, раздетый в блестящие тряпки смотрелся дико непристойно. Почти отвратительно выглядел. Слишком откровенно подчеркивали наготу лоснящиеся детали кожаного наряда. Ноги, затянутые в тонкую черную мембрану кожи, как выкрашенные темным лаком, острые углы локтей, пальцы, похожие на черные иглы. И тонкий разрез плавок между подтянутых ягодиц, незаметный, но интимно раскрывающий свой зев при каждом шаге.
Тело избитое, блестящее каплями пахучего пота выставлено на обозрение. Развязный наряд ничего не скрывает. Свежие багровые кляксы с оплывшими краями и алыми прожилками лопнувших сосудов там, куда пришелся кулак Бонати. Следы от костяшек его пальцев на животе и боках. И ему самому хочется отереть с кожи грязные пятна гематом. Тонким бритвенным лезвием вскрыть живой покров и выпустить мертвую кровь, темную и густую, как писчие чернила. Сцедить трупные пятна и разгладить чистую смуглую кожу с тонкими зигзагами порезов. Обескровленные царапины с запекшимися краями изуродуют роскошное тело, как и гнилостные синяки. Роспись болью по живому.
Бонати сел, устало вытянул ноги. Кресло удобное, как раз для старых костей. И обзор удачный, освещение, фон. Театральное представление, пропахшее потом и сексом. И позолота сползает с багетов, и выцветает алый бархат. И заведение для капризов богатых господ превращается в дешевый пошлый балаган с одним единственным актером, замершим в свете софитов и собственной белой ярости. Пришибленной гордости.
– Пройдись, Джордан, покрутись. Покажи себя, – пожилой мужчина повторил приказ, ранее произносимый и вызвавший бурю в чаше терпения невольника. – Второго такого благодарного зрителя вряд ли найдешь.

11

Месяц. Месяц. Месяц. Если не покачнулся, словно ударили, то только потому, что всё поплыло перед глазами и куда-то ногу ставить стало просто не видно. Застыл. Широко распахнутыми глазами смотрел на господина Бонати, пытаясь сообразить, что только что услышал. Услышал. Торопливо сделал шаг, теряя равновесие, и зажал рот кулаком, чёрный бархат ресниц дрогнул, на миг прикрывая глаза. Можно было считать слонов, вспоминать таблицу умножения или молитвы, которые так и не потрудился выучить, можно было протестовать, писать жалобы и беситься, биться в истерике или попытаться сломать мужчине шею, только всё это выглядело таким колоссальным бредом, что стало смешно. Так смешно, что защипало в нос, так бывает, когда ударят по переносице и из глаз готовы брызнуть слёзы, ведь задеты нервные окончания и хочется закрыть лицо руками, чтобы никто-никто не увидел.
Никто и не увидит. Надменно выпрямился, с пристальной настороженностью глядя, как Бонати усаживается в кресло, душил в себе отвращение, когда смотрел на этого человека. От голоса трясло, от взгляда на руки, вскипал, и рефлекторно счищал с клыков языком солоноватую слюну. Рассечённая слизистая тихонько кровоточила и под тонкой плёночкой содранной кожи чувствовалось тёплое мясо. Пугающая нежность, которую хотелось разлизывать языком, но было страшно касаться.
А сам понимал, что реагирует на руки так, потому что помнил, как намотал мужчина на кулак волосы, лишая права огрызаться. Крупно билась жилка на горле. По жилам гуляла кровь беснующегося зверя, но сейчас он не решался вцепиться, и поэтому только хмурился и кривил рот в злой насмешке. И пить хотел так, что грезил. А сделать шаг было стыдно, чувствовал, как даже при малейшем движении разрез позволял видеть ягодицы, и скользкая ткань так рельефно облепила гениталии, что казалось, это просто чёрная плёнка, не скрывающая ничего, скорее подчёркивающая, вплоть до канта уздечки.
И снова на слова бешеный взгляд, очень хотел бы стерпеть. Короткий взгляд на охрану. Непроницаемые лица, слишком рассеянные взгляды, а дыхание задержали, едва шаг сделал. Судорожно выдохнул, отвернулся от охранников и вернул внимание мужчине. Так хотелось смотреть сочувственно, наигранно пожалеть, поплевать желчью, наговорить дерзостей и плюнуть в рожу, а потом получить пулю в лоб и мирно отчалить на тот свет. Красиво, пиздец просто...
Глухой смешок, медленно провёл ладонью по глазам, будто пелену снимая. Тоненькие паучьи лапки порвали бы глазное яблоко, даже они, не говоря уже о собственных окровавленных пальцах. Чуть дрожали, и пахли кровью, молча глядя на Бонати слизал с указательного и среднего подсохшие разводы, потом в карих глазах мелькнула блядская усмешка. Долго  ли умеючи –то…Языком вылизывал собственные пальцы словно кот решил умыться, не полностью, но с вызывающей неторопливостью. Пальцы второй почти сразу в рот, посасывая, и глядя как блудница на епископа, который категорически не хочет принять исповедь, пока проказница не задерёт перед ним юбку и не всунет обслюнявленные пальцы в вагину.
Потом тряхнул головой, непослушная грива потекла по плечам. Растрёпанный ступил на середину комнаты, словно на подиум, замер, словно хватая в мареве жара свой ритм, и медленно, почти лаская,  с двух сторон запустил пальцы себе в волосы, открывая лоб. Воображаемая укладка порядочной девушки. Взгляд горячий и дерзкий. Насмешлив. Больно до дури, но если не резко заставлять себя двигаться. А вот так помягче, гибкий хищник, бесноватый, только избавиться от нервного мандража, а то на пьяного похож. Бархатная пава. На каблуках держится легко, спина прямая, только отворачивается, чтобы не видел Бонати как тухнет взгляд от горечи. Подиумным шагом от постели к окну, рукой потом немного о бедро опереться, ногу как положено чуть в колене согнуть и взгляд клиенту в первом ряду. Ослепительная улыбка. Судорогой ненависть, до жестокости к себе, идиоту. Измывался над собой, задыхался от омерзения, едва дышал, так унижало, но намеренно не торопился, когда понимал, как бесстыже выглядит в шмотках этих. С дрожью, но упрямо, сам себя вывалит в грязи, и поделом.
-Воды нельзя? – влип в стену лопатками, боялся, что рухнет, паузу брал, ноги ватные, всё болит, двинуться точно не может, а сам так подушечками пальцев запястья поглаживает, словно полосы бурые на них не от челюстей наручников, а браслеты с брюликами снял. И взгляд опустил, тяжело вечно смотреть в эти рачьи глазки старого ублюдка.

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-10-27 20:04:14)

12

Услышал, понял и замер, как будто снова получил в под дых и перехватило горло на вдохе. Переварил. И сник, не по собственной воле обогатив палитру своей привлекательности новым оттенком – хрупкостью. Изысканно непристойный наряд выглядел сейчас нелепо на растерявшем былую самонадеянность парне. Рука птицей вскинулась к лицу. Затянутый в черный блеск кожи кулак зажал рот, то ли запирая крик, то ли заглушая громкий со всхлипом стон. В расширенных зрачках плавились льдинки неверия, и талая вода готова хлынуть из глаз.
Бесконечный десяток секунд Витторио был уверен, что Джордан заплачет. Как обесчещенная девушка из хорошей семьи, расплачется жалко как обиженный ребенок. Бонати подался вперед, сам того не замечая, пальцы впились в жесткие подлокотники кресла. Он жадно смотрел в вычерненные испугом глаза, как благословенного ливня засушливым летом ожидая слез. Готов был злорадствовать над позором.
Грозы не случилось. Молодой человек собрался, стискивая в себе горечь и страх, развернул плечи, выпрямился, словно собираясь с шалой улыбкой ступить в пропасть, весело щерящуюся остриями заточенных кольев. Глаза горели не ядовитой влагой слез, но палящим пламенем обреченности и безумным запалом. Решился, собрался, и зубы скалил, сверкая белизною острых звериных клыков и красным мясом рассеченных слизистых. Вцепился бы в глотку не думая, грыз, лишь бы выбраться отсюда, вытащить себя и ошметки гордости. Но сил не хватило даже на дерзость.
Где-то рядом за каменной кладкой стен, за забранными кружевом решеток окнами своим неспешным чередом шла осень. Обычная, как многие ее товарки прежде. Желто-лиственная дождливо-серая. Разноцветная и ко всему безразличная, но по-своему нежная с золотистой поволокой листвы. С низким тяжелым небом, прихваченными утренним морозцем хрустящими лужами и отдаленным клекотом птиц, вяло потянувших свои стаи к югу. И невдомек ей, замершей на смене теплой летней шкуру на игольчато-острую зимнюю, что в невольничьей комнате замка творилось непотребное шоу. И до наглеца, принужденного сбрасывать красивую шкуру уверенности ей тоже не было дела. Он вроде тоже линял. По чешуйке обрывал с себя старую кожу и голым выползал на яркий свет. Больно линял, до кровавой слюны, и сам собою давился. Это было занятное зрелище для тех, кто способен оценить.
Молодой человек еще медлил, как ноты подбирал настроение, настраивался. По комнате плыло марево напряжение и принужденной раскованности, грязный аромат испоганенной красоты, которую заставляют выставляться по-блядски. Незаслуженная жестокость или справедливая кара, просто желание клиента.
И представление все равно начинается. Без боя литавр и надсадного воя простуженной трубы, в полной тишине комнаты.
Розовый кошачий язык ласкает окровавленную обертку кожи на руках, мягкий кошачий шаг, эротичное покачивание бедрам. Почти профессионально. Румянец и бурю во взгляде можно списать на вспыхнувшую страсть, твердую походку на врожденный талант. Гармония – сестра его, а в ненависти он черпает уверенность. Не ожидавший покорности от невольника, Витторио следил за ним с восхищенной настороженностью. В глазах рябило от хищных бликов на лакированной коже и еле слышно, как скрипела она в сгибах локтей и коленей, заломами разбегаясь от них. Темные язвы гематом на потной шкуре молодого зверя переливались влажно. Движение завораживало, замершая, как пригвожденная к стене фигура будоражила воображение. На миг угольные ресницы занавесом укрыли от Бонати затравленный взгляд. Приберегли немного достоинства на потом.
– Если дело так и пойдет, мы подружимся, Джордан. Позднее тебе можно будет напиться и принять душ, – небрежный взмах сухой старческой руки, все еще крепкой, указал на конструкцию возле кровати. – Становись на колени.
Голос Витторио стал ниже, окрасился тяжелыми властными интонациями мужского возбуждения. Дыхание и сбивчивые удары сердца, испарина на висках. Брюки стали тесны. И даже плохо, что шею не тянет галстучная удавка и нельзя ослабить узел, глотнуть воздуха. В комнате сгустился тугой похотливый жар, ощутимый нюхом. Взгляды застывших сторожевыми големами слуг бесстрастно лапали парня, и это раздражало Бонати. Тело молодого человека, так беззаботно актерствовавшего для единственного зрителя, неприятно было делить с обслугой.
– Вон, –  мужчина выцедил на вздохе, мрачно проследил взглядом, как затворилась дверь за плечистыми ребятами.

Отредактировано Витторио Бонати (2009-10-29 21:19:23)

