Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Карт-бланш


Карт-бланш

Сообщений 41 страница 60 из 88

41

В аду времени не существует. Каждая секунда переполняется мукой до тех пор, пока не лопается от натуги, сотрясая и раздирая осколками миг, идущий следом, чтобы тот раздавил своего соседа. Способа оборвать эту цепную реакцию страдания не было, и тому, кто находился внутри неё, не оставалось ничего, кроме как вновь и вновь рассыпаться на взрывающиеся атомы, выбрасывающие из себя не огонь, а порции непроглядной, удушающей тьмы. Как плевки чёрной краски на холст. Без конца, без края…
Из уголков открытых глаз Скиннера бесконтрольно лились слёзы, но он не понимал этого. Мозг не воспринимал таких слабых и малозначительных сигналов, парализованный лавиной импульсов нестерпимой интенсивности. Нижнюю половину тела от талии раз за разом перемалывали плохо заточенные жернова, проворачивали, будто в неостановимой мясорубке. Глупое сердце, желая спастись, проламывало грудную клетку отчаянно и обречённо, билось о рёбра всмятку, как пленник, запертый в трюме тонущего корабля. Не понимая, что лучше остановиться, замереть, принять неизбежное, дать поглотить себя подступающим вязким чернилам.     
Тьма сгущалась, ворочалась, живая, как спрут, протягивала и обвивала сознание жадными ледяными щупальцами, на которых, как у настоящего осьминога, рядами вместо присосок всё меньше и меньше диаметром - циркулярные пилы, кромсающие каждый нейрон. Они вращались без блеска, ибо для него нужен хоть малейший блик света, а свет умер, не родившись, задушенный глухой темнотой.
Внутренний аналитик скончался первым и не смог отследить, когда её озарили первые алые всполохи. Что-то живое, горячее разрасталось и разворачивалось в самом сердце смертельно-ледяного, режущего мрака… золотисто-красное, крылатое. То ли огненный дракон, то ли феникс яростно долбал спрута тьмы, рвал мерзкие отростки, распарывал липкие невидимые тенёта, давая доступ воздуху и свету. Воскресающее сознание рождало странные образы.       
Прошло немало минут, пока пальцы Скиннера снова сжались на плече де Виля, но теперь еле-еле. Как всегда после приступа, Рэй был слабее новорождённого котёнка. А вдобавок - таким же мокрым и беспомощным. Но кто грел и спас его своим жаром, он теперь видел отчётливо.
- