Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Карт-бланш


Карт-бланш

Сообщений 21 страница 40 из 88

21

Вот так. Вот так. Куда бедному писателю податься... Даже в борделе спасу нет от пресс-конференций, - внутренне поморщился Скиннер. - И тут играем в вопросы-ответы. Всё верно. Занятно… как поведение месье де Виля схоже с поведением избалованного ребёнка, с рёвом и истерическими падениями на пол заполучившего желанную игрушку. К новой живой кукле теперь надо присмотреться, после того, как попробовал её на зубок.
Держать руки на коленях? Хорошо. Почему нет? – услышав почти приказ, бывший штурман и бровью не повёл. - Это в любом случае приятнее, чем студить их о пол. На них хочется смотреть? Так это не новость. Просто констатация факта. 
- Да ну что Вы, месье. Я сам безмерно любопытен. И нетактичные вопросы мне задавали. О! Вы не знаете журналистов! Душу вытрясут и погулять голышом отправят.
Это Рэймонд сказал, принимая предписанную позу, которая оказалась гораздо удобнее прежней. Кто бы мог подумать.   
- Право не отвечать? Спасибо. Возможно, я им воспользуюсь, - Рэй беспечно повёл плечами. – Возможно, нет. Как пойдёт.
Чёрт возьми, я обязательно им воспользуюсь, - напомнил он сам себе. – Не забывай, Восьмой, это не посиделки на летней веранде с любезным гостем. Ох, не обманывайся басовитым мурлыканьем, Рэй-тян. Ты в лапах ягуара. Они лишь кажутся ласковыми… за мгновение до смерти. Только ведь и я не овечка, что бы там месье Герман не думал. При твёрдом намерении я легко сверну ему шею. Даже таким ополовиненным, как сейчас. Без проблем. Уж чему лучше всего обучали в военной академии, так это убивать. Двадцатилетние занятия айкидо тоже чего-то да стоят. Неважно, что после того как прохрустят его сломанные шейные позвонки, меня тут же укокошат охранники. Достойная смерть, не зряшная, но… умри хозяин Вертепа, и что станет с невольниками? Правильно, их немедленно перебьют. Месье де Виль, будто языческий царёк, утянет за собой на тот свет весь штат своих рабов. Вместо того, чтобы освободить хоть одного, я погублю всех. Такая будет куча трупов – на хо-р-роший курган хватит.     
Со времени плена прикосновения чужих вызывали у Скиннера почти инстинктивную неприязнь. Но он справился с собой, не отшатнулся, не поёжился, не вздрогнул нисколько. Спокойно позволил этим горячим рукам залезть за шиворот.
Ну что ж… раз я игрушка, то моя сверхзадача сейчас – оставаться занимательным как можно дольше. Ибо, что делает испорченный и злой ребёнок с надоевшим предметом забав? Курочит, бросает и топчет. Нет ни малейших сомнений: месье Герман именно это со мной и сделает. Рано или поздно. Лучше всё-таки поздно. Битва обещает быть долгой и изнурительной…
Вот так… правильно, - следя за тем, как пальцы де Виля играют с петлями и пуговками рубашки, опять подумал Рэй, - Теперь нашему ужасному дитяте захотелось куклу раздеть…   
- Целуя руки, я думал не о Вас, - глядя ему в глаза, мягко произнёс Скиннер ответ, который хозяин и сам прекрасно знал. – А сейчас думаю о том, что с пола холодно, а руки у вас тёплые. Очень. И это приятно.   

Отредактировано Буси (2009-10-31 17:27:51)

22

Слушая ответ, мужчина понимающе и рассеянно улыбнулся краями рта на замечание о журналистах. Он прекрасно их знал, и некоторых из тех, кто тёрся в политических кругах, жадно вынюхивая скандальные тайны, тех, к чьёму мнению прислушивались, даже лично. Ведь кто-то же платит за это мнение. Пусть сейчас в глазах гостя хозяин и выглядел избалованным мальчишкой, дорвавшимся до рождественского подарка, но если бы Герман действительно был таковым, его дело, верно, рухнуло бы в первые же дни, толком так и не начавшись. Сравнение ситуации с интервьюированием внутренне слегка повеселило.
Скиннер что-то упускал. Казалось, он пребывает где-то в своём мире – как и все писатели, напоминал себе хозяин, - и не хотел, чтобы его оттуда доставала. Треснула одна скорлупа, а за ней оказалась ещё одна, и ещё. Но некоторая непосредственность гостя всё же приятно забавляла. Немного беспечный. Он легко принимал и ставил условия, ещё легче исполнял приказы, с примерностью школьника положив ладони на колени мужчины и не посмев пошевелить и пальцем. Глуховатый голос звучал ровно, без одышки, руки не дрожали, из чего можно было сделать вывод, что состояние его пока в норме. Впрочем, ему бы достало неосмотрительности скрывать истинное положение, и если Герман о нём не догадывался, в том была не его вина. Тем не менее, спокойствие от прикосновений едва ли можно посчитать естественным, и мужчина мягко усмехнулся углами губ. Он оставил одежду Скиннера в покое, когда обнаружил цепочку. И, не прерывая тихого ответа, поддел её двумя пальцами, чтобы вытащить из-за ворота стальную пластинку, положить её на свою ладонь. Неяркий каминный свет скользнул по гладкой поверхности. Нагретый от тепла кожи металл. Герман перевернул пластинку в поисках опознавательной гравировки и, изучив обе стороны, выпустил подвеску, плавно отклоняясь к спинке кресла. О ком же Вы думали, господин Скиннер? Взгляд на мужчину задумчивый и долгий.
- Снимите рубашку, – Герман посмотрел на стальную пластинку и снова в глаза. - Вы – семейный человек, господин Скиннер?.. Жена? Дети?

23

Беспечный тон удался. Понятное дело – многолетний навык. Если уж ухитряешься обманывать родную матушку, которая знает сыночка, как облупленного, делая вид, что всё прекрасно, когда охота выть, то уж человека, не знающего этого самого сыночка, объегорить не в пример легче.
Реакции избалованного ребёнка? Да. Все мы бывшие дети. Но этот ребёнок прожил на свете не меньше четырёх десятков лет, - напомнил себе Скиннер. - Куда дольше тебя самого. Значит, у него по определению больше жизненного опыта и умений. Он успешнее тебя. Стало быть, он знает все приёмы, известные тебе, и ещё чёртову уйму неизвестных. 
Битва будет долгой. Поэтому нужно пользоваться любой передышкой и экономить силы. Их не лишка, однако показывать это противнику весьма недальновидно. Я должен продержаться. Мой единственный шанс – быть занимательной головоломкой как можно дольше. Главное - не переборщить с количеством обёрток и коробочек, пока любопытство и нетерпение не обратились досадой. Пусть будет человеку радость – добрался наконец до подарочка. А после – ускользай, - Рэй будто услышал дребезжащий голосок старенького сенсея Масудзо. - Реагируй неожиданно. Меняй стили поведения, будь непредсказуемым. Отдайся потоку событий.
Бывший штурман смотрел на стальную пластинку, что доверчиво покоилась на ладони господина де Виля, красновато поблёскивая бликами каминного пламени. На внешней её стороне был процарапан грубоватый крест с высоко приподнятыми перекладинами. Альгиз, защитная руна. Рога лося и осока. Казалось бы, нет ничего более несхожего. Сила - и покорность дуновению ветра. Но, тем не менее, руна Альгиз символизирует и то и другое. Это - сила, дарованная свыше, - безупречная память не подводила – Рэй никогда не забывал прочитанного. - С руной Альгиз я - прутик в вязанке. Меня нелегко сломить. Но моя личная воля теперь не имеет значения. Теперь я «связан», подчинен жестким законам, которыми живет вся вязанка.
Как там говорила Хелен? «Твоя психика очень лабильна»? Звучало как ругательство, - Восьмой снова выпустил на волю лукавую усмешку, - Вот и попробуем превратить слабость в преимущество. Будем гнуться, подобно осоке, и двоится, троиться, расходиться десятком отростков лосиного рога…  «Слой за слоем лишь маски, - как поётся в любимой песне братца. – Лица вовсе нет»... Не совсем так… лицо будет. Лицо протея. Не лги, - расстёгивая оставшиеся пуговицы, велел он сам себе, - ты не умеешь. Будь правдив в каждый из череды мигов, но не говори всей правды. Её месье Герману знать вовсе не нужно.
- Детей нет. И не будет. Я не успел, а теперь поздно, - в ровный вообще-то голос проникло больше горечи, чем Рэй вроде бы рассчитывал. Он разозлился на себя, сделав следующую реплику слишком сухой: - Жена была. Ушла. Не смогла жить со мной. Это, правда, трудно, я её не виню.   
Он чуть замешкался, послушно выворачиваясь из рубашки. Успокоившаяся было боль вновь со смаком загрызла поясницу. 
- А думал я о том, кого любил. Точнее, о том, кто любил меня, - улыбка и взгляд Скиннера вдруг вспыхнули такими нежностью и теплом, что камин бы позавидовал, и следом – острейшей тоской. – Совсем недавно. Три недели назад.         
В начале августа. После заболела мама, потом захворал малыш Девятый, а там началась эта маета с выходом новой книги и вручением наград.

Отредактировано Буси (2009-11-16 14:50:10)

24

Ладони поднялись с колен, и под ловкими пальцами пуговицы стали расстёгиваться сверху вниз. Герман с задумчивостью и нескрываемым, сдержанным любопытством следил за движением рук, вытаскивающих края плотной ткани из-за ремня и сбрасывающих рубаху с широких плеч. Мужчина пропустил несколько слов Скиннера, остановив взгляд на тёмных ореолах сосков, и с некоторым усилием заставил себя отвлечься, вернуть внимание голосу, в котором прорезалась горечь.
- Вам не больно? – ровно, без сочувствия и издёвки поинтересовался де Виль, не зная, на счёт чего отнести небольшую заминку, когда Рэй боролся с рубашкой. Хозяин с трудом удержался от того, чтобы не податься вперёд и не провести ладонью по скульптурному торсу мужчины, касаясь ключиц и пресса, не почувствовать его мягкое тепло под горячими скользящими пальцами и ритм сердца. Слишком уж тот был хорошо для инвалида. В понимании Германа все они были довольно неуклюжими и жалкими, разжиревшими или иссохшими до немощи недотёпами, но Скиннер опровергал это мнение раз за разом, хотя и продолжал сетовать на несправедливости судьбы, и поток его жалоб звучал невыносимо пронзительно, как расстроенная скрипичная струна. У тебя есть признание общества, у тебя есть достаток и, что скрывать, мужество, а твоя жена просто дура… - с холодной улыбкой в краях рта подумал де Виль, но вслух ничего не сказал, понимая, что вызовет бурю негодования в этом светоче справедливости своим кратким итогом по поводу высказанного.
Представлялось сомнительным, что при тех средствах, которыми располагал гость (а если он бывал в поместье, то, естественно, суммы у него водились немалые), он не нашёл бы себе армии сиделок, до конца жизни освободив от забот жену. Дети? Можно и усыновить, что не сделаешь ради любви, а если не ради неё, то хотя бы уважения, чего писатель наверняка заслуживал. Значит, не было ни того, ни другого, и правильно, что лицемерная сука ушла, перестав его обманывать.
Потом он заговорил снова. И был особенно красив, когда взгляд озарился невыразимым теплом, а после опять погасло, словно зажгли и затушили свечу в том самом пресловутом окне, где тебя ждут и будут ждать всегда, даже с того света. Не поэтому ли Вы здесь? Всё равно, что топить горечь в вине. Хозяин едва улыбнулся одними глазами.
- Ваши руки, господин Скиннер, - тихо отозвался он. – Ваши руки должны быть на месте.
Вопросов возникло ещё больше, и не в последнюю очередь занимало, получает ли гость удовлетворение от физического контакта. Не конкретно этого, в целом, когда есть взаимное притяжение.
- Вы занимались сексом с этим человеком?
Свет мягко обтекал сидящую на серо-зелёном полу фигуру, ласковое сияние становилось всё глуше, окрашивалось глуховатым пурпуром - за окном быстро темнело, и до колкого озноба в спине, бёдрах хотелось увидеть его совсем без одежды, но для того придётся неминуемо наблюдать, как он ворочается  и извивается, сдёргивая брюки, или с покорностью поддаётся холодным рукам слуг, чьё присутствие перестало ощущаться совершенно. Часто ли Вам хотелось встать ради кого-нибудь? Почувствовать жизнь в ногах не ради спасения чей-то души, а ради того, чтобы кто-то любовался Вами?
Заметив, что стало сумрачно, хозяин обернулся к дверям. Короткий приказ, и слуги принялись обходить залу, зажигая жаровни одну за другой. Пламя зацвело на треножниках, причудливым образом оживляя притихший тканый лес и его добродушных молчаливых наблюдателей.

