Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Комнаты невольников » Комната Рочестера (секс - раб для VIP-клиентов)


Комната Рочестера (секс - раб для VIP-клиентов)

Сообщений 21 страница 29 из 29

21

Боли ровно столько, чтобы от неё было не вздохнуть, содрогаясь от ожогов тягучего воздуха, который как жирное мыло стекал по разодранному хребту, причиняя мучение. Но этого мало чтобы провалиться в бессознательное состояние и ничего не чувствовать. Булькающий хрип  при попытке пошевелиться и беспомощное, перетянутое тело отзывается как нарыв, истекаю кровавыми узорами. Трость выбила на вспученное спине такой танец, что казалось каждый вздох, это изнасилование. Натянутые канатами мышцы затекли, и кусачки мурашек дробили жилы тупыми уколами клычков. Боль как симфония, от которой балансируешь на грани музыкального экстаза, но неподготовленному тупо хочется сбежать от целующих звуков, издаваемых оркестром. Когда порка прекратилась Джордан устало прикрыл глаза. Пот раздражал, облаком пара оседая на пушистых ресницах. Искусанные губы дрожали. Зажмурился крепко-крепко, пока перед глазами не поплыли черные и красные круги. И ничего не могло отвлечь от лопающей его силы и гордость отупляющей боли. Он вздрогнул, когда увидел ботинки Бонати снова так близко, рефлекторно сжался, ожидая, что его снова ударят. Сердце загрохотало как сотни молоточков сразу. Это был страх зверя, которого бьют палками. К боли он не приучен, и сил вырваться нет, внутри всё кипит от бешенства, а верёвки держат до гематом в перетянутых жилах. Заартачился. Злом подёрнулись чёрные от боли глаза. С ним не церемонились, и тугая палка прошлась между губами, заставляя болезненно морщиться. До упаду воняло прелым запахом разлохмаченной, потной шкуры, маслянисто вымазанной бурой кровью. Стиснул зубы, заходили на пылающих скулах желваки. От унизительных слов казалось просто вырвет собственным желудком. Слушать не мог, что говорил Бонати, до истерики злился, но даже двинуться не мог, выставленный на обозрение и потребу.
Отстранённое понимал, что не сможет подняться. Вывернутая поза казалась безумной издёвкой. При всей гибкости и натренированности тела на таких каблуках было физически невозможно выстоять. Джордан медленно проглотил вонючий ком в горле. Всё пересохло, а от солёной крови только больше хотелось пить. Кадык ленивой куклой двигался под тугим ошейником, мешая сглатывать слюну.
А вот эти слова обожгли сильнее удара палки. Напрягся, словно показалось, что ослышался. Сузил глаза. На перекошенным от боли лице презрительная гримаса и губы сложились в кривую усмешку. Шлюха. Проси. Сам проси, выблюдок. Су…
Хлёсткая пощёчина палкой сбила усмешку. Едва успел прикрыть глаза, чувствуя жар приближающейся трости. Больно вздулся свежий рубец. Унижающая метка от который нельзя было скрыться, словно раба клеймили публично. Судорога боли, когда мотнул головой, словно липкая кровь перестанет так щипать. Взбесился от беспомощности. Засверкал глазами. Рванулся, чувствуя, как кольца браслетов в кровь рвут запястья. Горячие угли по спине, там, где уродливыми плазмами розовело мясо:
-Не буду просить…не буду, - глухо, зло, отрывисто, - а задницу тебе показать…да, сейчас, ноги себе переломаю, а тебе покажу…И ты пойдёшь на хер, скажи, пойдёшь?
Говорил словно бредил, раздражённо, горячо, бесясь от того, что так больно, что рыпнуться не может, что Бонати изгаляться так, что трясётся сердце. Плевал на рвущую боль и на то, что с плеч срывались бисером алые капли, выгнулся как кошка с переломанной спиной, поднялся, почти вцепился пальцами в неровную поверхность и раздвинул ноги, со злобной гримасой, продемонстрировав раздвинутые ягодицы. Крутанул бёдрами и почти не чувствовал, как распоротое тело изнывает от стыда. Потом медленно опустился на пол, врезаясь коленями в рёбра своего эшафота:
-Ты кончил, наконец, ублюдок недоношенный? – говорил сквозь болевую пелену которая накрыла от собственного выпендрёжа словно паутина налипла, впиваясь в раскалённую кожу.