13

Так и стоял у стены, вжавшись спиной, и слушая, как неровным грохотом колотится сердце, забивая глотку плотным комом от которого трудно было глотать. Ещё как услышал, что ему приказал Бонати, и прежде чем рассудок сблевал бешеным выбросом агрессивности, голос уже чётко отвечал:
-Нет, - взгляд прямой, прямо в буравчики зрачков старика, - нет...
Повторил и перевёл дыхание, трудно глотая слюну, пожал плечами:
-Без приспособлений не можешь? – в чёрной поволоке взгляда издёвка, смотрел подчёркнуто внимательно, говорил же словно во сне, не узнавая ни тона своего, ни голоса. Мандраж забился в поры кожи, в каждую клеточку, стекал кровью,  потом и заставлял дрожать от беспомощного бешенства. Смысл сказанного ускользал тут же, но необходимость чеканить слово брала вверх. Только бы отлепиться от этой стены, и просто пройти мимо с таким видом, словно устал, просто надоело. Делать вид всегда умел, что всё задрало, что ничего не чувствует, что весь блядский мир – друг. Кисти как перекошенные физиономии, за перчатки схватился, которые так картинно снимал минуты назад. И острое чувство такой наготы, что задохнулся до колотья в рёбрах. Вскинул взгляд на Бонати. Прорва беснующихся чертей вырыли бездонные омуты в глубине расширившихся зрачков. Размытое пятно запашка вместо человека в кресле, теперь даже глаз не рассмотрел. Всё потянуло в смоге липкого раздражённого буйства молодого зверя, которого так тянут за ошейник, что вместо рычания звучит придушенный хрип.   Господи, ну поскорее бы, поскорее бы. Обогнул Бонати словно чуму, не подошёл к постели, даже через плечо не обернулся. А от напряжения в мышцах кажется, что по жилам водят лезвием, заставляя реагировать даже на прикосновение спёртого воздуха. Промасленного отрыжкой после жирной жратвы и мускусным запахом возбуждения, который саданул по чувственным зонам словно плетью прошлись.
Больно. Очень больно нюхать чужое вожделение. Ничего не чувствовать, не жалеть, просто отказаться от самого знания о нежности и ласки, которое когда-то, где-то, с кем-то. Колючий взгляд на зияющую промежность дверного проёма, почти незаметный выдох, лупы взглядом жгли до нежного мяса. Охранники, зачем же вы ушли. Дрочка очень освежает цвет кожи
Не могу я так, я не могу, не могу. Облизанная роскошная клетка, с иголочки убранство, а столько боли вокруг или это просто так тянули подтёки после ударов кулаком?
Просто отвернулся и смотрел на улыбчивого купидончика, сжимающего в пухлой ручке золотую стрелу. Блядский эрос. Стыд как удар ремнём, обжигает не сдирая кожи, если не торопиться закончить порку раньше времени. Стынет кровь в жилах и волной судорогой крючится гордость. Почему так веселенько смеркается за окном? Кажется, что волокна стволов расписали картину импрессионистов. Тугая безжалостность створа решёток. Гибко выгибается зверь, потягивается, набираясь сил, на сверкающей в испарине шкуре блики бледных языков пламени.
-Ты понял, старый пидор? – голос стал слаще мёда. - Хочешь выебать, просить научись, а на коленях пусть тебе жена даёт.
Даже не скрывал, что будет делать, стоя у камина и рассматривая воланчики инкрустированных ангелков. Божок с ладонь, не больше, фальшивка, просто тяжесть бездумно летит в сторону вазы, что стоит на столе рядом с Бонати. Ажурная плёнка тухлой воды и осколки, на брюки и пол, скользкими блямбами на рубаху. Сочувственное бешенство в глазах и хриплый сарказм:
-Стоячок, старик? Не посвежело?

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-10-30 17:47:27)

14

Ваза разлетелась зловонными брызгами застоявшейся воды и осколками поддельного антиквариата. Витторио вскочил на ноги, когда парень разжал пальцы, запуская позолоченную фигурку. Отступить не успел. Желтоватые пятна расплылись на рубашке, джинсы быстро впитывали капли. Ботинки окатило гнилостно воняющей жижей. Кресло, которое оттолкнул резко, нерешительно покачнулось на паре гнутых ножек, медленно завалилось назад. В комнате стало тихо. Бонати молча злился. Шарил по лоснящемуся налетом испарины телу взглядом, как будто примерялся выхватить кусок пожирнее. 
Ублюдок отрыгивал собственный бестолковый стыд желчным потоком оскорблений. Сочился ядом, который выжигал изнутри его кишки и былую спесь. Про умершую жену вот напрасно напомнил, Бонати такого спускать не собирался. За брошенную наугад похабную колкость мало убить, кожу снимать надо, как яблочную кожуру тонкой спиралью с живого. В медленную выжигающую воспоминания о прежней гордости пытку превратить каждый миг существования в борделе. Здесь ему место, попал, сучонок, куда надо. В Вертепе его выбелят до бессознательного желания подчиниться, спасаясь от боли, выучат ласкать языком бьющую руку. В глаза глядеть без недовольства, без блядской развязности, с мольбой и мукой. Чтобы знал, щенок, кто ему хозяин.
На горле пожилого мужчины сердито билась жилка. Вдыхал и выдыхал Витторио часто, справляясь с яростью. Не произносил ни слова, катая под языком горькую свежесть давно забытого гневного исступления. И чувствовал приторный вкус радостного предвкушение от возможности жестоко наказать наглеца.
– Глупая шлюха не признает себя шлюхой. Ей нужно приказывать дважды, чтоб дошло, – голос сиплый от еле сдерживаемого гнева, но ровный, как туго натянутый канат. – Шлюха понимает только побои.
Пальцы свело судорогой. Сломать шею этой обнаглевшей мрази, давить, пока позвонки не захрустят в кулаке, а пальцы не врастут в плоть. Рвать клещами безупречное тело, которому идут уродливые разводы кровоподтеков, как дорогие цацки. Словно россыпи камней – сочные огненно-красные, черные, как смоляные бляшки, мертвеющие синие из летних сумерек – пульсирующие болью под кожей, удачно раскрасив ее жутким рисунком. Со временем он будет бледнеть, истераться. Истлевающие аметисты, втравленные в мясо, окрасятся блеклой нефритовой зеленью. Сгустки крови будут растекаться гнойно-желтой мутью и на ровный холст можно наносить новый узоры. Кнутом, чтобы тело извивалось под ударами. Просто рукой, выбивая из легких кровавые хлюпы.
Желание причинить боль, вырвать истеричный на издыхании крик стало сильнее, чем просто желание поиметь. Возбуждение тяжело бухало пульсом в мозгу, вспенивало кровь густым ароматным коктейлем из возмущения и жажды обладания. Хотелось гнуть под себя изуродованное тело, причиняя возможно больше страданий. Витторио, который не был никогда насильником, был доволен, что трахнет эту высокомерную девку против ее воли.
– Месяц, паршивец. Час в час. У тебя клиенты будут сменяться по трое в день, – в груди клокотало и рвалось наружу ревем, но с голосом совладал. – Встань на колени.  Или раком тебя поставит обслуга, они же первыми снимут пробу.
За дверью охранники, которых лишили зрелища, по первому крику ворвутся, придут потом и другие. Многие помнят богатенького мсье Рочестера в лицо. Это он не приглядывался к тем, кому этак небрежно отдавал поручения, а его холеную рожу заполнили. Отведать такое изысканное лакомство, трахнуть ухоженного мужчину, пачкая нутро плебейским семенем захотят многие. Слетятся, как гиены на запах кишащей тучными личинками падали. Заклеймят, как вертеповскую проститутку.
Похабный наряд его никуда не делся. Порочная нагота, кисловатый запах пота и встрепанная, слипшаяся шерстью задранного собаками волка, грива. Не переменилось в его облике ничего от новой вспышки. Гордости не приросло. Все еще шлюха перед клиентом, как бы не прыгал на привязи, как бы грозно не показывал клыки. Прежнего лоска нет, и эффектная поза не вернет достоинства. И как-то жаль стало Бонати бесплотных усилий, и бешенство схлынуло, оставляя разошедшееся возбуждение и хилое презрение к тому, кто другого не достоин. Злиться можно на того, кого уважаешь.
– Скольких ты сможешь принять за раз? – уже насмешливо, глядя на зарвавшегося беспомощного щенка. – Десяток. Или дюжину. Может, хочешь поспорить?