25

Чёрная рубашка почти невесомо легла на мрамор. Сухой жар гладил обнажённые плечи и спину.
- Вам не больно? – спросил хозяин замка.
Рэй предпочёл не отвечать, только лихорадочно прикинул, чем выдал себя. Но интонация де Виля странным образом совпала с интонацией Хелен, когда она спрашивала о том же. Миссис Кент никогда не вкладывала во фразу дурацкого сочувствия, она просто точно устанавливала факт. Поэтому ответ на этот вопрос был не унижением, а попыткой установить истину. Когда-то, ещё в военном госпитале Скиннер услышал, как в ответ на чью-то реплику о нём «Жалко его» Хелен ответила удивлённым: «Жалко? Чего его жалеть? Ему помогать надо!». И уж точно не один Рэймонд был благодарен главврачу пансиона за такое отношение.
Странно… такое ощущение, будто он ждёт от меня проявления слабости. Понять бы для чего… Чтобы воспользоваться? Или потому, что она больше всего во мне его интересует? – Рэй вновь пристально взглянул на месье Германа. – Нюанс, чёрт возьми. От этого зависит, проявлять её или нет, но тут угадать невозможно. Не узнаешь, - как говорит Эд, - пока не попробуешь. Однако пробовать пока… не хочется как-то.      
Бывший штурман снова положил руки на колени де Виля. Семь лет в Военно-воздушных силах научили подчиняться приказам беспрекословно. Интересно, а будь на моём месте штатский-гражданский клиент, он бы ерепенился? – прикинул Скиннер. – Едва ли. Хозяин умеет приказывать, да как ещё! Тона не повышая.     
Поза почему-то напоминала об исповеди. Я как раз собирался быть правдивым, - усмехнулся внутренне писатель. Освещение от треножников – тёплое, золотистое, будто на картинах старых мастеров, делало обстановку интимнее. Даже глаза де Виля стали выглядеть живее от живого пламени.       
- Знаете, - сказал Рэй, переходя на французский, которого ему нечего было стесняться после двух лет брака с женой-парижанкой. – Я был женат, но как муж стал для своей супруги не самым блестящим вариантом, будем говорить прямо. Супружеские обязанности были тяжелы для меня. А моя жена… она недотрога, - улыбка не давала усомниться, что эта женщина была по-настоящему любима. – Ей и неважно это было. Когда я вернулся в город, где вырос, к родителям… я почти смирился с тем, что моё тело до последнего вздоха будет источником только боли. Именно поэтому не смог жить с родителями, не хотел, чтобы они мучились вместе со мной, и съехал в пансион для таких, как я сам. Как только его построили в двух шагах от моего дома. И там... До позапрошлого года я был совершеннейшим натуралом. Лояльным, терпимым, но никогда бы не поверил, что буду любить мужчину. К тому же вдруг оказалось, что меня ждёт не только тоскливое угасание, а моя телесная оболочка может быть источником удовольствия. 
Скиннер запнулся, и снова сел поудобнее. Он помнил всё так, словно это было вчера. И встречи в его комнате, и стриптиз Мыша перед бассейном, и тот памятный воскресный вечер, когда Эд выпил, и впервые взял его. Почти силой, не грубо, но так решительно, что у Рэймонда и выбора-то почти не осталось.             
- Я ответил на ваш вопрос? – спросил он у де Виля, поднимая глаза, блестевшие, ей-богу, слезами благодарности. – Да, мы занимались сексом. Совсем недавно – тоже. И у меня ни с кем и никогда не будет больше такой близости, духовной и телесной. Это и неудивительно, ведь мы любим друг друга всю его жизнь, - и в ответ на промельк удивления, появившийся всё-таки в глазах месье Германа, Рэй пояснил просто, - Потому что это мой родной младший брат.   

Отредактировано Буси (2009-11-03 21:34:37)

26

Нет ответа. Густая тишина наливается кровью граната на рассечённом плоде и срывается родным, французским. Теснятся слова в беглом говоре – он не торопится, но так много хочет рассказать, что Герман долго не прерывает, следя за изгибом приоткрывающихся губ, раз сложившихся было меж фраз в улыбку. Он ждёт, что она появится ещё, но… нет. Услышав последнее, мужчина придал взгляду выражение лёгкого удивления, про себя улыбнувшись.
- Неужели? – тихо переспросил хозяин, на которого, кажется, обстановка тоже действовала весьма располагающе. Он выглядел несколько менее отчуждённым и сосредоточенным, чем обычно, хотя, в чём именно состояла расслабленность, совершенно не представлялось возможным определить, его поза ничуть не изменилась. Прямая осанка, немного склонённое лицо, спокойно лежащие на ручках локти и соединённые у пояса в замок ладони. Его будто не волновало, что рядом сидит полуодетый мужчина, который рассказывает о сексе со своим родным братом. Ошибочное впечатление.
- Младший брат… - повторил Герман, словно в задумчивости, взгляд его больше не сходил с лица Скиннера, изучал смягчённые добротой черты, матовый блеск в глазах, смотрящих то насторожено, то вопросительно. Напряжение. Напряжение, которое душило медленно и безотчётно. Что будет потом? В следующую минуту? Сейчас? Он не знал. В каком-то смысле не знал и хозяин, в возбуждении и раздражении подвластный своим необузданным желаниям, которые одолевали тем больше, чем мужчина старался заглушить их. Ядовитый шёпот вливался в разум, мутил его, увещевая раздробить инцестору суставы, избить кнутом и оставить подыхать на руках слуг. Может, его причислят к лику местных святых, такого-то мученика, и исполнятся его заветные мечты – все будут жалеть и холодеть, слушая рассказы о клиенте-инвалиде, насмерть забитым насильником и кровопийцей. Картина представилась в считанные мгновения, и Герман чуть усмехнулся с непонятной Скиннеру жёсткостью. К сожалению, происшествие вряд ли послужит процветанию дела.
Он отмёл сумасбродную блажь и попробовал представить Скиннера с… ещё одним Скиннером, поменьше, но с такими же выразительными подвижными бровями и мягкими губами, и очнулся лишь тогда, когда собственная ладонь приблизилась к лицу мужчины, пальцы придержали подбородок, а большой проводил подушечкой по его краю. Усилием воли Герман заставил себя не сделать резкое движение, только чуть уловимо вздрогнул, поняв, что не управлял собой короткое время и кто-то другой пожелал дотронуться так. "Ещё этого не хватало..." Оставалось лишь сделать вид, что жест намерен. Хозяин перевёл внимание на вопрос:
- Как… - задумчивая пауза и тише. – Как Вас брал родной брат, господин Скиннер? – рука надавила снизу, слегка приподнимая лицо. Вот теперь гость мог снова проигнорировать интерес Германа, явно перешедший границы того, что тот называл «тактичностью». Зачем было спрашивать о таком? Не собирался же он выслушать ответ для того, чтобы воспользоваться им после? Или ему доставляло удовольствие узнавать о том, что люди предпочитали скрывать, хранить как сокровенное, драгоценное, тайное, что было недоступно ему самому? Голос продолжал звучать:
– Вспомните, каким был Ваш самый лучший секс с ним. Что тому предшествовало, где и когда. Что Ваш брат говорил Вам… Как долго Вы тогда занимались любовью.
Пальцы скользяще повели по щеке, приостановились, прижавшись к ней. Странный жест. Метелистая, сероватая голубизна взгляда подёрнулась задумчивостью.
- Ваш член стоял на него или Ваш… недуг забрал и это вместе с ногами?

27

Новые вопросы де Виля Скиннера не смутили, а попросту озадачили. Какой раз с Эдом был самым лучшим? Выбирать казалось абсурдным. Это всё равно что спрашивать у вышедшего с рок-концерта любимой группы: какая из песен понравилась больше всего? Ни один настоящий фанат не ответит, потому что всеми песнями он жил, дышал и думал не один год, и каждая из них – единственно возможный синтез мелодии и слов, точно отражающий грань его собственной души.       
- Как меня брал родной брат? – повторил он вопрос де Виля, и, прямо посмотрев на него, ответил без малейшего стыда. – С огромной любовью. И по огромной любви.
Будучи внешне раскованным, Рэй не лгал ни единым словом. В каждую из протекающих через эту укромную залу секунд он вёл себя совершенно естественно. И всё же часть его сознания будто отделилась, отслеживая происходящее со стороны, холодно и трезво. Будто в одном коленопреклонённом теле жили два разных Скиннера: один вдохновенно импровизировал, а другой – невидимка – беспощадно анализировал, дотошно отмечая все недочёты и промахи, и мгновенно внося коррективы в поведение беспечного игрока.
- Самый долгий секс? Не знаю… я не следил за хронометражем. К тому же, субъективное время – штука настолько растяжимая… Могу сказать, что однажды мы были вместе на протяжении всего уик-энда. Правда, такое случилось лишь однажды. Эдди моложе меня на десять лет, полон сил, но я… - Восьмой запнулся, - он бережёт меня. А я, в отличие от него, помню, что каждый раз может стать последним.     
Нашёл себе исповедника, - с горькой иронией фыркнул он про себя. – Насильник и убийца. И всё-таки это первый человек, которому я о своей запретной любви рассказываю. По идее, нужно испытывать сладостное облегчение при очищении от душевной скверны… но всё глушило страшное, до звона нервов, напряжение.     
- Что он говорил? – Рэй тихо, но от всей души рассмеялся воспоминанию, - Долго и старательно подбирал множественное число к существительному «фейхоа». А потом мы вместе искали в бассейне пансиона уткогуся, жареного с этими самыми… фейхоями. 
Скользнувшие по щеке горячие пальцы… Поэтичная половинка души склонна была воспринять этот жест как ласку, но здравомыслящая половина, всегда обуздывающая порывы, не преминула напомнить – ласка хищника не сулит ничего хорошего. Порой она входит в ритуал охоты. Он охотится на тебя, - напомнил поэту аналитик. – Смерть всегда охотится за тобой. И месье де Виль вполне может стать её телесным воплощением, – Скиннер снова окинул долгим взглядом хозяина замка. - По крайней мере, этот облик интереснее и красивее осколка раскалённого металла, который рассёк мою жизнь на «до» и «после».         
- Что касается Вашего последнего вопроса… - было очень тяжело не опустить взгляд, но «трудно» никогда не значило для Скиннера «нельзя», - Произвольной эрекции у меня не возникает. Я очень долго лечился, однако… никто из врачей и не обнадёживал.
Голос не подвёл, не дрогнул, звучал так же ровно и мягко, но… чёрт! Даже Жанне проще было в этом признаваться. А Мыш вообще принял всё как есть. А когда старший брат винился и тосковал, утешал и говорил, что чудеса случаются. Чудеса и правда случались: чувствительность восстановилась полностью, эндорфины тихо делали своё благое дело, и в первое полугодие любви, когда Эд ещё не был женат, Рэй почти перестал принимать болеутоляющее. Хелен цвела и пахла, гордясь медицинскими успехами подвластного ей заведения. При этом она наверняка прекрасно понимала, какой терапией подобный эффект в данном конкретном случае достигается. Но фразу о том, что в любви и на войне все средства хороши, Скиннер подцепил именно от миссис Кент.                   
У волков лечь на спину перед доминантным самцом и подставить для укусов брюхо и шею – значит выразить покорность и просить покровительства. А как с этим у хищников из семейства кошачьих? Если буду жив, перечитаю всю литературу на эту тему, - пообещал себе бывший штурман. – И неделю подряд буду смотреть программы Би-Би-Си про животных.     
Скиннер снова поёрзал. Ноги замёрзли, а огонь в спине полыхал безо всякого стеснения. «Воин не вправе допускать даже незначительных оплошностей. Он обязан быть особенно внимательным в выборе слов и не говорить о страхе, боязни или боли, не только в дружеской беседе, но и во сне. Всегда следи за своей речью» - говорится в «Хагакурэ». Мудро, но ниндзя, скажем, считали, будто самураев делало уязвимыми именно излишне строгое следование канону, что лишало воинов гибкости.
А гибкость для меня сейчас важнее, чем сила, - решил Рэймонд, чуть сжал пальцы на коленях Германа и тихо добавил:
- И.. Вы правы. Мне больно. Позвольте мне сесть иначе.   

Отредактировано Буси (2009-11-16 14:59:19)

28

Скиннер выдержал взгляд, почему-то считая себя обязанным упорно и мужественно смотреть в глаза, рассказывая о не самых приятных для любого человека вещах. Герман, слушая, убрал руку, и отозвался без насмешливости.
- Когда я спросил «как», господин Скиннер, я имел в виду несколько иное. В каком положении Вам нравилось и было удобнее всего, и Вы теряли сознание не столько от боли, сколько от удовольствия. Вам нравилось, когда он входил резко или медленно, долго лаская Вас перед этим? Если Вам было всё равно, просто расскажите, каким был секс с ним. Вы же писатель. Остальное я могу принять, Вы достаточно убедительно рассказываете.
Мимолётная улыбка краями рта. Знак одобрения, что Скиннер не теряет присутствия духа, не ломается и находит силы смеяться, при том утверждая, что ему больно. Пальцы сжались чуть крепче на коленях, и хозяин с трудом удержался, чтобы не приказать повести ими выше. Бесхитростность гостя была безгранична.
- Позволю, господин Скиннер. Вас пересадят на диван. Не у камина, здесь есть другой, Вам будет удобно. Можете даже не спорить, это соответствует моим планам. Откровенность за откровенность. Хотите? – вопрос риторический, ответ уже был озвучен самим гостем ранее, что ему безразлично. Всё ещё безразлично? – Вы будете раздеты полностью и закованы. И я воспользуюсь кнутом, но боли от ударов Вы не почувствуете. Вы понимаете?.. Да, я исполосую Ваши ноги. Не спрашивайте, зачем. Мне хочется, прихоть маньяка. Потом я возьму Вас, - закончил он почти шёпотом и добавил про себя – живым или мёртвым. Герман прервался, чтобы потянуться вперёд. Положил ладонь на спину мужчины, задумчиво глядя в глаза, пальцы, коснувшись между лопаток, ощутили сухой жар кожи. Хозяин медленно покачал головой, словно не одобрял состояния Реймонда. В холодноватом, бесстрастном взгляде появилось сомнение, хотя в действительности он ни в чём не обманывался. Рука, погладив, сместилась на плечо, теперь уже держа.
- Но чтобы я Вам позволил, Вы должны позволить мне удостовериться в том, что сейчас у Вас нет эрекции. Я должен увидеть. Не раздевайтесь. Расстёгивайте ремень и брюки, доставайте и показывайте мне свой ни на что не годный член. Это моё первое условие. И второе… - он помедлил. Такой спокойный голос, я знаю, мои глаза ничего не скажут. И ты ничего не видишь. Что ж… ничем тебя не смутить. Ты сам напрашиваешься на игру, когда бы всё уже давно могло кончиться, и вернулся бы к своему невольнику с благой вестью о спасении его души, и не стал бы цеплять мою, будить во мне воспоминания. Имя резануло слух. Словно сам Дьявол смеялся губами преклонённого мужчины. Руки чуть не задрожали от желания задушить, чтобы снова всё забыть от слетевшей на пол сутаны до смоляного шёлка волос, расплескавшегося по подушкам, и неотступного, чернее беззвёздной ночи взгляда. Его губах, дышавших именем порока. Их тоже когда-то стало мало. Ничто не останавливало. Никогда. И всё неслось в кромешную пустоту.
Взгляд Германа померк на мгновения. Слишком он увяз в своих мыслях. Возвратившись же, поднял ладонь с плеча Скиннера, но не отвёл её далеко от лица мужчины. Пальцы дотронулись костяшками до изгиба губ.
- Второе… я хочу, чтобы Вы показали мне на моих пальцах, как Вы сосали ему. Вот на этих двух, - он чуть отнёс ладонь от лица Реймонда, выпрямляя указательный и средний пальцы, а остальные складывая. – Было? Не поверю, что не было. Будь у меня брат с такими губами, я бы просил его о таком маленьком одолжении и днём, и ночью, чтобы только любоваться Вами. Покажите мне, как Вы делали это с большой любовью, - он в точности скопировал интонацию мужчины, только проговорив слова на тон ниже и тише. – И я прошу, чтобы Вы больше не закрывали глаза. Смотрели на меня.

29

Да, - хмыкнул внутренний аналитик (а чего ему не хмыкать? Лупить-то не его будут!).  Попробовал. Узнал. Решение выказать слабость, по-видимому, оказалось ошибкой. Придётся продумать пути отхода на ранее завоёванные позиции. Быть битым нисколько не хотелось.
До девяти лет Восьмого и пальцем никто не трогал, разве что мать в сердцах хлестнёт полотенцем, небольно, но обидно. Даже мальчишеских драк он счастливо избегал – умел договариваться, самые отчаянные забияки ходили за ним хвостами, и канючили: «Рэй, ну расскажи, чего там дальше-то было…». Потом год он тяжело болел, мыкался по детским больницам и санаториям, натерпелся одиночества и боли, отчего научился договариваться ещё лучше. А потом, после выздоровления его приписал к открывшейся в городке школе айкидо, и началась весёлая жизнь. Валяли Рэй-тяна, как пресловутого Ваньку, были и растяжения, и вывихи… и выучка настоящего самурая.
Сейчас тело слишком хорошо знало, что такое физическое страдание, и добавочной порции отнюдь не желало. Любимая поза японцев – на коленях, сидя на собственных пятках, была Скиннеру привычна. Как-никак по многу часов в тренировочном зале додзё сенсея Масудзо много лет подряд. Рэймонд мог сидеть так сутками, но не теперь. Расплавленный свинец, заливавший от поясницы, начинал кипеть, отчего в глазах мутилось багровым, и совсем не от пламени треножников. Услышав разрешение, Восьмой осел назад, снимая ладони с колен де Виля, положил их себе на ягодицы, немного отвел назад локти, чтобы прогнуться и высвободить хоть чуть-чуть нервные корешки, зажатые весом тела… 
…и с опозданием понял, что делать этого не стоило – его просто повело. Пришлось ухватиться за ручки кресла, но на них уже лежали руки хозяина замка.
Я же ему больно делаю!.. – судорожно стискивая их, внутренне охнул бывший штурман. Хотел разжать пальцы, но усилие привело к неожиданному результату: он полетел вперёд и боднул хозяина макушкой в грудь. Хорошо, хоть не мордой впечатался, успел голову опустить, - подумал он, испуганно отстраняясь. - Айкидошник, называется!..
- Простите!.. – в тоне и взгляде была такая настоящая паника и вина, что почти поверил даже Скиннер-наблюдатель.       
Несколько глубоких вдохов помогли восстановить душевное равновесие. 
- Что ж, - твёрдо сказал он Герману, посмотрев в глаза и выдохнув, - Я сделаю всё, что Вы скажете. Только с одним условием – я лягу сам. Не зовите для этого слуг.   
Господин де Виль определённо пропустил мимо ушей ключевую фразу «Я долго лечился». И определённо он не знал, что, получая инвалидность, лишаешься права стесняться чужих. Раздеваться перед теми, от кого зависит жизнь и здоровье, бывалому пациенту Скиннеру было не привыкать. Донага – тоже.
Дяденька решил поиграть в андролога, - сквозь усталую оскомину, набитую предложенной ситуацией, внутренне плюнул Рэй, расстёгивая ремень, - Ладно. Тогда я поиграю в пациента, второй раз за месяц.
Пальцы, потянувшие вниз молнию на джинсах, тоже не дрожали (а чего им дрожать? Эка невидаль!). Скиннер просто приподнялся на руках, уже безо всякого зазрения совести кладя ладони поверх предплечий де Виля. - Хочет получить удовольствие - пусть потерпит неудобства. Не маленький.
Брюки съехали сами, согласно непреложного закону всемирного тяготения. Под ними ничего не оказалось, плавок он не надел, зная, как нелегко придётся тем, кто станет их снимать. Зачем создавать людям трудности.                 
- Ну, налюбовались? – в вопросе не было иронии. Только усталость. – Дальше что? Порка? Хотите пороть, что уж с Вами делать… У каждого свои недостатки. Надо потерпеть - я потерплю, мне это не ново. Вот только Вы сказали одну вещь… Честно сказать, я в тупике, - снова садясь на пятки, признался он абсолютно честно. – Я не очень-то понимаю, как можно избить человека кнутом так, чтобы он не почувствовал боли. Нет, я допускаю, что Вы потомственный лошадник, и с кнутом управляетесь мастерски, и всё равно… А! – вертикальная складка недоумения, прорезавшая чистый лоб, разгладилась верной догадкой. – Я понял. Вы, должно быть, считаете, что я просто не почувствую ударов. Ну конечно! – Рэй мягко улыбнулся, - Будь я на Вашем месте, я бы так и подумал. Ведь во всех медэнциклопедиях написано: при травме позвоночника ниже места поражения чувствительность утрачивается. До прошлого года так было и со мной. Но теперь… - Рэй пожал плечами и спокойно договорил. - Теперь мне будет даже больнее, чем обычному человеку. Сенситивность у меня повыше, чем у Вас. Именно поэтому ласки для меня так важны. Я частенько плыву уже на начальной стадии… - и вот тут жаркий румянец смущения наконец вспыхнул на его щеках.