22

Багровая полоса поперек щеки вспухла брюхом сытой пиявки, насосавшейся от свежего надреза. Она надвое рассекла левую половину лица от скулы до уголка запекшихся губ. Стыдливая краска поблекла, оттененная жаркой краснотой очередного рубца. На обезображенном лице молодого человека, блестящем от пота, тонкое кружево налипших на мокрую кожу волосков. Как вуаль укрыты страх и стыд. Прежним огнем полыхнул злой звериный взгляд. Под тихий шелест разошедшегося шва перчатки, черная глазурь кожи разъезжалась, оголяя налитые силой руки. С изъеденных стальными браслетами запястий сквозь рваную рану перчатки скудно сочилась кровь. Винной пряности капли, невидные на темной коже, сбегали с ладони, по пальцы и срывались вниз перезрелыми ягодами, пропадали в густом ворсе ковра.
От горючего фитиля нового унижения полыхнула трескуче отсыревшая потоптанная гордость. Не усмиренная до конца, она жадно отгрызла себе шмат пожирнее от усталого человека, принуждая подчиняться через морозные волны боли. Что угодно, только бы не просить. Между болью насилия и презренной покорностью смело выбирал боль. Даже если потом еще пожалеет, сейчас спесь гнула волю под себя, и мускулы напряглись отчаянно, натужно вскидывая отяжелевшее от муки тело на ноги. Так вот пролаялся, подначивая себя собственной же бранью, как мальчишка-шкодник, и встал. Сам себя побеждал, по крохам сдаваясь.
Горная гряда позвонков, остро выступивших под порванной кожей, пологие холмы лопаток, топорщащихся вверх. Бугры закаменевших от невероятного натяжения мышц, и между ними томно ползут ручейки соленой влаги по изогнутой спине под кромку непристойного белья. Кровь пополам с потом щиплет израненную шкуру. Бонати без стеснения любовался изломанным человеком, красиво выставлявшим себя ради развлечения клиента и чтобы сберечь хоть так горсть самолюбия. Крепкое тело вызывало невольное восхищение, тянуло прикоснуться к влажной гладкости упругой кожи. Витторио поудобнее перехватил трость, круглым набалдашником мазнул по губам молодого человека, утирая темный кровавый сок.
- Будешь, Джордан. Не сразу, потом. Просить, умолять, плакать, – тугой шар рукояти мерно ударял его по губам, выжимая из подсохших ранок брусничные капли. – Еще научишься, будь уверен.
Смирить гордость невольника можно по-всякому. Сунуть в карцер, пока от кромешной темноты и любого шороха, нарушающего мерзлую тишину, не станет ломить виски. Или отдать Мастерам – истинным профессионалам палаческого ремесла – лютующим в Вертепе на забаву садистам и для устрашения упрямых рабов. Только Бонати считал, что воспитывать собаку должен Хозяин лично, чтобы знала клыкастая тварь, перед чьей рукой трепетать, кому заглядывать в глаза, беззвучно выпрашивая прощение.
- Не торопись. Тебе еще потрудиться придется, – другой рукой Витторио сжал его подбородок, крепко держал за челюсть, до хруста в шейных позвонках запрокидывая голову. – Мы только начали
Рукоять трости Бонати пихнул в смятый рот невольника, едва не разбиваяая ровный ряд зубы, как костяные кегли. Загнал глубоко так, чтоб задохнулся, принимая крупную "головку" глоткой, зажатой в жесткий кожаный корсет – не дохнуть свободно. Язык мял деревянным шаром, раскатывал верхнее небо, как скалкой, и снова вдавливал глубже, как будто протаранить хотел пищевод. Глядел прямо в глаза, с удовольствием терзая рот парня навершием трости, прежде чем вытащить наружу, жирно вымазанное слюной. Шар влажно переливался на свету, желтые блики текли, меняли очертания, мигали друг другу игриво. За ним с губ невольника потянулась тонкая прозрачная нить, лопнувшая на середине. Вязкая капля упала на вздернутый вверх подбородок.

23

На удар – отрыжка зло трясущихся от боли губ. Джордан уставал и от этого свирепел, всё тело предавало, сотрясаясь от приступов леденящего болезненного озноба. Между «сдохнуть бы» металось  голове обезумевшей весенней мухой «сдох бы он». Ругательства сплетались в причудливую огранку собственной выдержки, когда от бессилия становилось смешно. Смех. Боль. Изуродованная гордыня и упрямое сопротивление вопреки здравому смыслу. Нанизанная на шпильку бабочка лопочет крыльями что-то смертоносное, вроде проклятия злым пальцам, проткнувшим хрупкое тельце или, сбрасывая пёструю окраску с отмирающих тряпочек, которыми рассекала в полёте – исполняет последний стриптиз на глазах своего убийцы?
Перед глазами растекались огромные влажные пятна, приходилось встряхивать головой, чтобы придти в себя. Бусины пурпура разлетались вокруг как брызги с отряхивающегося пса. Джо морщился от дёргающей боли и сутулился, едва обращая внимание на бахрому кожи, ласково дразнящей выгнутую спину.
Буду. Буду. Буду. Ты бредишь, старик, я – не буду. Бред. Бред. Бред. Пугливое остриё на краю сознания: а вдруг буду?
Копошившиеся мысли, как кусливые блохи. На удары вывертом мучительного извращённого осознания, что под палкой превращается в озлобленное животное. Оскал порозовевших от кровавой слюну резцов и глотки солёной крови, от которые печёт в желудке.
На удар лайнуть  или вытерпеть, разгрызая собственную лютующую гордыню. Словно безумие какое-то, когда бьют, то следует рехнуться, подчиниться или дать сдачи. Плотные прутья клетки, тугой ошейник, бесстыжее одеяние и тело, покрытое упругими подтёками кровавых роз. Бархатные ресницы слиплись от пота. Сосульками повисла роскошная грива спутанных волос. Запах приторный, как после агрессивной тренировке, когда майку можно выжимать. Пылкая шлюха. Сам себя обозвал и только смеяться не смог бы, не было ни сил, ни духа, ни желания, подводило обезображенный червлеными гематомами живот, словно у волчары, что пронёсся в поисках жратвы ни одну сотню миль.
Полюбить боль. Приласкаться к ней. Потерять бдительность, когда в плоть врезается отполированный набалдашник трости. Ледяной взгляд снизу вверх и почти глухой стон, когда палка прошлась по припухшим, окровавленным губам, почти торопливо, разомкнул резцы, чтобы не переломали. Толстое и грубое, как потный и хорошо налившийся член, основание сминало язык, давило на нёбо, царапало слизистую и забивало глотку, так похабно и больно, что едва не вывернуло от давления. Закашлялся, силясь вытолкнуть языком. Заскрипели зубы о «головку». Между рвотным рефлексом и мучительным спазмом в гортани доли секунды. Рванулся. Только себе сделал больнее, когда острые пестики наручников впились в растерзанную кожу. Жилы на шее вздулись, и сонная артерия заколотилась от напряжения так, словно душили, и не хватало воздуху. С углов рта потекли нитки слюны. Почти не соображая, облизал толкающуюся в глотку шар, прикрыл глаза, не  силах выдержать взгляда Бонати. Стыдная экзекуция от которой пылало лицо. Рот словно онемел. Джордан дышал рвано, хватал воздух с жадностью, упрямо смотрел в пол, где от стёкшей слюны сверкали размытые лужицы…

24

Жирный блеск слюны на растрескавшихся, припухших от грубого вторжения губах. Бонати разглядывал заострившееся от пережитых унижений и боли лицо невольника, пытал взглядом. Его раздражали выходки, бесила злоязыкость и непокорство молодого мужчины. А теперь тянуло потрепать по холке опасной красоты зверя, жестко скрученного собственным стыдом и железными путами. И грозный оскал, так похожий на последнюю жалкую усмешку, и карий взгляд, то загоравшийся неповиновением, то угасавший под натиском откровенного срама. И норов нравился, и то, как умел смиряться, с трудом принимая приказы и противящийся им даже под поркой. Спорил каждым взглядом исподлобья, даже когда вроде слушался, все равно не скрывал враждебного ожидания.
Дурная мысль – встретил бы такого гордеца с мягкой кожей мулата и черным рысьим взглядом в молодости, не женился бы – крутанулась в голове и осталась. Прижилась. Образ жены, за годы вдовства истершийся до бледности черно-желтой старой карточки, расползся жухлым дымком. Молодое лицо и крупный кирпично-красный от ссохшихся кровавых разводов рот, высокие скулы, щетина волновали воображение. Жесткие кудри хотел наматывать на руку, вплетать пальцы в смоляные пряди и тянуть, едва не сдирая скальп, чтоб слушался. Целовать горячий рот, грубо трахать, вколачивая в узкую холостяцкую койку или зажимать по углам и в сортирах.
Глупость какая, в его-то годы… а бес в ребро хохочет гнусаво. Изгаляется, похабный проказник, над пожилым человеком. Улыбнувшись углом рта, криво, как будто от кислоты черного мякиша свело челюсть, он оглядывал исчерченное кровоточащими ушибами тело невольника. Наконечником трости отвел спутанные волосы ему за спину, пальцами Витторио коснулся оголенного плеча, чувствуя, как гудят натянутые тугими тетивами мышцы. Все тело напряглось, не желая насилия, избегая боли и нарываясь на нее, как на выставленное для удара жало.
Увлеченный своей жертвой, Бонати не расслышал осторожный стук в дверь, обернулся, только когда в проеме возник слуга. Извинившись, что вынужден отвлечь господина, он пригласил его к телефону. Трубку парень в униформе держал в руках и несколько секунд Витторио колебался, не поговорить ли прямо здесь, в комнате невольника. Разговор, скорее всего, будет скучно-деловым. Местный номер знал только его управляющий, понятия не имевший, в какого рода заведении отдыхает шеф. Строгий приказ – звонить только в случае крайней необходимости – он исполнял скрупулезно, прежде хлопот не создавал.
Бонати с сожалением глянул на молодого человека, неловко растянутого на перекладинах станка, отшвырнул трость и вышел. Влажный набалдашник жалобно брякнул о стальную ручку столика, громко хлопнула дверь. Старик был зол. Если это и правда управляющий, что бы там ни было, пусть проваливает к чертям собачьим. Даже если магазин выгорел дотла, он не пожарная бригада чтобы спешить на пепелище. До появления оценщик из страховой компании ему там нечего делать.
В коридоре слуга протянул господину трубку и тактично отступил на достаточное расстояние, чтобы не слышать разговор.
Казенный голос, приглушенный помехами и растянутый на много сотен миль, известил Витторио, что машина его сына разбилась в аварии где-то на шоссе в Германии. Невестка погибла сразу. Когда прибыла скорая, врачам осталось только констатировать ее смерть. Сын и внук находятся в реанимации госпиталя Св.Елизаветы в городе Эссене. Бонати запомнил адрес, принимая соболезнования, машинально кивнул, забыв, что собеседник не может его видеть. Вмиг осипшим голосом пообещал прибыть так скоро, как только сможет.
Он еще держал трубку у уха, когда из динамика раздались резкие гудки. Очнувшись, как от муторного сна, он отдал телефон слуге, приказав тому собрать его вещи и приготовить машину. Через полчаса черный автомобиль с густо затонированными стеклами уже выворачивал на пригородную трассу. Сидевший рядом с водителем мужчина сгорбился и выглядел много старше своих лет. Сквозь лобовое стекло он равнодушно смотрел на лоснящуюся асфальтовую ленту, по которой мчался автомобиль. О невольнике, по-прежнему прикованном к пыточному станку, Бонати напрочь забыл.