15

Стоял словно у позорного столба, и под улюлюканье толпа терпел, как в голого плюют вонючей слюной. Метят мерзко, больно, насильно, лишая самоуверенности, надругаясь над гордыней, выхолащивая на потребу, испражняются, заставляя давиться своей скользкой спермой.
Ещё в угаре, ещё взгляд словно колючая проволока, агрессивность лютующего зверя, но уже пошатнулся, дёрнули за ошейник и показали кнут, на, смотри, всё равно именно им сдерём шкуру. Заносчивость перетянута так сильно, что дыхание перехватило.
Джордан тяжело дышал и, если на «шлюху» смог выдавить кривую усмешку, а на «побои» вскинуть сверкающиё злобой взгляд на Бонати, то дальше резко опустил голову. Улыбка сошла с побелевших губ, рот наполнился железным вкусом слюны, подбородок дрогнул. От унижения засосало под ложечкой и жаром окатили мурашки, отзываясь пульсирующими толчками в промежности. Тело помнило, каково это, когда ласкают мужские руки, когда губы покрывают поцелуями нежную кожу, когда язык непристойностью прикосновений заставляет сминать пальцами простыни, цепляясь за них словно за спасение. Сладострастный трепет от желания подчиниться или подчинить, превратить самца в текучую самку, и слушать, как она просит обладать ею.
Шлюха. Сжался. Мотнул головой. Зло. Упрямо. Внутри рыдал от нежелания уступить, но ведь знал, знал, что в следующий миг захлебнётся от спускаемой на него склизи. Переломают, заставят харкать кровью и всё равно заставят встать на колени. Яростный стыд и шершнями кусачие уколы в ноющих после выволочки боках. Скулы словно пурпуром окрасили. Впервые позволил себе обхватить живот руками, невольно выдав, что пылает внутри болью. От мысли о прислуге затошнило. Всегда брезгливый, надменный, насмешливый, и подальше от заскорузлых пальцев и несвежего дыхания, от быдла и пахнущих хлоркой шмоток.
Поднял голову, впился взглядом в обрюзгшее лицо своего клиента. Понимал,  рассматривая  графическую неровность черт, что от Бонати ему никуда не деться, что выть будет ещё, кровавыми слезами утрётся, забудет, что такое отказываться, едва только поманят. Всё так хорошо понимал, и жгуче ненавидел его, а главное себя за то, что не нашёл в себе сил быть ласковым, потерпеть, подставиться, поработать хорошо языком и всего три дня. Не страшно, не больно, противно, но можно задержать дыхание, чтобы проглотить. Всё бы так было хорошо…
Ноги чуть дрожали, когда сделал шаг вперёд, каблуков почти не чувствовал, а руки в перчатках заледенели. Щекочущие нити пота между лопатками. Чувствительность обострилась. Запахи. Краски. А проказницы – капли между ягодиц скользнули, дальше мешаясь с терпким запахом промежности. Ещё шаг, плавно, словно пробуя, куда ступает. Подошёл к постели, потрогал гладь покрывала, и всё медлил, медлил, справляясь с накатившим глухим страхом. И унижением. Жадным, скабрезным, тянущим руки к этим проститутским шмоткам, заставляя зажиматься от чувства, когда тугие плавки расходятся в разрезе сзади, давая видеть впадинку между плотно стиснутыми полукружьями:
-Ты прислугу вперёд себя всегда в постель пускал? – дерзил сквозь зубы, словно перед прыжком с парашюта, обернулся на предложение пари, дёрнулся от взгляда, пощечину очередную получил, глаза вспыхнули, сузились:
-…Дюжину…, а ты подержишь, козёл… - огрызнулся зло и, отвернувшись, несколько мгновений ещё смотрел на ребристую поверхность станка, задохнулся болезненным смешком и картинно встал на колени. Спина прямая. Колени сдвинуты. Рукой сделал движение, мол, вуаля. А самого колотило так, что дышал с трудом, ничего не видел, словно ослеп. Вытер губы. Никак не получилось сплюнуть.