Отредактировано Буси (2009-11-06 20:21:06)

30

Сколько Герман ни изучал людей, одно для него всегда оставалось загадкой. Каким бы предельно чётким и недвусмысленным ни был приказ, зачастую его оказывалось довольно непросто выполнить без лишних, лишённых необходимости телодвижений. То, как события разворачивались в дальнейшем, подтвердило неутешительный вывод. Реймонд, прогнувшись было, чем вызвал тень удовольствия в пристальном взгляде хозяина, - что же скрывать, он был бы не против видеть, как мужчина также выгибается на диване, куда вызвался добраться сам, - прогнувшись было, дёрнулся обратно, словно толкнуло его неведомой силой, и с таким жаром впился пальцами в возвратившиеся на подлокотники руки, что Герман чуть не издал возглас неприятного изумления.
Он промолчал, дав вырваться только шумному выдоху. Линия тут же сомкнувшихся порочных губ скривилась с брезгливым высокомерием. Герман никогда бы не позволил себе выказать боль или неудобство в такой ситуации. Он и не подумал помочь мужчине. Где-то на уровне верхней линии пресса звякнула, ударившись о пуговицу жилета, металлическая пластина с цепочки. Кресло тихо скрипнуло. Гнутые ножки на дюйм-другой откатились по скользкому полированному камню к широкой дуге окна. Хозяин и не пошевелился, словно впаянный в сиденье и подошвы сапог намертво приклеились к полу. Благо ноги были расставлены, а то бы Реймонд чего доброго хлопнулся подбородком о колено на колене и надкусил бы себе язык. Герман остался прямым, как доска, и, даже если бы на нём повисла гроздь Скиннеров, наверно бы, и не дрогнул от толчка в грудь. Та осталась безответной, как и сам де Виль. Он лишь закрыл глаза на минуту, борясь с искушающим желанием отшвырнуть от себя закачавшегося писателя и понаблюдать, как тот покатается по полу, словно японская неваляшка, сжигаемый своей несуразной и такой нещадной агонией.
- Простите!..
Герман едва приподнял брови, потом уж открыл глаза, сохраняя спокойствие. То ли извинения принимал, то ли ждал, что ещё приключится с гостем. Попробовал не улыбнуться, представляя картину со стороны. По всему выглядело – два близких человека пытаются обняться, но оба парализованы. Один - своей болезнью, другой – всепоглощающим бездушием. В иные моменты этот человек не оставлял ни малейшего шанса воспринимать его поведение всерьёз. В неловкости и испуге Скиннера после всего, что было им за вечер произнесено, было что-то театральное. Хотелось рассмеяться. Без жестокости, просто он был забавен и напоминал студента, сдающего экзамен зануде-профессору по актёрскому мастерству, чьи занятия не посещал весь семестр. Мужчина сполз обратно на пол, и Герман заметил на своих ладонях, по-прежнему покоящихся на ручках мебели, но теперь уже несколько напряжённых, порозовевшие отпечатки. Хорошая хватка. Жаль, что перчатки снял. Легко причиняя повреждения другим, мужчина не терпел ни малейших отметин на своей коже, ведь они служили подтверждением контакта, физической близости, не дай Боже, каких-то эмоций, даже воспоминаний о них… Совсем это ему ни к чему. Ничто и никто не имел права переходить установленные границы, Герман относился к пренебрежительному отношению к этому негласному правилу примерно так же, как вожак прайда – к нарушению границ его законных владений. Банальное недружелюбие могло перейти в психопатическую слепую агрессию.
Под лязг ремня де Виль посмотрел на захоронившихся у выхода слуг. Едва заметно кивнул, передав ничтожно малым физическим усилием, что в присутствии молодых людей более нет надобности. Просьба Скиннера была исполнена ещё до того, как он расстегнул молнию, - дверь за испарившимися слугам прикрылась, и гость с хозяином остались наедине. Как выяснилось, упражнения не закончились, и Герман почувствовал себя турникетом или в лучшем случае инструктором, за который гость зацепился не без успеха для своего предприятия. Шутливый настрой испарился – кто сказал, что конченым мерзавцам не свойственно время от времени приходить в благостное расположение духа? Хоть по-своему, конечно. Нормальному бы человеку ситуация не показалась достойной искреннего веселья. Тяжёлый ремень увлёк вельветовые джинсы к коленям, предплечья были выпущены, и мужчина сместил взгляд вниз, лишний раз удостоверяясь в неудобствах, которые приносила инвалидность. Вплоть до появления свидетельства стыда на лице гостя, хозяин так и не отводил взгляда от его вялых гениталий, ни слова не говорил, а потом негромко, как-то задумчиво отозвался:
- Хм.
И за этим могло быть всё, что угодно. Нисколько не колеблясь, «потомственный лошадник» вдавил каблук между колен мужчины и предупредил:
– Не отодвигайтесь, господин Скиннер.
Сапог силой развел бёдра, став на складки полуспущенных брюк.
- Это очень интересные новости. Да, неожиданно, признаюсь, - глуховатая ирония в тёмной голосе. – Мне жаль, что Вас постигла такая… неприятность.
Стоило ли сомневаться, что жалеть де Виль мог лишь постольку, поскольку в данный момент его не устраивало подобное положение. Хотя досады – и той практически не было, он же не собирался смотреть, как клиент покрывает какого-нибудь раба. Молчание затягивалось, словно хозяин размышлял, что делать теперь. Но вот, он встал, выпрямился, не убирая ноги с джинсов, и с властной отчуждённостью посмотрел сверху вниз. Углы рта едва приподнялись, и эту улыбку нельзя было назвать иначе, как непристойной при всей её сдержанности. Стоя так близко, Герман поднёс правую ладонь к губам мужчины, на пальцах ещё горели следы. Второе условие. Здесь и сейчас.

31

Осмотр подбрючных достопримечательностей прошёл без происшествий. Хмыканье и замечание де Виля о постигшей «неприятности» Скиннер происшествием не счёл, каблук, наступивший на брюки - тоже. Отодвигаться штурман и не думал. Иронию в голосе, конечно, уловил, но она его не задела. Беспокоило другое. Рэймонд проводил глазами встающего хозяина замка.
- Простите, - ещё раз попросил он тихо, но от души, - Я нечаянно причинил Вам боль. Клянусь, намеренно я не сделал бы этого никогда. Слишком… хорошо знаю, что это такое.     
Одолевала растерянность, мука, острая и внезапная, смешала мысли, внутренний аналитик на время исчез и Восьмой понятия не имел, как действовать дальше. Неясно, как этот человек отнёсся к вопиющему промаху Скиннера, фокусу, выкинутому непослушным телом. То о чём просил де Виль было просто… просто, как два пальца обо… хм. Вот обсосать их Рэю было намного проще, чем-то, о чём говорила поговорка. Но… как? Неясно, чего ждёт месье Герман в действительности – полного подчинения или того, чтобы я заартачился. – Скиннер задумался на секунду, не обращая внимания на ногу, раздвинувшую бёдра. Он умел отключаться от физических неудобств, иначе было просто не выжить. - Вот в том-то и штука. Надо придумать третий вариант. Эдакий финт ушами... 
Он по-прежнему смотрел снизу вверх, но взгляд его теперь, тем не менее, больше не содержал ни грана покорности. Непокорства или дерзости, однако, в нём тоже не было.   
- Я никогда не закрываю глаз во время поцелуя. И вообще предпочитаю их не закрывать. Ни на что.   
Если трудности и преграды встают на твоём пути, недостаточно оставаться невозмутимым и сохранять спокойствие
, - вдруг произнёс Скиннер почти неожиданно для самого себя, - Смело и радостно устремляйся вперёд, преодолевая одно препятствие за другим. Действуй, как говорит пословица: «Чем больше воды, тем выше корабль». Ямамото Цунэтомо, - закончил он суховато. – «Сокрытое под листьями», или «Хагакурэ».
Он взял руку де Виля в свои и развернул ладонь, бережно поглаживая её кончиками пальцев. С огромной любовью ты хочешь? А ведь хочешь…     
- Дух воина не привязан ни к индульгированию, ни к жалобам, как не привязан он ни к победам, ни к поражениям. Единственная привязанность воина – битва, и каждая битва, которую он ведет, – его последняя битва на этой земле. Поэтому исход её для него практически не имеет значения. В этой последней битве воин позволяет своему духу течь свободно и ясно, - каждое слово звучало силой, глуховатый голос Рэя вдохновенно звенел, - И когда он ведёт эту битву, он знает, что воля его безупречна. И поэтому он смеётся и смеётся. «Отдельная реальность», - обозначил цитату, слегка изменив тон, - Карлос Кастанеда. Я не свихнулся, не волнуйтесь, - пояснил он без улыбки. – Это называется «рэнга». Жанр классической японской поэзии. буквально «нанизанные строки» или поэзия стихотворных цепочек, соединённый стих, когда два поэта сочиняли свои полустишья независимо друг от друга, а после соединяли их вместе, продолжая стихотворение. Я составил это рэнга в прошлом году из двух произведений о Пути Воина.
- Если каждый день ты укрепляешь свою решимость погибнуть в бою и живёшь, словно ты уже умер, то, как в сраженьи, так и в деле непременно добьёшься успеха и сохранишь своё чистое имя. Но тот, кто не думает так и ни днём, и ни ночью, тот, кто предаётся страстям и желаниям, жизнь свою окончит позором. Кто живёт в своё удовольствие и, надеясь, что с ним никогда ничего не случится, продолжает разврат и распутство, пожнёт немало хлопот и огорчений. Цунэтомо ведь не ошибался?..
Улыбка Скиннера по иронии оставила далеко позади замечание Германа о «неудобстве». Он перевёл взгляд на ладонь де Виля, снова с непритворной лаской погладил ухоженную кожу, замер будто бы в нерешительности и сказал не хозяину замка – нет! – самому себе:   
- Когда воина начинают одолевать сомнения и страхи, он думает о своей смерти. Мысль о смерти – единственное, что способно закалить наш дух. Так говорил дон Хуан.
После этого дразняще, мельком, поцеловать такими губами… - какие там было предложено?.. указательный и средний пальцы?.. - да, вот именно их, оказалось не просто… а очень просто.
- «Воин знает о своем ожидании и знает, чего он ждёт, - отстраняясь на дюйм от руки де Виля, снова заговорил Рэй тихо, будто рассказывая о сокровенном. Хотя, собственно, почему «будто бы»? Он и говорил о том, что узнал и перечувствовал сам. - Когда он ждёт, у него нет желаний, и поэтому, какую бы малость он ни получил, это всегда больше, чем он может взять. Если он хочет есть, то справится с этим, потому что не страдает от голода. Если он ранен, то справится с этим, потому что не страдает от боли. Быть голодным или страдать от боли означает, что человек – не воин, и сила голода или боли может разрушить его». Это снова из «Отдельной реальности».
Вкус незнакомой кожи всегда казался Скиннеру настоящим волшебством, а волшебство не терпит суеты и торопливости… 
- Если у твоего врага даже тысяча человек, но, исполнившись решимости сокрушить их всех до единого, ты выступишь против них, успех будет на твоей стороне, – сообщил бывший штурман, вновь оторвавшись от весьма увлекательных занятий по прикладной магии губ и языка, - так сказано в «Сокрытом под листьями». А дон Хуан Матус и Кастанеда Карлос уверяли, будто «Воля – это то, что делает воина неуязвимым. Воля – это то, что позволяет шаману пройти сквозь стену, сквозь пространство, в бесконечность».
Глаз штурман и не думал закрывать, ему вовсе не нужен был экран внутренней стороны век, чтобы видеть кино о любимом… о его руках и его любимой Фудзи, доставлявшей столько наслаждения…   
- "Будь стремителен и проходи сквозь железную стену. Стремительно войти и быстро продвигаться – вот залог успеха". Так что несите-ка меня на диван, месье де Виль, - закончил Рэй неожиданно.

Отредактировано Буси (2009-11-08 12:48:55)

32

"Эдакий финт ушами" удался на славу. Герман, не ждавший, что в своём весьма занимательном положении писатель сможет выкинуть ещё какой-нибудь номер, так и застыл с протянутой к губам рукой. После прочтённой лекции выражение холодного взгляда было не описать. Скиннер определённо перестарался, пытаясь произвести впечатление, потому что Хозяин отнял ладонь от его лица, высвободив ту почти что силой, и, перестав сдерживаться, расхохотался. У него был низкий, звучный смех, такой, к которому хотелось бы присоединиться. Странно было видеть Германа просто смеющимся, но ему даже пришлось поднести другую руку к глазам и прижать пальцы к их внутренним углам, заставить себя успокоиться. Так он и произнёс следующие слова, размеренно и тихо, ещё улыбаясь и не открывая век:
- Ни за что не поверю, что Вы подвергали своего любимого младшего брата такому изощрённому насилию, когда действительно имели намерение доставить удовольствие.
Он говорил без угрозы, снова подавил приглушённый короткий смех и с завидной решительностью вернул себе самообладание. Весёлости как не бывало, только в глазах остался слабый блеск. С заданием гость, можно сказать, не справился, но эффект оказался неожиданным - будь здесь кто-то другой, на такую просьбу последовал бы отказ или, что вероятнее, наказание тем, что Герман, усмехнувшись, оттащил бы за волосы к нише и поднял таким манером на диван. Незавидная участь миновала шутника, но не стоило заблуждаться в том, что де Виль был не из тех, кто смеялся дважды над одной и той же проказой, и что на вторую могло не хватить его великолепного аристократического терпения.
Хозяин отошёл к той стене, где была ниша, и потянул шнуры, спрятанные в драпировках леса. Каминное пламя и близко расположенные жаровни высветили приземистый широкий диван с очень низкой спинкой. Герман вернулся. Он плавно опустился рядом на колено, опёрся локтём на другое и выжидающе посмотрел на Реймонда. Всё в его движениях было сдержано, выверено и скупо без манерной скованности. Та же элегантная небрежность в костюме и безграничная свобода, излучаемая всем его обликом, словно мужчина не в сумрачном замковом зале, а посреди пустынного поля под звёздным небом, где есть место, чтобы разбежаться и лететь вихрем, и катится в шёлке пригибаемой ветром травы, смеясь. Тот, чей мир нельзя было постичь, объять. Он был слишком другим. Бледный взгляд устремился на лицо сверху вниз, задержался на ресницах. Герман помолчал перед тем, как тихо спросить, рассматривая черты с близкого расстояния.
- Серьёзно? Никогда не закрываете глаза, целуясь, и держите равнение? – он чуть улыбнулся. Горячие сухие пальцы дотронулись под подбородком мужчины в доверительном и спокойном жесте, не приподнимая его. – Значит, поцелуи Вы не считаете начальной стадией и… как Вы говорили... – он припомнил, коротко задумавшись при взгляде на губы писателя. – Не «плывёте» от них?
Может, он не умеет целоваться? Допустимо. Если у него были только брат и женщины, а брат также разговорчив, когда ж тут учиться целоваться, в самом деле. Что-то мне подсказывает, что Вы не пишите истории о том, как чувственность в сладких муках и слепом восторге рождала человечество, как в едкости сцелованного пота и твёрдости медленно изласканных влажным языком сосков всходили из пустоты к вечному блаженству новые и новые поколения, как неодолимое томление швыряло их в жернова лютой страсти. Поколения, отвоёвывавшие себе право царить над всеми другими живыми существами. Это доступно лишь нам. Что-то мне подсказывает, Вы не умеете писать о сексе, который питает любовь к близости без границ, когда человека не надо познавать до дна, когда его лицо, тело, вздох и стон, крик боли, его жаркая кровь – лишь промельк вечернего луча на оконной решётке. Когда их сотни и сотни. Прекрасный и мимолётный, неуловимый свет, который дарит нам светило. Когда сердце – одно на всех. Можете ли Вы ощутить, как в пульсе возбуждённой плоти, сжатой ладонью, колотится Вселенная? Как совершенен до безумия её бесконечный экстаз? Вы отказываетесь быть похожим на меня, но мы – только кривые зеркала, погружённые друг в друга, в коридоры обманчивых отражений, где не ложен лишь миг полного физического единения. И пусть иногда для этого нужно окунуться с головой в кровь того, кого минуту назад целовал. Это и есть – не конец. Продолжение всего, когда вашего собственного «я» уже больше нет, оно растворяется в других вашим семенем и слюной. Каждый вздох из губ в губы сеет в других вашу душу.
Мысли есть мысли. Он ничего не добавил, кроме одного:
- Я Вас отнесу. Держитесь, господин Скиннер.
Хозяин опустил руку, отнеся её за спину Реймонда и обнимая. Окинул немного отрешённым от задумчивости взглядом всю фигуру, ожидая, когда гость удержится за плечи и можно будет приподнять его над полом, второй рукой обхватывая под коленями.

33

Красивый, звучный смех де Виля подтвердил удачность неожиданной идеи. Рэймонд с удовольствием слушал, как смеётся хозяин замка, но сам не улыбнулся, да и выражению его тёмных глаз сложно было подобрать вёрные прилагательные. Теперь, после чтения рэнга, он не мог бы точно ответить на простой вопрос – зачем сказал всё, что сказал. Озарение, сатори - вот что это было. Было ли его неожиданное действие попыткой избежать близости? Глупости. Скиннер прекрасно понимал, что она неизбежна. Что даже оттягивать её бесполезно, да и смысла нет.       
Он сам будто очнулся от какого-то забытья. Больше всего на свете бывший штурман боялся и ненавидел удушливую сладость приближающейся к лицу наркозной маски. Уж слишком хорошо помнил, что следом за полным отсутствием мира и тебя в мире, чересчур похожим на смерть, оказывается одно и тоже – количество надежд неуклонно уменьшается, будто число сбитых кеглей после удачного броска. Но наркоз слов нёс успокоение без разочарований. И не только ему…
- Не верите в мой извращённый садизм, и не надо, - устало и почти неслышно прошептал Рэй, - Я всё-таки псих. У меня куча справок есть. А равнение во время поцелуев не держу. У меня всё больше специализация по команде «на первый-второй расчитайсь».         
Даже боль прошла… ну почти прошла. Точнее, она возвращалась вместе с хозяином, открывшим альков за гобеленовым занавесом. И присела рядом с ним, как тень, повторив позу мужчины. Скииннер почти видел её. Вообще-то, Восьмой терпеть не мог, когда его носили на руках. Ещё час назад он мог бы твёрдо сказать: господину де Вилю он не позволит этого, даже если тот останется последним человеком на Земле. Однако в этом замке явно побывала когда-то - проездом и инкогнито - кэролловская Алиса, уж больно точно происходящее попадало под её определение: «всё страньше и страньше…»
Ну братец… ну научил! – Восьмой в очередной раз восхитился глубине перемен в своём характере. Ещё полтора года назад он мог с точностью до слова и взгляда предсказать собственные жизненные ходы и до безобразия стандартные реакции. Старший из братьев Скиннеров с пелёнок действовал так, как должно и правильно. Потому раньше, до переезда в пансион, предсказать его поведение было легче лёгкого. Младшему брату пришлось приложить немало усилий и любви для того, чтобы чересчур правильный Рэймонд разрешил себе поступать согласно желаниям, а не долгу. Зато теперь не знавший подобной роскоши штурман со страшной силой наслаждался свободой и раскованностью. Он чувствовал себя астронавтом, открывающим новую вселенную внутри своей кожи. Он наконец-то был интересен самому себе, потому что отныне представления не имел, чего этот незнакомец, которым он стал, выкинет в следующую минуту. Эд на полном серьёзе уверял, будто скоро Рэй превзойдёт его в непредсказуемости.     
- Решились ощутить тяжесть ответственности? – спросил он с мягкой улыбкой, осторожно м по-настоящему доверчиво обнимая сильные плечи, прекрасно понимая, что доверять этому ягуару в человечьем обличье нельзя ни на секунду. - А вообще, спасибо, что не заставили снова забираться в коляску. Ненавижу я её, - почти шёпотом добавил Восьмой. – Знаете, как постылую жену. Понимаешь, что без неё никак, а с души всё равно воротит.
Дивно, но поднял его хозяин замка на удивление осторожно. Вот именно – на удивление. Скиннер поразился, насколько удобно оказалось на руках у Германа. Как будто тот каждый день его носил. Слуги были куда менее ловки. Боль полыхнула на пару секунд, но тут же утихла, укрощённая, убралась, как огненные клубы взрыва в пущенной обратно видеосъёмке.
- Я рад тому, что Вас позабавил, - всё так же тихо и серьёзно сказал Рэй, разглядывая лицо де Виля. - По крайней мере, Вы не зря потратили время. Напитались мёдом поэзии и вековой мудростью. Жаль только, - бывший штурман вздохнул печально и виновато, - что ни одно слово в этом опусе не принадлежит мне. Я только нашёл их, сплёл и показал.

Отредактировано Буси (2009-11-08 19:54:44)

34

Скиннер не счёл необходимым сопротивляться или предлагать другой способ поднять его с пола. Просто обнял за плечи, но осторожно, наверно, опасаясь, что хозяин начнёт рычать и кусаться или приподнимет и бросит, чтобы посмеяться над своей ответной «проказой». Ничего такого не произошло. Герман встал с колена и выпрямился с ношей на руках. Тяжесть ответственности? Взгляд в глаза. Искра теплоты в них… или почудилось? Мне просто хотелось коснуться почти обнажённого мужчины, на котором из одежды лишь полуспущенные брюки и туфли и которого я желаю тем больше, чем больше он говорит и чем тише его голос. Вы так тихо говорите, чтобы Ваша «постылая жена» Вас не услышала? Края рта чуть заметно приподнялись в задумчивой улыбке на улыбку писателя, да так и замерли. Честность?
- Нет ничего за пределами текущего момента. И мой текущий момент – это Вы, господин Скиннер.
Хозяин дал понять, что он не только вник в смысл ранее сказанного гостем, несмотря на то, что после рассмеялся, обратив происшествие в забаву. Он едва усмехнулся, отрицательно качнул головой. В своём положении де Виль обязался хранить верность непостоянству, чтобы ничто никогда не могло его остановить. Нет привязанностей – нет сомнений.
- Нет, не знаю. Я ведь никогда не был женат, и продолжительные связи не для меня. В одном Вы правы - господин Цунэтомо не ошибался. Но тот, кто доискивается до чужих недостатков, будет наказан. Как Вы хотите, чтобы я Вас наказал?
Неуловимая ирония в приглушённом до добродушия тоне. Герман был уверен, что будут узнаны и эти слова. Ты живёшь так, как будто уже мёртв. Ты несправедлив к жизни, потому что она несправедливо обошлась с тобой, но разве для тебя это причина, а не повод отказываться от настоящего, существуя в прошлом и будущем и словно вне времени, вне пространства вообще? Разве тебе не хотелось бы вернуться? Размышляя, де Виль отправился к нише, и его руки крепко обнимали притихшего гостя, которые печалили такие забавные, с его точки зрения, вещи. Да, мы трепетно храним чужую память, чтобы укрощать бурю сомнений, роняя золотые капли истины в кипящий котёл вязкой многоликой лжи, но всё, что написано до нас, есть лишь благодаря нам, благодаря нашему благоговейному и разумному отношению. Ему показалось, что он стал лучше представлять то, о чём Скиннер поведал в самом начале, когда был более открыт в приступе раздражения. О своей борьбе. Но ему ли, сеятелю пороков и зла, было сносить преграды?
Герман остановился у края дивана, который, словно шаткий мостик, связывал его с далёким прошлым, превратившимся в смутный, ирреальный сон. Всё так же, как и тогда, с внутренних стен, затянутых, как и вся зала, богато расшитыми гобеленами, на которых отчётливо можно было разглядеть каждую веточку, смотрела, повернув голову к горящему камину в стене напротив, белая лошадь. У неё была огненно-чёрная, будто коптящее пламя, грива и такой же хвост, круп казался непропорционально удлинённым, а выражение заострённой морды с тонкими ноздрями – по-человечески насмешливым. Свет расположенных у алькова жаровен выхватывал из чёрно-изумрудного, золотого леса лишь фигуру животного, и если бы Реймонд обернулся через плечо хозяина, он бы увидел, на что устремлены взгляды всех гнедых и вороных жеребцов в комнате. Да, без лошади у мужчин было ровно пятнадцать очень внимательных зрителей.
Де Виль с некоторым любопытством следил за реакцией писателя, пытаясь определить, насколько тот знаком с народными поверьями. Он опустил гостя на диван, широтой своей более напоминавший постель, но отнюдь не мягкий, как можно было ощутить. Под тонким вышитым покрывалом, узор на котором складывался в пышные вязанки срезанного утесника, обитое тканью сиденье было достаточно жёстким. В выгнутые боковые ручки и короткую спинку были искусно вделаны цепи с кожаными ремнями и металлическими оковами, которые рыжевато проблескивали за ворохом отодвинутых диванных подушек. В молчании давая осмотреться на новом месте, Герман склонился, по-прежнему стоя рядом, и рукой повёл по линии спины мужчины от плеч вниз.
- Откуда это?
Замершая на пояснице ладонь повела поперёк спины, и прикосновение исчезло. Герман заметил его, когда возвращался от ниши, чтобы перенести Реймонда, и теперь почувствовал под едва задевшими кожу пальцами.

35

Мучительно тянуло положить голову на плечо хозяина замка, до того, что тупо ныли мышцы шеи и верхней части спины, но Рэй упорно сопротивлялся неразумному желанию. Интуитивное опасение смешивалось с деликатностью. Конечно, Скиннер уже нарушил границы личного пространства де Виля дальше некуда, но переступать последней черты не хотелось.   
Неизвестность опять подступила удушьем, томительно растягивающим секунды. У риска пьяняще-сладкий вкус, до поры. Но теперь опьянение почти сменилось апатией стукнутого пыльным мешком. Разожми де Виль руки – и удар спиной о мраморный пол гарантировал смерть от болевого шока. Сколько раз в только что прочитанном венке мудрых фраз упоминалось слово «смерть»? Должно быть, столько же, сколько раз она подходила к Рэймонду вплотную и замахивалась косой.
В крохотном городке, где он родился, рос и обитал сейчас, люди, в большинстве своём, безвыездно жили поколениями. Родословные древа сплетались корнями и кронами, все были родичами в каком-то да колене. Семьи соседились и роднились сотнями лет, и хоть специальных хроник никто не вёл, любой житель прекрасно знал, кто чей правнук, троюродный племянник или кум. Зачем вывешивать лист разрисованного ватмана в рамочке на стене гостиной, если, помотавшись по земному шару, и вернувшись домой после долгого отсутствия, встречаешь на улице девчушку лет пяти, и по одному только особенному оттенку распахнутых глазёнок понимаешь – наша, своя. Понимаешь даже не умом, а чем-то сладко ёкнувшим в самой глубине существа. Бессмертие души вызывало у рационального Скиннера большие сомнения. Да чего уж там, не верил в него Рэй. Но реальное бессмертие окружало его ежедневно и со всех сторон. Так просто заметить в соседском мальчишке улыбку его бабушки, жест, манеру двигаться, походку деда, если знал этих людей, сколько себя помнишь… так просто разложить собственную внешность и характер на составляющие, доставшиеся от предков, будто домик из конструктора «Лего»…
И так непросто помнить, что сам ты этого бессмертия лишён. На древе своего рода Восьмой виделся себе пустоцветом. Никто никогда не говорил ему ничего подобного, наверняка даже и не думал, но Рэй искренне считал себя цветком, не дающим плода. Считать плодами полку книжек и измазанные краской холсты – не более чем приятный самообман.
Когда я умру, после меня никого не останется, - в этой мысли не было горечи. Только лёгкое сожаление. - Какая разница. Всамделишный Рэймонд Скиннер умер четыре года назад. А полная пустота на месте меня наступит совсем скоро. Может, через год, может, завтра. Как бы ни старались мать и Хелен, врачи военных госпиталей и лучших частных клиник, больше пяти лет мне не прожить. До сорока я точно не дотяну, - в тысячный раз напомнил себе бывший штурман, машинально считая шаги де Виля. С гобелена позади него смотрела белая лошадь, символ смерти. Кони валькирий белы, как свежевыпавший снег. Рэй улыбнулся кобылице светло и спокойно, как старой знакомой.
Слова рэнга уже осыпались тысячами солнц, летящих вниз, во тьму, где до того времени не бывало света и смысла. Наступивший после этого звёздного дождя вакуум отдавался в голове и сердце гулкими, как удары погребального колокола «будь что будет». Скиннер вдруг понял, что не желает больше рассчитывать каждый свой шаг в этой смертельно-опасной игре, и ещё - что не боится. Когда де Виль взял его на руки, поднял, появилось чёткое ощущение падения в бездну. Там, внизу, ждут острые камни, которые превратят тело в мешок переломанных костей, или ледяная глубь без глотка воздуха. Но это после. Первый момент падения – это всегда полёт. Бесконечный миг не страха, а абсолютной свободы. Будущего нет. Будущего нет ни для кого. Есть только вечное настоящее, что неустанно становится прошлым. Мгновения каждого осыпаются не успевшими увянуть лепестками сакуры.     
- Нет ничего за пределами текущего момента. И мой текущий момент – это Вы, господин Скиннер. 
Голос де Виля упал в тишине задержавшейся звездой. Недаром Рэй двенадцатилетним мальчиком заучивал «Сокрытое под листьями» наизусть. Афоризм из опуса Цунэтомо-сан, который Скиннер, конечно, узнал, попал в нерв его собственных мыслей, будто удар электрошокером в солнечное сплетение, и заставил глухую печаль взмыть в самый зенит, до вершин острой, звенящей тоски.   
Снопы, вытканные на диванном покрывале… Снопы, как символы урожая, не зря срезанных колосьев… всё та же тема не напрасно прожитой жизни. Горячие пальцы Германа скользили по прохладной уже спине штурмана, потом исчезающе провели по грубому шраму. Скиннер постарался не вздрогнуть.   
- Осколок, - коротко ответил он на вопрос «Откуда это?» - На расположение нашей базы напали талибы. Прорвались в штаб, забросали гранатами. Я там был. И выжил.
Рэй говорил с мягкой, мечтательной улыбкой, будто пересказывал счастливый сон, а не реальные ужасные события, сломавшие не одну судьбу.     
- А потом там не один раз славно поковырялись медики, - добавил Восьмой, гася странную усмешку.
Диван был удобен и упруг, почти не продавливался. Просто создан для больного позвоночника, - отметил бывший штурман, - хотя вещь, вроде бы, антикварная. Цепи вон приржавели, а ремешки истёрлись. Оковы были отмечены… но не более того.       
- Если хотите наказать – пожалуйста, - сказал он, равнодушно поведя плечами, - Но тогда уж накажите за то, в чём действительно виноват. Поиски же чужих недостатков меня никогда не занимали. Гораздо приятнее и продуктивнее находить достоинства. Вот этому я научился. А судить… не люблю я судить. Не вправе, да и скучно это. 
На полминуты Рэймонд замолчал, подтягиваясь назад, глубже на диван, руками подгибая правую ногу и снимая туфлю и носок так обыденно, словно находился в своей спальне.
- Вы можете не верить, но я действительно ничего не жду от жизни, и поэтому всё, что она даёт, оказывается для меня неожиданным и чудесным подарком. События, люди… я умею ценить людей, с которыми сводит случай. Вас, например. – Скиннер окинул глазами фигуру и лицо хозяина замка. Это был всё тот же цепкий взгляд художника, запоминающего черты, чтобы как можно вернее перенести их не бумагу. - Не могу судить, кем Вы становитесь для других, не моё это дело. Скажу, кто Вы для меня.
Он снова умолк, окончательно разуваясь. Потом наклонился, аккуратно поставил туфли под диван, и сунул в них носки. Разогнулся, и снова вполголоса заговорил, неотрывно и прямо глядя в глаза хозяина замка.   
- Вы - психотерапевт. Тот, кто излечивает душу. Вон там, - бывший штурман кивнул на залу, что смотрелась из альковной ложи театральной сценой, обрамлённой тканым занавесом гобеленов, - только что, Вы протащили меня через все мои главные страхи. Чего я боюсь до остановки сердца? Боли, унижения, беспомощности, отчаяния, никчёмности. Вы за эти полтора часа заставили последовательно пережить их все, по порядку. Заглянуть им в глаза. Захлебнуться ими. И вынырнуть, и победить. Это жестокая психотерапия… - Восьмой запнулся, закусил губу, упрямо мотнул головой и поправился, - То есть, она кажется жестокой. Лечение нередко бывает весьма болезненным, - в раздумье он автоматически потирал внутреннюю стороны предплечий, на одном из которых снова засаднил след от недавнего укола. - Говорят, Вы дьявол… не знаю. Вполне допускаю, что Вы сами себя таким считаете. Но… даже Мефистофель говорил о себе… - Рэй прикрыл глаза, припоминая строку из «Фауста» точно. - «Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Отредактировано Буси (2009-11-16 13:51:00)