>> ...

25

- Откройте, - сухо и властно прозвучал голос. Его появление в коридоре заставило притихнуть группу парней, со смехом толкавших друг друга у запертой в апартаменты двери. Раззадоренные ссорой между клиентом и рабом кобельки надеялись неплохо поживиться в эту ночь и предусмотрительно не убегали слишком далеко, жадно посматривая на каждого мимо проходящего, но господин Бонати всё не шёл и не шёл, ожидание затягивалось. И тут вдруг на их свалилась эта шпала, при разговоре с которой всё время приходилось задирать голову. Один из охранников, по всей видимости, главный в компании, посмотрел нагловато, как обиженный ребёнок, у которого отобрали только что подаренную игрушку, но вытянулся как по струнке.
- Не велено… - начал было отвечать, но, заметив не сразу обратившийся на него взгляд надзирателя, парень испуганно отшатнулся. Сам не понял, отчего вдруг так переклинило, засаднило в пересушенном горле и ноги стали ватными до противной дрожи. Взгляд уронил в ковёр, стремительно побледнев.
Никто ему не помешал. Мальчишки потеснились в стороны в странном, смущённом молчании даже не переглядываясь, и каждый про себя недоумевал, почему не хватает смелости преградить дорогу. Питер вошёл в комнату и защёлкнул за собой замок, расслышав слабое, удивлённое из-за закрывшейся двери «Что это с ним?», но слова скользнули, как тень, по периферии сознания, и тут же забылись. Он обернулся. Медленно. С безумной надеждой увидеть кого-то, очень похожего на Джордана Рочестера. Но не его самого. И в первое мгновение – вспышка. Жуткая радость на миг озарила осунувшееся лицо с потухшими глазами, в тело будто ударила молния, всего встряхнуло. ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОН. Нет. Шаг, другой. Поближе. И радость сползла, как ошмёток плесени по сырой штукатурке, изборождённой трещинами углубившихся за считанные часы морщин. Джо? Неужели это мой любимый мальчик Джо? Под подошвой глухо лопнули, утопая в ворсе ковра, осколки. Липко хрустнули стебли рассыпанных цветов. Он не обратил на всё это внимания, подойдя почти вплотную, опустился на колено у станка, словно заново пережив всё, что здесь произошло. Разве можно, чтобы сердце остановилось дважды?
- Джо?.. – тихо-тихо, словно боится, что его услышат. Всмотрелся в раз и навсегда полюбившиеся черты. С улыбкой обречённого протянул руку, чтобы коснуться лица. Как он любил касаться его когда-то. Всегда осторожно, будто гладил клыкастого диковатого хищника, такого красивого и гордого до незримых волосков на загривке.
Он был оглушён. Он не чувствовал того, что было вокруг, что в колено сквозь брюки впился осколок стекла, когда он стал на пол, что пальцы подрагивают, что взгляд невменяемый от нежности и ужаса. Не чувствовал, что слегка шатается, нашпигованный какими-то препаратами, а ещё от голода. Не чувствовал, что сердце колотится вдвое быстрее и в груди раскатываются, дёргаются, стискиваются колючие жгутики, не дающие толком вдохнуть на всю глубину лёгких.
Но всё это могло быть просто плохим сном. Дурным кошмаром, напитавшим простыни сыростью пота, едкой вонью страха. А если это всего лишь сон, то надо… надо проснуться. И Джо тоже надо разбудить, непременно разбудить, прямо сейчас. Ладони шарят по лицу, ощупывают его. Больно? А тут больно? А тут?
Чья-то ладонь лежала на плече, держала его на случай, если он рванётся со стула, но это было лишним. Сил не хватало и на то, чтобы просто что-то сказать, собственный язык не слушался, тело сковал холод. По-старчески слезящиеся, опухшие глаза непрерывно следили за происходящим на экранах. Потом, помнится, его затормошили изо всех сил и он вскочил, точнее попробовал вскочить, дико вращая глазами, но вместо того вяло тихо всхлипнул. Ему дали что-то выпить и вытолкали за дверь, вполне насладившись видом жалкого хнычущего старика.
И теперь он знал, что у него очень мало времени до того, как охранники переполошатся. Что ты будешь делать? Что можешь сделать для него?
- Джо… я больше никому тебя не отдам. Больше… никто не посмеет тебя тронуть. Никто. Никто, мой любимый Джо.
Он глухо засмеялся и отодвинулся, чтобы дотянуться до тележки, на которой среди плетей, наручников, пробок и смазок лежал нож, которым, в случаях нужды, перерезали намертво слипшиеся кожаные узлы пут, если они затягивались так, что их было не развязать. Он хотел успеть. Он должен был успеть.

Отредактировано Питер Винтер (2009-11-29 17:33:31)

26

Метрономом колотится сердце, отбивая монотонным пульсирующим надрывом в сочащихся сукровицей прорехах кожи. Слушать как тёплые, словно гной подтёки полосуют спину, кажется почти блаженством. Густой, потный воздух обволакивает, насыщая сочным смрадом. Щекотка в сонной артерии, когда круглый шар развязно мажет собственной слюной губы. Игра светотени на багрянце обивки и в чёрных от боли зрачках, заливших радужку растоптанной, чернильной кляксой. Умопомрачительная симфония из стиля ампир и взлохмаченной спины раба. Нотами – битые осколки, ужалившие ковёр. Размазанные стебли цветов. Забуревшие пятна грязной воды на брюках Бонати. Льющие слёзный воск, пахнущие ладаном, свечи. Бездонная ночная пустошь, расписанная острыми листьями мерно шумящих деревьев за клеткой, что стиснула окна. Хруст каминного пламени, выщёлкивающего шипящие угли в сторону латунной преграды из ажурных прутьев решётки. Молодой человек закрыл глаза и просто слушал, впитывая вместе с пережитой болью мучительное потрясение от осознания собственной зависимости от чужой воли. Раньше казалось, что под каблуком может треснуть только стакан, теперь агонизировала собственная гордыня. Боль не могла унять и капли того, что он ощутил. Теряя способность реагировать на раздражители, Джордан вздрагивал при любом движении рефлекторно, как собака, которая прижимает уши, если над ней занесена рука. Дёрнулся и когда трость с грохотом отлетела в сторону, чиркнув твёрдым набалдашником о что-то наверняка красивое. Перевёл дыхание, и, устало опустил голову, почти не обращая внимания, когда Бонати отвёл с его лица отяжелевшие, спутанные от пота и крови пряди. Боялся, что будет насилие. Боялся, как девчонка в компании пьяных мужиков, которые уже потянули с неё тонкое кружево трусиков. Боялся, что не вынесет такого. Патологический страх. Подумал, и затрясло от мёрзлого озноба. Выставленный на потребу у этого воображаемого позорного столба, просто горько усмехнулся, тщетно заставляя себя расслабиться.
Не вздохнуть свободно, не проглотить колкий ком в горле, сведённые болезненной судорогой растянутые мышцы, не давали возможности даже поскулить, потому что требовалось силы, чтобы не повиснуть на этих путах, рискуя порвать связки. Просто терпеть, терпеть и терпеть. А ещё поджиматься стыдливо, сводить колени, чтобы в прорези блядской шмотки не было видно ложбинки между ягодицами.
Мотнул головой, стараясь избавиться от руки. Колючий взгляд на Бонати. Просто пауза из-за телефонного звонка. Жирные брызги крови, когда тряс башкой, как норовистый жеребец, истекая кровавой жижей после ударов арапником по упругому крупу. Стылая ненависть. Гулкая тишина, разрываемая боем собственного сердца. Широко распахнутая дверь и лезвием свет из коридора. А ещё голос, который бы узнал из миллиона голосов. Узнал бы на том свете, если бы суждено было встретиться вновь. Голос, который так нежно и преданно любил. Это был Питер. Можно было просто закрыть глаза, и провалиться в чёртов ад, отдаться Сатане, кому угодно, лишь бы не было этой минуты. Не сейчас. Не теперь. Никогда. Чтобы он не видел. Не касался. Просто молчал. Как же можно было…в таком виде…перед любимым мужчиной. Зачем же ты так, Пит. Что же ты…Невыносимо.
И поддаваясь заботе, качая головой на прикосновения, молодой человек не выдержал. В носу совсем не  мужественно защипало, а щеки защекотали солёные полоски. Он не плакал с детства, а тут так испугался и растерялся, что сдавленно и глухо разревелся. Краска обожгла лицо. Сердце стиснулось от мучительного унижения, и клёкотом голодной стаи хищных чаек, забилась нервная жилка на напружиненном горле. Джордан рычал беззвучно и беспомощно, как зверюга с переломанным хребтом. Ласковые слова фавна сдирали с него остатки лоска, а приказ себе «держаться» таял жарким воском, растекаясь по содрогающемуся от внутренней боли всему существу. Сил могло хватить не дрогнуть перед болью и унижением, а стыдился, как ломающаяся перед матроснёй принцесса, скалился и пьянел от собственной неприступности, издевался и матерился в голос, лишь бы не кричать от боли и страха. Подумаешь трость, что трость, что сапоги, что дерьмовый наряд потаскухи… Теперь же, зажатый от мертвящего стыда, избитый и взъерошенный, косился на Питера, кривя окровавленные губы, силясь вытереть глаза, и пытаясь шёпотом сказать хоть что-то в оправдание, словно был виноват…

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-12-02 02:08:58)

27

Враз навалилось оцепенение. Вероятно, от шока, когда Джордан содрогнулся и вместо членораздельных слов выдавил всхлипы, и вдруг заплакал, заставил застыть, ошарашено глядя на него. Пит прижал тыльную сторону ладони к своим губам, внутри рос бешеный испуг, за считанные секунды обратившийся в панику. Он имел вид человека, пришедшего в комнату и забывшего, с какой целью направлялся сюда. Глаза расширились, мужчина грузно осел назад, судорожно соображая, что собирался только что сделать. Что?! Сердце заметалось, посылая сигналы режущей боли в горло, и Пит задышал часто, неглубоко, ощутив, как стремительно холодеют занемевшие пальцы, а слюна стала кисловатой на вкус. Только не сейчас. Только не сейчас, пусть немного попозже, я хотел… И времени всё меньше и меньше, в любую секунду начнут стучать, потом колотить в дверь, потом найдут ключ – и он не поможет своему любимому мальчику, впавшему в состояние тихой истерии.
Последняя мысль неожиданно отрезвила его и прояснила блуждающий взгляд бессмысленно вытаращенных глаз. Питер дёрнулся и глухо охнул от того, как взрезануло в коленке. Поморщился, в движении вперёд лихорадочно смахивая вдавившийся осколок, и впился пальцами, потом зубами в туго стянувший кожаный переплёт, пока не вспомнил о ноже и не метнулся в одно мгновение за ним и обратно, чтобы распороть ремни, свирепо скалясь от собственной неуклюжести, отстегнуть ошейник и карабины, с трудом разбирая замки трясущимися пальцами. После заполз между перекладинами станка, вовремя поймав падающего на квадрат ковра между ними мужчину, прижал к себе с какой-то одержимой, нечеловеческой нежностью оттаскивая подальше от орудия пытки вместе с собой. Сознание было пронзительно ясным, как сверкающий пласт нетронутого снега под холодным зимним солнцем, а руки впивались в объятьях в свежие рубцы, кровь быстро пропитывала белый хлопок, наливая его липкой прохладой – и не понимал, что только делает своему Джордану ещё больнее. Резкий сухой стук – и дёрнулся от неожиданности, попробовал приподняться, не выпуская горячего обхваченного торса, влажно скользящего под ладонями. ОН МОЙ!!! ОН МОЙ. Я ВАМ ЕГО НЕ ОТДАМ – взрывалась, корёжа, единственная мысль, и не разбирал доносящихся из-за двери слов.
Наверно, он закричал, когда увидел, как створчатые двери распахнулись, впечатываясь в стенные панели. Наверно, поносил их страшными проклятьями и не слышал уже себя самого, не слышал даже Джордана, со слепой любовной яростью душа в сильных руках, обвившихся вокруг того туго, как корни векового дерева, высасывающие все соки из дарующей им жизнь земли. Не узнавал ни врача, чьё лицо побагровело и перекосило от ярости, ни помощников его, ни охранников, которых стряхивал с себя, как собака, с поражающей проворностью уворачиваясь со своей добычей, пока те не повисли всем скопом, гроздьями, повалив на пол.
Как расцепляли железные обручи объятий – уже не чувствовал, кем-то оглушённый до глубокого обморока электрошоком, а когда очнулся, вокруг никого не было. Тихо и совсем темно. Питер открыл глаза, но увидел столько же, сколько и с закрытыми – ничего. Он не помнил, как Джордана унесли в покои врача, не помнил, как отволокли его самого, за несколько часов не пришедшего в чувства. Суматоха по поводу маскарада прибавила всем забот, поэтому разбираться долго не стали ни с тем, ни с другим. Парню оказали необходимую помощь, замотали бинтами, как мумию, и отнесли обратно в его комнаты, к тому времени убранные прислугой. Что же до надзирателя – того просто бросили на диване в ближайших пустых покоях и оставили. Там он и проснулся. Боясь пошевелиться, лежал, постепенно начиная угадывать шум где-то в отдалении – праздничная ночь в самом разгаре, но от ближайших коридоров, по которым скользят маски, отделяет порядочное расстояние, и сознание услужливо подсказывает – он либо всё ещё в крыле, где расселяют невольников, либо в совершенно противоположной стороне и от Джордана его отгораживает пёстрая река ряженых чертей и ведьм. Конечно, он намеревался это проверить, не откладывая, несмотря на то, что по ощущениям тело будто изжевали и выплюнули.

Отредактировано Питер Винтер (2009-12-08 19:54:20)

28

Ему снился сон. Они идут с Питером по длинному тоннелю, всё время вниз и вниз, где-то там должна быть огромная лестница, по которой можно будет подняться на улицу. Лёгкие наполняет прохладная волна свежего воздуха, напоенного шелестом осенней листвы. Особенный шорох. Острый и приглушённый, словно перебирают иглы, позвякивающие на тоненьком прутике, связавших их в причудливое ожерелье. Оно напоминает ошейник. Ошейник…Ресницы начинают подрагивать во сне, будто спящий сильно-сильно пытается зажмуриться, когда в широко распахнутые глаза бросают россыпь игл, пучками впивающихся в глазное яблоко. Сверкающие полоски влаги, расчерчивают скулы бороздами болезненных слёз. Всё тело сотрясается в конвульсиях. Кровавое, скользкое месиво под ногами, и под тоннель резко обрывается и, они летят в чёрную яму. Падение такое долгое, что мужчины несколько раз отпускают руки друг – друга, и от страха, что ладонь будет не удержать вновь, горло дерёт от беззвучного крика.
Между резцами стекает слюна, губы трескаются от жаркого воздуха, смрадно жалящего нежную кожу. Попытка ухватиться за любую опору. Соскальзывают пальцы и с мясом ломаются ногти, а лёгкие заливает ледяная вода. Панически лупится в ноющие рёбра сердце, из носа и рта льётся солёная пена. Руки беспокойно шарят по простыне, стискивая воображаемую ладонь Питера. На безжизненно – идеальном лице впервые проступает румянец. Уродливый рубец как воспалённый кусок мяса. Влажная грива волос спутана. На бескровных губах застряла кривая полуулыбка.
Яростно кроет болью приведённое в божеский вид тело. Россыпь мурашек под смешными повязками. Нелепый кокон из человечины…
Спать. Спать. Спать. Жилка на стёртой после ошейника шее кочевряжится лопающимся пульсом, заставляя приходить  в себя, только Джоржан не хочет, плавая в сонном, солёном поту и, глотая солёную паутину водорослей. Пальцы по-прежнему с нервозной дрожью пытаются вцепиться в ладонь Питера, хотя упрямое сознание с издевательской ясностью твердит, что, это просто измученный бред. Спать. Спать. Спать.
Пахнет руками врачей, кровью, повязками, потом и болью. Блохи – мысли скачут с события на событие. Только всё почему-то через сталь взгляда ворвавшегося в комнату фавна. Джо знал точно, что он забудет и эту ночь, и бархат разорванной кожи и горькую, с привкусом трости, слюну, а тем более пережитое потрясение. Не забудет только одного, как смотрел на него Питер, и как обвивал в объятьях, сражаясь за него, словно терял навсегда.
Апатия  сродни отупению, и в запахах, звуках и сонном оцепенении желания шлифовались, как украшение из стали. Клёкот застёгивающихся наручников сродни выкрику сбитой чайки. Пустое безвоздушное пространство, когда птица падает камнем вниз. Сознательное превращение себя в антигероя, хлёсткая ненависть к себе, маленькое чёрное пятнышко на изнывающей от стыда душе. Бессрочное желание ничего не хотеть и не испытывать, любвиобильная хула в свой адрес, вялый интерес к иссечённому решётками  окну, нелепые мысли о том, что какие-то мудаки этой ночью всё же содрали с него одежду. И как, чёрт возьми, без неё можно уйти в самую чёрную из ночей…
Желваки заходили на скулах, когда переворачивался на бок, подтягивал колени к груди, и свернувшись в позу эмбриона, сжался, наслаждаясь тем, как лопаются сосуды в растрёпанном палкой мясе. Тонкие пружинки розового цвета встречали до безобразия ласково на дне той самой пропасти, куда Джордан без страха падал, совершенно убеждённый в том, что с Питером Винтером будет всё хорошо…