16

Он еще тянул время, отыгрывал секунды, проиграв себя на месяц, но теперь надломился. Сдался, когда сам поверил, что шлюха. Отступал сейчас, и каждый шаг давался через стылое напряжение сведенных стыдом мускулов, через боль. Как босыми подошвами по яростно кусающим пятки углям. И упереться нельзя, не то вперед погонят кнутом. Нельзя заплакать и до гадливости жутко, так что кривится рот. И каждый вдох под пристальным взглядом, подмечающим, как блекнут прикушенные губы, как жарким румянцем полыхает кожа, и руки в беспомощном стремлении защититься прикрывают живот. Едва ли не более жестоко смотреть, чем превращать насмешливого бесстыдника в покорного бессловесного раба. Ради этого представления, а не для того только, чтобы трахнуть молодое жадное до ласк тело, Витторио приехал в Вертеп. Теперь он смаковал быстрое падение гордеца.
Похожий на нескладное насекомое, резкое, с черными лаковыми лапками и свирепостью разозленного шмеля, Джордан зашевелился, как пробужденный от спячки. Ступал бессмысленно, но ровно. Не оступался. К постели подошел, пальцами словно в огонь – в прохладу покрывала. Отдернул руку и снова помедлил, прежде чем вступить в ограды станка и опуститься на колени. Острые ребра основания впились в плоть, мягкие сапоги не спасали от режущих граней. Плетеные из металлический реек бортики заперли, как в клетку замкнули. Если стоишь, едва ли по пояс, для человека на коленях – по плечи. Боками не касается, конструкция задумана была широко, нарочно, чтобы невольнику оставался простор для строго ограниченного сопротивления. Отмерено по-аптечному точно.
Среди блестящих жердей "клетки" черноволосый парень со смуглым теплым телом еще больше походил на редкого жука, угодившего в ловушку.
Витторио закурил, машинально отряхнул подсохшие капли с рукава, с лацкана рубашки. Хотел очистить, вместо этого только растер оставшиеся на ткани желтушные пятна. Все-таки испоганил, стервец, рубашку. Рвался и бесился, кусаться пробовал, сыпал оскорблениями, как грязь отхаркивал, теперь вот сдался. Может, притаился только, а, может, силы вышли все, осталась иссушенная усталым отчаяньем оболочка. Понуро смотрел на старика, все еще ненавидел и вгрызся в горло готов, стоит дать послабление, но испугался всерьез. Не побоев, а что отдадут на забаву обслуге, позволят глумиться над выхоленным телом. Брезгливость, не отбитые почки, не стыд обнажения на потребу бесстрастному зрителю, всего лишь брезгливость взяла вверх над волей. Паршивец, в пьяном угаре кинувший на кон свою свободу, оказался болезненно чистоплотен. И грубости, должно быть, не терпит.
Сбив пепел на подгнившие стебли раздавленных лилий под ногами, Витторио перевел взгляд на оставленную  слугами возле опрокинутого теперь кресла официантскую тележку. Задрапированная скромным черным атласом, она была незаметна в общем великолепии убранства. Колесики и рукоять тускло отливали медицинской сталью, тяжелая материя ниспадала густыми складками с углов. Сдернув траурный покров, Бонати обнажил богатое ее содержимое. Сервировочный столик убран был для бесстыдного ужина на двоих. Вместо блюд, аромат которых запечатан пузатыми колпаками, эротические игрушки. На вкус самых взыскательных клиентов, и даже то, что не каждое воображение сможет изобрести. Игрушки для плотских утех, орудия сладострастных пыток или мучительного удовольствия в умелых руках.
– Приспособления, говоришь, не нравятся?  – широкий собачий ошейник из порыжевшей кожи Бонати выбрал, накрутил на кулак, проверяя прочность – Ничего, привыкнешь. Учись терпеть и не тявкать, щенок.
Витторио толкнул тележку к станку. Маленькие колесики увязали в пышном ворсе ковра. Инерции не хватило всего на полметра, тележка встала как вкопанная, но близко, чтобы Джордан смог видеть что разложено на ней. Раздавив окурок в отбитом от вазы донышке, Бонати сам подошел к невольнику. Встал напротив, ошейником поигрывал, разминая жесткую кожу в пальцах. Смотрел на молодого человека, изучал, прежде чем посадить на цепь.
Широкая полоса, украшенная массивными шипами, шершавой изнанкой изношенной замши почти ласково обхватила глотку парня. Крепко держа его за спутанные влажные кудри, Витторио туго затянул ошейник. Поправил, чтоб ладно сидел. Короткую цепочку карабином пристегнул к нижней планке на фасаде конструкции, опустил ее вниз до упора, принуждая невольника склонить голову перед собой, зафиксировал винтами. Пригнуться вынудил и упереться горлом в верхнюю планку. Ее Бонати вздернул повыше, чтобы давила кадык, когда станет сглатывать вязкую слюну, чтобы переменить позы не мог, иначе, чем по воле хозяина.
– Удобно, Джордан? – с отеческим участием спросил, прядь, налипшую на вспотевший лоб молодого человека убрал заботливо. – Теперь руки на перекладины и поднимись.