36

Ответ был коротким и лаконичным. Но вот тон… Мужчина прислушался, медленно выпрямляясь. Взгляд скользнул по лицу Скиннера, приостановившись на улыбнувшихся губах. Гостю будто вкололи эндорфин. Очарованная усмешка продержалась недолго, Герман успел лишь подняться и опустить руки, неосознанно потирая подушечки пальцев левой ладони, коснувшейся изрубцованной кожи. Та была прохладна наощупь, словно писатель озяб в обогретой огнём зале. Он осмотрелся и снова заговорил, как если бы опасался, что хозяин уловит подходящий момент и всё-таки прикроет ему рот, лишив возможности сбивчиво, приливами тихих, бегущих одна за другой фраз изливать душу. Отрывать и вываливать куски боли, сдирая присохшие коросты и давая сочиться сукровице с сердечным гноем. Ажурная вязь слов. Комковатый песок, осыпающийся под ударами миниатюрной археологической лопатки где-то в глубочайшем подземелье, куда он упал однажды, сбитый поездом роковых случайностей жизни. Пленник в каменном мешке, пытающийся пробиться к поверхности.
Де Виль слушал и не прерывал. Его высокая неподвижная фигура, застывшая на границе света комнаты и полутени алькова, перекрывала пляску расходившегося пламени. Дрова потрескивали в паузах, полных тишины, как рытвины на дороге стоячей прозрачной водой после первой весенней грозы, и дивный аромат прогорающего ясеня с можжевеловыми ветвями рассеивался в воздухе. Ни звука не долетало в залу извне, даже эхо отдалённых шагов или приготовлений к ночному праздничному балу – ничего, как будто весь замок опустел после заката и все гости его были только marra, причудливыми призраками пылающего в фантасмагоричных гобеленовых декорациях воображения. Если бы Герман мог заглянуть в мысли доброго печального шотландца, он бы коротко улыбнулся и рассказал, что молочная кобылица с огненной гривой со средневековой поры символизирует в их провинциальных краях отнюдь не смерть и не конец пути. На полотнах была вышита целая история, давнее поверье, и белевшая дорогою в сумерках аллея за обманным окном, и пятнадцать жеребцов, и стоявший стеной лес, и каминный «костёр» были её частью. Без тайной ниши замысел распадался, как пёстрая, волнующая фантазию мозаика.
Озвучиваемые соображения Скиннера не отвлекали хозяина от его действий. Тот следил за жестами, выполняемыми машинально, без стеснения или неловкости, подмечал, изучал их характер по своей укоренившейся привычке, доставлявшей неизменное удовольствие, которое способно было обернуться сексуальным томлением в гораздо более невинной обстановке, чем нынешняя. Гость подогнул ноги при помощи рук и методично избавился от туфлей. Потом он склонился с дивана, до сих пор оставаясь в брюках, и спрятал под него обувь, словно домашние тапочки под кровать, будто намеревался залечь спать. На десяток секунд Реймонд позволил хозяину поместья любоваться линией шеи сзади, своей спиной, дугой позвоночника и поперечно венчающим его на пояснице рваным шрамом. Стоя чуть сбоку, на расстоянии в один шаг, достаточно поднести к голове ладонь и приподнять к себе, хватив смолянистые волнистые пряди, чтобы увидеть в глазах боль или тревогу, обречённость, жалость, равнодушие или безумие. Писатель сталкивается с задумчивым бледно-голубым взглядом и, кажется, всерьёз чувствует себя как на приёме у врача.
Де Виль едва улыбнулся. Совершает благо? Не проронив ни слова в ответ, в наступившем безмолвии он распустил небрежный узел шёлкового платка, и тот порхнул под ноги к высоким сапогам. Пальцы одной ладони взялись за пуговицы, расстёгивая их медленно, с остановками, и жилет тоже отправился на пол, скользнув с широких, скрытых тонкой тканью сорочки плеч. Выражение лица Германа можно было назвать бесстрастным, если бы не приподнятые углы рта и неприметные морщинки, появившиеся во внешних углах миндалевидных глаз от лёгкого с порочным и печальным лукавством прищура. Взгляд замер, примёрзнув к тёмно-карему взгляду мужчины, когда настал черёд рубахи, и рука принялась неторопливо выдавливать пуговицы из петель снизу вверх - от ремня к наглухо застёгнутому вороту. Манжеты. Ладони словно неохотно потянули края сорочки на уровне груди в стороны, обнажая торс. А на кого я похож теперь? Невысказанный вопрос застыл в изгибе мягкой усмешке, в зверином полу развороте, когда Герман сел на диване рядом, оставшись в брюках и сапогах. Он обернулся туда, куда кивал Реймонд, оголяя свои страхи. После долгой паузы, смотря на рыжие языки в зеве камина, глухо отозвался:
- Мне кажется, господин Скиннер, что вся Ваша жизнь свелась к тому, что Вы готовитесь к смерти... – он задумался и спросил, как будто себя самого. - Но разве это жизнь? – обернулся, посмотрел мгновения молча и опять – на пламя.  - Она дала Вам всё это, чтобы Вы написали о самом себе. Непредвзято, искренне и реально.  Чтобы Вы рассказали о том, как получили ранение, о том, как Вам пришлось отказаться от женщин. О том, как тяжело жить в теле, которое предаёт. О том, как Вас полюбил брат. О Ваших бесчисленных операциях, о том, как сумели перенести всё. Чтобы - что?.. Вы именно поэтому писатель, господин Скиннер. Жизнь ничего не даёт нам просто так, даже талант, - и очень тихо, спокойно добавил. - Ваши фантастические романчики – мусор, - и снова пауза. Короткая, чтобы не дать пролиться шквалу ненужных оправданий. - А что касается наказания… Вы забыли упомянуть среди своих страхов ещё кое-что. Я думаю, Вы боитесь близости. Связанного с ней чувства бессилия и позора. Вы боитесь наслаждения, быть может, боли. Достаточная для меня причина, чтобы наказать Вас… И в качестве такового я хочу, чтобы Вы попробовали думать обо мне, пока мы будем близки. Только обо мне. Не о своём брате, не о чём-то ещё. Я хочу, чтобы в этот момент Вы были только со мной. И думали о том, что мои ладони гладят Ваше тело, о том, что мои губы целуют Вас, и мой язык Вас ласкает. У меня не будет возможности проверить… но если сможете, попытайтесь быть здесь и сейчас.

37

А что мы делаем? А мы раздеваемся, - со сдержанным интересом понаблюдав сперва за планирующим на мрамор платочком, потом за жилетом, после - за рубашкой, а затем и за самим хозяином замка, явно гордившимся своим действительно совершенным телом, напомнил себе Восьмой. - Между прочим, это и к тебе относится, Рэй-тян. Так что «снимай штаны - власть переменилась». И вообще, чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях. И не упускай из виду – у кого, штурман. Отношения всё равно переходят в горизонтальную плоскость, так что не фиг рассиживаться и мудрствовать.     
- «Я постиг, что Путь Самурая – это смерть», - отозвался он на замечание де Виля первым афоризмом «Хагакурэ» и последней на сегодня цитатой, усмехнувшись горьковато. – Чего Вы хотите, я же мню себя настоящим буси. А именно с этого постулата начинается Путь воина. И это – жизнь, -сказал он убеждённо, - Жизнь, которая ценна каждой из минут, потому что они сгорают быстро и ярко, даже пепла не оставляя.   
Снять брюки сейчас было даже проще, чем обычно – не пришлось приподниматься и вертеться недобитым ужом, стаскивая их с ягодиц и бёдер. А спустить их с колен и вытащить ноги из штанин – не труд, право слово… когда спина не болит.     
- Вполне может быть, мои опупеи – и мусор, – лукаво покосившись на сидящего обок де Виля, Рэй смешливо хмыкнул, ничуть не обижаясь пренебрежительной оценкой своих писательских потуг. – Войти в топ-лист лауреатов Нобелевки по литературе я никогда и не мечтал. Зато теперь знаю точно: Вы их не читали. Потому как обо всём, что Вы мне предложили поведать, я в них и рассказывал, лишь самую малость изменив факты, но никак не мысли и чувства-с. – Он снова пожал плечами. – Я уже упоминал о душевном эксгибиционизме. Так что даже имя главному… нет, точнее, центральному герою я дал собственное. Плохой из меня фантаст, - с виноватой улыбкой Восьмой бесшабашно тряхнул головой. – Все эти годы писал чистейшую правду о себе и о тех, кого знал и любил. Искренне и реально, в меру сил и способностей.                     
Опрятно складывать пижаму, школьную форму, хакама и кимоно после тренировок, брюки перед занятиями любовью – с малолетства это вошло в число условных рефлексов. Безотчётные действия, выполняемые на автопилоте, не мешали ни думать, ни говорить. Или в данном случае – раздумывать вслух.     
- Близости я действительно боюсь. И боли боюсь. Так в этом я сразу Вам и признался. Сами же не поверили.   
Это Рэймонд сказал негромко и спокойно, поискал глазами, куда положить снятые и сложенные самым аккуратным образом джинсы, не нашёл подходящей поверхности, где бы они никому не помешали, не нашёл, и положил их просто на пол рядом с диваном, для чего – да японский же бог! – снова пришлось нагнуться и разогнуться.     
- Нет, я понимаю, что обязанность дьявола – наказывать, - пережидая, пока рассеется пелена зеленовато-багровой мути перед глазами, сказал он рассудительно, и, усаживаясь поудобнее, вдруг прищёлкнул пальцами и весело улыбнулся Герману, тёмно-карие глаза проказливо сверкнули. – А давайте вспомним другую его функцию? Она у него есть – учить. В конце концов, кто заставил людей сорвать плод с Древа познания? Да и такие полезные вещи, как зеркало, оружие и инструменты, тоже не Господь бог с неба сбросил по доброте своей безграничной. Давайте Вы меня чему-нибудь научите, а? – взгляд бывшего штурмана моментально растерял веселье, а голос зазвучал горячо и почти требовательно. – У меня мало времени, я должен успеть научиться. Это легко, во-первых,  знаю очень мало, а во-вторых, я хороший ученик – любознательный и упорный. О чём я буду думать - только от Вас зависит. Если будете лучше, чем мой брат, то все мои мысли и будут о Вас. 