29

ООС: настоящее.

Шли дни, а Питер Винтер так и не появился, тревога сменилась апатией, а ей на смену пришло разочарование, и невесёлый сарказм. Джордана никто не тревожил кроме врача, который дважды в день появлялся чтобы сменить повязки и спокойно осведомиться о здоровье, словно, это не было это место, где несколько дней тому назад едва не спустили шкуру. Спокойный голос, подчёркнуто вежливое отношение и никакой информации о внешнем мире. Словно медленно, но верно ввинчивали в мозг какой-то зонд, который парализует волю и превращает жизнь в жизнь растения, когда по часам кормят, задают вопросы и не мучают задушевностью. Это было заботливое отношение к дорогой вещи, и молодого человека, который с трудом перенёс побои и вынужденное одиночество, это всё начинало забавлять. Весёлость граничила с истерикой, но Джо даже и, пожелай, но не мог сорваться. Словно сковало кастетом костяшки пальцев. Это было комфортно, а беснующегося сердца и подступающих к носоглотке стонов можно было просто не замечать. Можно было просто начать жить. Хотя бы. Вот например, стоило хоть словом обмолвиться о том, что давеча болела голова, как лицо эскулапа приобретало такое встревоженное выражение, словно был болен не иначе Господь Бог, а нахальный мальчишка, которого выдрали, унизили как последнюю шлюху, и бросили одного в этом «весёлом» местечке. Волна слепого бешенства заволакивала сознание, и Джо хватался за единственное доступное ему сейчас средство – упрямство. Он выживет несмотря ни на что. Сколько у него осталось? Месяц? Меньше? Больше. Плевать на Бонатти. Плевать на Питера. Плевать на любого, кто тронет. Азартно стало просто пережить это… приключение. На скулах вспыхнул болезненный румянец. А стылый лжец, утешаешь себя, что бы не завыть от бессилия? А ведь прав, дороги назад нет, ты сломанная кукла, и плевать, что будет после, важно только сейчас. Соберись. Забудь. Выше голову, богоугодная шалава. Ты пошалил. Тебя выебут и сломают шею, но ты сам так любил это сладкое слово «порок», наслаждайся же.
А Пит? У, наивный мальчик, твои демоны только для тебя. У твоего Пита всё хорошо. Веришь?

Джордан сидел на постели, обхватив виски горячими ладонями, и слушал, как ворчит внутренний зверь, заставляя слушаться его воли. Веришь? Требовательная зараза – гордыня, вымученная обидой и затравленная пережитым стрессом от горючей, словно свежеосвежёванный  труп, встречи со стариком. Верю. Шлюхи не его проблемы. Не юродствуй. Зверь одёргивает и скалится недовольно. Не буду.
Побаливали бурно вздымающиеся как у  животного после бешеной гонки бока, словно в постоянном ощущении как по ним проходится палка. Карие глаза полыхнули злобой, но молодой человек твёрдо знал, что не сорвётся, не кинется грызть глотку … клиенту. Краска бросилась в лицо от одной мысли, лизнуло тёплым стыдом под ложечкой, и от нервного напряжения ударило по коленям. Шумно выдохнул и поднялся пружинисто и легко. Гибкий, стройный, вальяжный, на губах немного насмешливая улыбка. Поступь плавная, ни намёка на ломку в ноющих рёбрах или сведённых напряжением плечах. Волнистая грива каскадом по плечам. Озлобленности или страха не заметил бы и рентген.
Проходя мимо зеркала, Джоржан по - привычке кольнул себя оценивающим взглядом. Невольно вздрогнул. Смотрящего на него мужчину он больше не узнавал…

___________________________Апартаменты Стефана Обера.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Комнаты невольников » Комната Рочестера (секс - раб для VIP-клиентов)