17

Из прокушенных губ брызнули тёплые капли цвета переспелого граната. Глотал тяжело, рефлекторно слизывая языком. От крови только пить сильнее хотелось, и слюны не было, чтобы смочить горло. Всё болело, и от каждого прикосновения внутренне вздрагивал. Клетка в которую заставили встать, давила словно канатами лёгкие перетянули, а от чувства, что нельзя свободно двигаться повышалась чувствительность. Жёгся о каждую часть конструкции, зажимался, и не находил в себе сил противиться. Это была истерика или безнадёжное желание орать как безумный. Отупел просто, дышал через рот, а перед глазами только ботинки Бонати, да пыльный ворс ковра.
Судорожный выдох и через силу взгляд на мужчину, когда тот щенком обозвал. Только теперь почувствовал и запах сигарет, и кожи сапог и вонь опрокинутого букета. Пырнул глазами, и сквозь зубы, как песню проклятие. Языком молол быстрее, чем рассудком понимал, что его опустили так, как никогда в жизни. Перепугался слуг, унизился из-за того, что не выносил как пахнут ручки днища вазы для испражнений, кто угодно, но только не эти вывернутые гнилью зубы и скверная кожа.
Передёрнуло. Костяшками пальцев до болевого стресса врезал кулак в рёбра основании своей клетки и тяжёлый взгляд на безвольно застрявший столик. Резиновые ободки колёсиков впихнулись в пушистый ковёр, и сытный ассортимент игршек заставил сжаться. Он всё мог пережить: заставить себя любить боль, восторгаться  формой искусственных членов, понять, что испытает, если плеть с сочным свистом влипнет в ягодицы, разве это страшно? Набраться храбрости, плевать на всё, просто…всё так до одури просто, что от изморози предательских мурашек, лупцующих всё тело, взбесился.
И только угроза удержала на месте, и знал лучше всех, что трус, раз уступил, и лучше наверное было сдохнуть, но жить хотелось до омерзения. Умолять бы вот теперь, руки лизать, чтобы только в постель пустили, а не ломали как куклу последнюю, но просить не мог, зубы сводило, во рту вкус кровавой блевоты, и словно ножиком почки режут. Не хотел смотреть как Бонати ошейник взял.  Дерзкий взгляд, насмешка на губах, а сам дох от стыда. Пылал как проклятая ведьма на костре. Беззвучно выдирали гордыню, и так он текла обильно, словно кончил. Зачем же так до боли, старый хрен…
Тёмное возбуждение как лихорадка. Неволя. Рабство. Какая –то книжка что-ли. Мягко обхватила петля, почти тепло горлу стало, изнасилование ментальными инструментиками и крючьями на дыбу избитую гордость.
Склонялся перед Бонати медленно, повинуясь хватке за волосы, пряча глаза, и постыло горящее лицо. Звякнул карабин, и так резануло по ушам, словно пилой по стеклу. Зажмурился и снова резцами в губы впился, чтобы удержать сдавленный вой. Голову ниже и невольно прогибаясь в пояснице, по-скотски поднимая ягодицы.
Пожалуйста, ну не надо. Вот наверное так надо было попросить. Только же сильнее прогнулся, понимая, что вздохнуть свободно теперь через раз, что слушаться беспрекословно, иначе заставят обслужить слуг,  что кусать руку теперь будет, которая ошейник застегнула. Смешно до слёз, обидно до ярости.
Давит на кадык, давит так, что рвануться нельзя, и первая же попытка заставила захрипеть и зайтись кашлем, а от него стежками кусачек по измученному телу. Удобно, видишь, так удобно, что сил нет. Мотнул головой, когда Бонати заботливо прядь убрал. По вискам пот струится пахучими полосочками, и щекочет шею, и влага впитывается в мягкий обод ошейника.
Слушает приказ в пол уха, содрогается приступом кашля, то ли через смех, то ли от горечи. Джордан, чувственный по природе, избалованный и разнеженный, не выносящий, когда ему приказывают, напрягается до ломоты в мышцах. Всякая власть над ним, словно ступни скользят в жиже фекалий – кажется безумием, что это вообще возможно. Играть на голых нервах, заставлять стыдиться собственного тела и вынуждать чувствовать, как реагирует всё существо на чужую волю.
Безвольный плевок в ответ и нити слюны осели на окровавленных губах. Нет же, ну нет, нет…
-Не могу, - хриплым смешком, - каблуки мешают….покажи как…
Ягодицы стиснуты так, чтобы только разрез ничего увидеть не позволил, упрямится, словно баран. Изгиб поясницы хлыстом, грива глаза  скрыла, и всего трясёт, словно мёрзнет, а сам от жара едва продышаться может. Не слушается,  не может, просто через слово огрызнуться тянет, хотя знает каждую минуту, что месяц  тут  - бесконечность…

18

Сухой кашель ободрал молодое горло Джордана, вырываясь собачьим лаем, надсаженным и злым. Пить, должно быть, хотел, перхал, как чахоточный. Лицо его блестело от пота, глаза горели гневом. Поугас пыл, придушенный суровым ошейником и постыдной угрозой отдать холеного тем, кого презирал. Прежде и взглядом не делился с ними, чтобы не видеть заусениц на руках, белесый налет на плечах форменных курток и утомленные работой спины. Брезговал, наглый мальчишка, кривился, а теперь клиент пожелает, и будет послушно обсуживать их. И гнуть тонкую линию губ в приветливую улыбку, если будет на то воля клиента. Сам подставился так, что теперь до горючих слез тошно. Бонати не собирался щадить его, вроде, жаль паршивца было, но не сочувствовал.
Со столика Витторио взял кандалы, узкие браслеты на тонких цепочках. Крепко ухватил парня за правую руку. Блестящая кожа перчатки скользила в ладони, норовя слизнем выкрутиться из хватки пальцев. Витторио держал ловко, выше запястья, на котором под тонким материалом перчатки уже темнели свежие следы от наручников. Стальные челюсти браслета впились туда же, куда и раньше, как зубы голодных шакалов лязгнул замок. Витторио натянул цепочку, выламывая руку через металлический прут, чтобы невольник каждым мускулом чувствовал, как давит перекладина борта "клетки". Закрепил одно из звеньев за крючок на вертикальной жерди. Повторил со второй рукой, распяливая между боковыми стойками беспомощное тело, пристегнутого за шею молодого человека. Отступил, чтобы осмотреть, как вышло.
Аккуратно подернув брюки, чтобы не пузырились потом на коленях, Бонати по-стариковски крякнув, опустился на корточки, локтями упираясь в бедра, чтобы легче было. Без угрозы потирал ладони. Почти доверительно вышло, по-приятельски с ноткой снисхождения, как у взрослого с ребенком. Теперь смотрел в глаза на равных, не сверху вниз. Если бы не цепи, растянувшие до болезненного стона суставов тело молодого человека, дружеский разговор получился бы. А так все равно Хозяин и шлюха.
- Придется, Джордан. Ты ведь и сам знаешь, что можешь, – голосом ласкал, как подбадривал усталого пса на новый сложный фокус. – Ты крепкий парень, а скоро станешь послушным.
Тяжело поднявшись, Витторио поправил закатанные рукава рубашки, поддергивая их повыше. Снова заметил желтушные пятна гнилой воды на ткани, озлился повторно. Все выходки парня помнил, за каждое оскорбление, брошенное легко с бахвальством уверенного в своей неуязвимости человека, настроен был теперь наказать. Чтобы запомнилась надолго первая наука. Чтобы на раз выдрать хребет гордости, которая еще держит зверя, дает сил ненавидеть. Ему нужна ненависть, чтобы кое-как стоять на ногах, чтобы бежать прочь от дикого гона, спасая истерзанную шкуру. А погонщики – срам и страх – идут по пятам. Серый наст хрустит под широкими лапами, зверь не оставляет следов, несется по кругу, все туже свертывая спирать своего унижения. Стынет все внутри, и волчьим воем разносится кровавая досада на себя, на суку-жизнь, на каждого, кто придет, чтобы взять силой. Не просто взять, растоптать, что осталось от достоинства.
Витторио вернул свое внимание к содержимому сервировочного столика. Среди порочного многообразия – элегантная игрушка, трость длинная крепкая, достаточно гибкая, чтобы не треснуть при сильном ударе. Такой можно ласкать напряженное в ожидании боли тело, можно бить, не калеча, или ломать кости. Бонати любовно взял ее в руки, взвесил в ладонях, привыкая к тяжести и балансу. На круглом полированном набалдашнике отразились усмешки десятка ламп, выжигавших комнату золотистым светом. Удобный для руки шар покрыт был протравленным рисунком, но его Витторио не разглядел без очков, только белые блик на глянцевых боках. Машинально сжал крепче кулаки на теле трости, дожидаясь, когда войдет в норму дыхание, сбившееся предвкушением жесткой порки. Предстоящая экзекуция возбуждала пожилого мужчину, быстрее гоня застоявшуюся кровь по венам.
- Встань, как я велел, Джордан, – плевать ему было, что разъезжаются каблуки на пластиковых ребрах основания станка и стоять, подняв зад, когда горло притянуто к перекладине, трудно. – Учись в точности выполнять приказы.
И первый удар, пока только проба замаха, ожег плечи молодого человека. Жестоко, но без исступления ищущего выход гнева и возбуждения. Просто чтобы понял, чем рискует, если ослушается. Вот второй удар уже был в силу, оставил красный вздутый рубец на смуглой коже. Последующие легли плотно, рядком с первыми двумя, пересекая спину пониже загривка, не раня, но кусая натянутую кожу резкой болью. Если бить крепче, можно переломить позвоночник, Витторио был аккуратен, но не берег шкуры невольника. Тело человека, гибкое и выносливое, оказывается удивительно хрупким, когда сталкивается с деревянными ударами палки. И достоинство рассыпается черной пылью, оставляя человека наедине с болью, превращаться в трусливого пса, послушного ударам.