Отредактировано Буси (2009-11-11 17:07:09)

38

Герман ждал этой реакции, и всё же в груди как-то болезненно сдавило на миг. Странно. Он второй раз за весь разговор протягивал руку, и за свою искренность опять в неё вонзалось ядовитое жало. На что надеялся? На какое понимание? Он даже не стал ничего возражать в ответ, прекрасно представляя, по какому сценарию будут разворачиваться события. Так сегодня уже было. Нет, не читал. А читал бы, сказал бы то же самое. Гость не замечал нарочитости обвинений и отвечал на них со всем пылом, бойко и насмешливо, между делом смиренным тоном в ярких красках расписывая свою непререкаемую правоту. Даже не подумав, что хозяин не настолько глуп, чтобы чистосердечно порочить то, что он никогда в глаза не видел. Не подумав и не спросив себя – зачем прозвучали слова? Ещё одна попытка достучаться до пленника с поверхности (или из соседней ямы?), ставшая ошибкой.
Хозяин прислушивался к тому, как мужчина раздевается. Звякала пряжка ремня, прошуршала грубая ткань. Герману захотелось так же, как Скиннеру ранее, растереть предплечья. Занять чем-нибудь руки. Он склонился вперёд, облокотился на расставленные колени и расслаблено опустил ладони между ними, продолжая молчать. Не оборачивался, постепенно гася внутри раздражение. К чему оно, если интерес ушёл окончательно. Только раз ещё невольно подавил усмешку в краях рта на слове «функция». Функция… - де Виль даже повторил это в мыслях, запоминая и наставляя себя, чтобы не впадать в задумчивость при каком-нибудь схожем случае. Ни щелчок пальцами, ни прямой проказливый взгляд со стороны не заставили отвести собственный от огня в дальней стене. Дослушав же гостя до конца, хозяин медленно поднялся, словно на плечи надавил груз ужимок и смешков. Выпрямился, будто стряхнув незримую тяжесть, и полуобернулся, с равнодушием и презрением посмотрев сверху вниз. Отчётливо произнёс:
- Убирайтесь, - надменные губы чуть приподнялись в углах. – Вы сделали всё, что мне было нужно. Теперь одевайтесь, я вызову слуг, Вас сопроводят. Вы заплатили за договор и больше мне не интересны.

39

Он меня всё-таки уронил.
Скиннер опустил голову. В голове и сердце снова мгновенно опустело, будто всю угретую атмосферу души через пробоину алчно высосал чёрный вакуум безжизненного космоса. Боль от нового унижения пробивалась сквозь ошеломление рваными, неровными толчками.
Он меня всё-таки уронил. Разжал руки, и я со всего маху грохнулся об пол. Наигрался и отпустил, опустив ниже плинтуса. Значит, это всё же была игра. И он меня переиграл, виртуозно. Но как же подло!.. Провёл глубокую проработку, заставил обнадеяться, что ему можно верить, дождался, чтобы я самолично разоблачился – во всех смыслах – сделал себя беззащитным, и ударил, - когда Рэй снова наклонился за брюками, ещё не растерявшими тепла его тела, волнистая чёрная прядь упала на лицо, но он даже не заметил этого. - Так было задумано с самого начала. Предрешённый исход стал бы таким, что бы я ни говорил и ни делал. Он-то заранее знал, чем кончится партия. Это я, наивный кретин, ничему в жизни не научился. Всё на хорошее рассчитываю…
Сотый за день наклон вознамерился стать роковым. В спину, круша кости, ударил таран, зрение заволокло тёмной пеленой, дыхание пресеклось.
Вернусь к себе – слопаю полпузырька таблеток, и будь, что будет… и хрен с ним со всем. Если вернусь, - бывший штурман почувствовал, что упадёт, если попытается достать джинсы или обувь. - Ну уж нет. Не бывать тому. Хватит с меня позора. Меня и так только что отымели, грязно и гадко, пальцем при этом не тронув, - Скиннер очень осторожно и плавно выпрямился, глубоко вдохнув:
- Вы прекрасно поняли мои страхи, господин де Виль. Но почему-то мне упорно кажется, что и я понял Ваш. Один, зато большой. Тяжесть ответственности Вас всё-таки напугала.
Рэймонд поднял голову только сейчас, взгляд его был полон жалости. Той самой, ненавистной ему самому презрительной жалости по отношению к смирившемуся со своей слабостью.   
- Вы побоялись привязаться. Мне знаком этот страх, поэтому я Вас понимаю. Я смог с ним справиться. А Вы нет. Испугались, что демон вспомнит о том, что изначально он ангел, пусть и падший. «Не думайте о брате» Вы сказали? Извините, но сравнение напрашивается. Он, просто человек, двадцатилетний мальчишка, не забоялся позора, сложностей и тоски, неизбежно его ожидающей, когда меня не станет. А Вы струсили, месье де Виль. Совсем как заурядные и невежественные обыватели, которые косятся на вон ту коляску, будто ждут, что моя беда перекинется на них.   
Он сдул мешавшую прядь с обращённых на Германа глаз, и чётко понял, что не может больше сидеть. И упасть тоже не может. Может только тихо и внятно говорить, как будто цепь мыслей и слов, идущая к макушке откуда-то сверху, ещё поддерживала корпус вертикально… но уже на предельном натяжении.             
- Допустим, я тоже трус и слабак. Но я со своими страхами, по крайней мере, борюсь, а Вы и не пытались. Зовите, кого хотите. Я уйду, как только немного отдохну. Вы мне тоже более не интересны. Я-то действительно посчитал Вас существом, меняющим судьбы, но Вы… - растопыренная левая кисть штурмана совершила даже не два, а всего полтора поперечно-колебательных движения в горизонтальной плоскости, - …просто очередной мелкий тиран.
Рука безнадёжно махнула, и это слабое движение оборвало верёвочку сил окончательно. Рэй опёрся ладонями о диван и стал очень медленно опускаться назад, склеивая пылающую спину с прохладным покрывалом буквально по позвонку. Глаза были широко открыты, но сквозь идущую зелёными рябыми кольцами тьму, застилающую взгляд, он не видел ничего. И не помнил сейчас ничего, кроме заклинания «Вдох на один счёт, задержка дыхания на четыре, выдох – на три»…
Дыхательная гимнастика помогала плохо. Таран пробил спину, и панцирная пехота боли хлынула внутрь, заливая живот и ноги. Тело, которое мудрее разума, взяло ситуацию в свои руки, буквально. Ладони легли на бока и с нажимом поплыли навстречу друг другу и вниз, пытаясь вытеснить жидкий огонь к гладко выбритому лобку, ненадолго передохнули, задержавшись на гребнях подвздошных костей, и вновь заскользили вниз по смуглой коже бёдер. Рэймонд глухо зарычал от боли и бешенства…

Отредактировано Буси (2009-11-12 16:38:05)

40

Во взгляде блеснуло ледяным. Вот теперь достаточно. Действительно было достаточно, чтобы от всего сердца, сбросив с себя вечно мешающие оковы, врезать ему по лицу и с животным наслаждением, схватив рукой за волосы, бить о подлокотник дивана, вколачивать методично и одержимо, пока глаза, нос, зубы – всё не превратится в кровавую с осколками костей массу, а ручка не увязнет в ней всей рукоятью с сытым чавканьем. И вот тогда можно будет оставить. Гость вдруг умолк. В распахнутых глазах выражение, похожее на детское недоумение и разочарование, словно Реймонд спрашивал – что это со мной? Что это? Взгляд становился стеклянным по мере того, как мужчина опускался спиной на диван, как будто вытягивался на раскалённых кольях, иного впечатления не возникало. Де Виль прекрасно знал его. Пустеющая глубина выцвечивала чёрные монетки зрачков, когда член вонзался в едва растянутый детский анус и жадными исступлёнными рывками рвал его. Когда трескались в углах растянутые губы, обхватывая вбивающийся в них с властной бесцеремонностью ствол. Когда в ответ на жалобы с плачем «мама, мамочка…» слышался приглушенный смех.
Скиннер упал на лопатки. Не выгибался, будто разом одеревенев, но была заметна охватившая его судорога, тугой плетью захлестнувшая смуглое тело, словно петля на приговорённом к повешению. Он задышал ровно. Очень ровно. И взгляд хозяина послушно последовал за руками вниз, к паху и на бёдра, обводя их следом за сильными пальцами. Герман попробовал отвернуться или хотя бы поднять глаза. Но так и не смог. В его душе не было ни крупицы жалости. Ему, не видевшему внутренней борьбы писателя, происходившее представлялось совершенно по-иному. Перед ним лежал раздетый мужчина. И он умолял. «Ударь меня. Сделай мне ещё больнее, заставь меня кричать, извиваться, чувствовать под руками собственную кровь. Это же так хорошо, прошу тебя…» Герман развернулся целиком и медленно шагнул навстречу. Если бы только Реймонд не лежал, хозяин наградил бы его пощёчиной по губам. Чтобы увидеть, как мотнётся голова, стать свидетелем жалкого всхлипа. И чтобы отдалось до лопающегося звона в ушах. По этим самым губам, которые хотел поцеловать и которые теперь искажались в оскале, словно мужчина задыхался. Хотя почему «словно»? Из гортани рвалось задушенное клокотание. Сделать больнее?.. Де Виль чуть усмехнулся, холодным взглядом препарируя изгибы обнажённого, беззащитного перед его неконтролируемой агрессией тела, и склонился ближе.
- Что, плюнул хозяину напоследок в лицо и отдыхать собрался?
Понимая, что Скиннеру в данный момент не до него и писатель не слышит, отвлечённый несомненно увлекательный процессом, хозяин тем не менее произнёс слова почти шёпотом, шипящим от пробудившейся в нём неприкрытой ярости. Он заставил себя замолчать и проглотил несколько нелицеприятных эпитетов в адрес гостя. Что могло быть больнее, чем вынудить Реймонда остаться сейчас в сознании? Поэтому рука сама потянулась к одной из диванных подушек у подлокотника. Припоминая краткие наставления своего врача и совсем не будучи уверенным в их положительном воздействии, Герман решил поступить согласно выданным инструкциям. Ничего другого у него просто не было. А если не поможет… что ж, одним мёртвым или обморочным писателем будет больше, и всего-то. Он плавно, насколько мог, немного приподнял сведённые вместе голени мужчины и положил плотную подушку под колени, надеясь, что облегчает положение. Дальше следовало дополнительно тепло. Тепло? Герман осмотрелся. Придвигать одну из жаровен было опасно, не хватало ещё спасаться из охваченной огнём комнаты, где все стены были обтянуты материей. Покрывало? Слишком тонкое, к тому же придётся вытаскивать из-под Скиннера. Тоже не подойдёт. Что же? Ничего подходящего не наблюдалось, и слуги провозятся слишком долго. На все размышления понадобились считанные невозвратимые секунды, и хозяину пришлось воспользоваться лишь тем, что оставалось. Два метра мышечной массы, горячей, как плавленый воск. То, что так явственно отличало его от других. Ровный, сухой жар гладкой кожи. Де Виль нашёл опору на диване коленями, не сжав, но касаясь ног Реймонда своими, наклонился к нему и замер на локтях, прильнув всем телом к его телу, чтобы дать ощутить прилив тепла. Закрыл глаза и удержал себя навесу, понимая, что если расслабится и придавит собой, то навредит ещё больше.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Карт-бланш