19

Спорить бы с пеной у задрожавших губ, когда увидел браслеты, что-то доказывать, внутренне глумиться над мучителем, но словно онемел. Как в замедленной съемки рассмотрел до крошечной царапинки наручники, и успел ещё кисть напрячь, чтобы не сразу дать сковать себя. Натянулись желваками скулы, влажно рассыпались пряди по вспотевшему лбу, когда затряс головой, в немой попытке сказать: «нет». Лязгнули клыки почти с девичье нежностью обхватив запястья, но едва натянулась цепь, как он резкой боли расширились зрачки. Стиснул зубы. Воздух  глотал как воду. Острый колючий зуб впился в пястную косточку так зло, что онемели пальцы. И до глухого невольного стона, что прилип к пересохшим губам, стало невыносимо больно, когда Бонати растянул между перекладинами, закрепляя руки. Свободы оставил только на то чтобы сдвинуться на пол ладони. Жаром бахрома унизительного страха, вывернутые суставы, что двигаться равносильно самого себя по битому стеклу протащить, и просто бы больно, просто бы стыло и страшно. Но ведь стыд искромсал гордость так, что сил не было в глаза смотреть. Клетка. Посмешище. От  нервного озноба колотит натянутое струной тело. Кажется, что даже капли терпкого пота, сползающего по плечам и подмышкам, причиняют боль. Прикусил щеку изнутри, заглушая клокот изнуряющего озноба. Кислотой потекла кровь между зубов. Мотнул головой и вжался кадыком к перекладину. И всё равно чувствовался обвод давящего ошейника. Рвануться. Как зверь. Не видеть сочувственного взгляда, не чувствовать запаха. На горле, плотно обхваченным петлёй кожи, вздулись жилы. Сонная артерия от напора крови лупится так сильно, что звенит в ушах.
Посмотрел  в глаза. Шоколадный жар с лихорадочной пенкой поволоки. Не смотри так, я не шлюха тебе, не шлюха. Вскипел. Не шлюха, и ты мне никто. Это не шёпот, просто как эхо, когда по приближающемуся гулу можно догадаться, что идёт гроза. Бонати читал, как с листа и это было невыносимо. И улыбнулся даже не смог, просто не смог. Дыхание рвалось сильнее. Тиснение на вздёрнутом в бесстыжей позе теле становилось глубже. Шлюха. Послушная шлюха.
Горящие от стыда и унижения щёки. Тело, разложенное для утех и боли, равнодушно искромсанное и превращённое в кровавое месиво. Кто бы смог пережить такое неторопливое надругательство, кто бы смог…
Не надо. Не хочу. Не могу. Где-то там, под ложечкой сосало от одной мысли, что это говорить бесполезно. Опоздал уже. Провалился в собственной игре в крутого чемпиона. Мучительно стиснул ягодицы, поджимаясь в блядском своём наряде. И тяжёлый взгляд на руки мужчины. Паника. Сразу. Судорожно глотал слюну, глаза снизу вверх на трость. Не верил даже. Не бьют человека палкой. Нет ведь? Как заворожённый следил за тем, как Бонати примеривается к тому, как поудобнее перехватить трость. Растерянно моргнул, переминаясь в своих браслетах, потянул цепи скорее машинально, забывая, что не может больше стереть с губ кровь.
Просто испугался. И не был готов, что ударят. Ведь на каблуках невозможно же устоять. И матом бы старого придурка, и лопать его бешенство, глумливо издеваясь над ним, красуясь и возбуждаясь от собственного умения оскорбить словом так, что и палка не нужна.
Впился взглядом в мыски старых ботинок мужчины, и только по движению понял, что тот замахнулся, и тут же с влажным шлепком костяшка трости врезалась в загривок. Ошалел. Дёрнулся от боли. По плечу потекла тупая волна горячей смолы, кусая предплечье и вонзаясь в кости. Раз. Перевёл дыхание, и не успел собраться ко второму удару. Стегнул до глухого вскрика. Два. Он неожиданности, что так больно, от шока, что ударили. И теперь по коже узорами набухших кровью цветов распускались рубцы. Кровь в них пульсировала так горячо и жадно, словно сотни коготков рвали мышцы, растягивали хлюпающими ударами мясо. Больно до беспомощности, до хрипа, до дёргающих укусов. Его били палкой как зверя, чтобы он поскорее научился слушаться, и лопающиеся под сильными ударами покрова, обнажали обычное нежное мясо, сочащееся нитками пурпура. Три. Пять…
Онемевший от боли, вжимался в свою клетку как мог, и чтобы избежать порки, и очень хотел подняться. Засмеяться. Плюнуть в рожу. Только губы не слушались. Давился болью, не понимал, как выдержит, не чувствовал даже, что не болит после экзекуции. Вывернутыми плечами двинуть не мог:
-Сука….сука…. просто сука, - слетало с трясущихся от боли губ, и почти криком, чтобы прикрыться, а не кричать при нём.
И попробовал встать так, как приказали, оцепенел просто, и колени не слушались. Разрез на плавках раздвинутый напряжением поднятых ягодиц позволил увидеть, как разошлись тугие полукружья. Влажная ложбинка и судорожно стискивающийся анус. И словно от удара под колени, снова на пол, трясущийся после порки, вспотевший, злой от боли и унижения, в агрессивной попытке защититься. Рассечённая кожа сверкала сочными каплями крови. Смешиваясь с потом, она стекала по разодранной шкуре сжавшегося в немом оре зверя.

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-11-08 02:04:45)

20

С очередным ударом кожа лопнула мокрой тряпкой, расползлась тонкими волоконцами, обнажая влажное кровавое нутро. Теплые живые мускулы смущенно-красные выглядывали в прореху, медленно заветривали, безжалостно оголенные. Кровь текла по спине, очерчивая выпуклые бугры сведенных мышц, лениво схватывалась темными струпьями. Свежие синяки наливались глубоким лиловым цветом, как перезрелые плоды неведомого растения. Болезненные опухоли на гладком совершенстве молодого тела в лоске испарины были по-своему прекрасны.   
Бонати не играл с невольником нежно, как забавляются с тем, кого любят, кем дорожат, он не готовил к ударам растянутое до ломоты тело, щедро расходуя резерв предназначенного на убой человека. Смертников не щадят. Только прежде срока Витторио не рвал ему шкуру на полосы, ранил, но так, чтоб затянулось до следующего клиента, который придет разодрать поджившие увечья. Экспресс-курс подчинения, хоть и знал, наука впрок не пойдет. Бонати просто наслаждался, наказывая загнанного зверя, который смел вызвериться на Хозяина. Немного перестарался, до крови рассадив тому спину, но слушаться заставил.
На трясущихся ногах Джордан поднялся, стыдливо выпячивая зад, обтянутый черным эластиком плавок. Мялся, чтобы на показ не выставлять ложбинку между ягодиц, беззастенчиво раскрытую блядским разрезом. И рухнул неуклюже коленями на острые борозды, не устояв и трех секунд, снова нарывался на порку. Бонати ухмыльнулся, удовлетворенный таким результатом. Пока сечь не стали, не верил, паршивец, что его могут вот так без спросу и через колено. Любил себя без заслуг и без меры, ласково, как губами девушку нежил. А теперь на эшафот собственной слабости возгнали и слушаться вынудили сквозь проглоченный вопль. И ведь послушался, хоть и артачился еще больше для виду, чем для геройства. Мастью вороной красовался и издыхал под каждым ударом, змеей извиваясь в хватке безучастных цепей. Бился о борта клетки, на сколько хватало небогатой свободы, и сыпал бранью, как осколки сухого льда с трясущихся губ ронял. Ругался запальчиво, а выходило – скулеж.
Запах его пота стал острее, раздражал обоняние, поддразнивая ударить, вытянуть из тела всю боль на поверхность, поджечь капли ее, чтобы огнем лизали беззащитную кожу. Чтобы измочаленная гордость и страх горючей муки сцепились друг с другом, грызлись остервенело, как оголодавшие грязные псы, делящие еду. Чтобы места им стало мало в одном теле, чтобы стыд тысячехвостой плетью терзал душу, а каждый удар пугал слабого человечка до озноба. Чтобы лихорадило, трясло, как в падучей и дробью зубов, не проклятиями и мольбами, отзывался на каждый приказ. Пусть изнывает под ногами Хозяина, ползает по полу, выпрашивая гнусным видом сломленного достоинства немного воздуха в отбитые легкие, чтоб отдышатся. И научится ценить передышку между пытками, как благодать.
Бонати отошел от станка с растянутым на нем человеком, давая тому кроху времени примириться с болью и стыдом. Махнул тростью, стряхивая налипшую кровь. Капли алым бисером сорвались с гибкого стержня, рассыпались в воздухе кровяной пыльцой. Витторио поднес орудия расправы к самому лицу Джорждана, давая почуять его собственный запах. Пихнул трость между губами, окропляя свежей кровью растрескавшийся сбитый рот. Дерево сухо чиркнуло по зубам.
- Хорошая попытка, Джордан, – похвалил с издевкой. – Выше зад и шире ноги. Выгнись, как я приказал.
Тело молодого мужчины, как разбившаяся на взлете птица с обломками крыльев-рук, распялено на распорках. Вверх, в стороны, вниз. Неестественный излом сильных рук. Сухожилия натянуты до скрипа, выкручены суставы, и озверелые браслеты злее вгрызаются в судорожно застывшие запястья. Черные перчатки мазутной пленкой обволокли стиснутые в кулаки пальцы, шея перехвачена тугим кожаным ободом. Из такого положения не встать, трудно позировать, когда от движения воет каждая мышца, упрашивая оставить в покое. Витторио не ждал, что невольник сможет в точности исполнить приказ, ему было довольно и вымученного желания подчиниться.
- Или попроси прощения за свои дурные манеры. Вежливо, как пристало воспитанной шлюхе, – трость весомым аргументом покачивалась в поле зрения молодого человека. – Глядишь, твои страдания на этом прекратятся.
Острый кончик трости цапнул воздух у самого глаза Джордана, едва не срезая опушку ресниц. Коротко замахнувшись, Витторио в четверть силы хлестанул его по щеке, оставляя вздутую уродливую полосу и смазанный штрих подсохшей крови. Больнее пощечины, унизительнее липкого плевка в лицо, точно то, что заслужил зарвавшийся невольник. Перепуганная тварь, лишенная человеческого достоинства, заключенная в клетку собственного позора и запертая между железных прутьев, как и положено дичку. Инстинкты, повадки, густую чернота гневного взгляда отсек ошейник, плотно перехвативший дрожащую глотку. Витторио утянул его гордость, заставляя подавиться собственным достоинством и комом вставшей слюной, а теперь дотаптывал то, что от нее осталось.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Комнаты невольников » Комната Рочестера (секс - раб для VIP-клиентов)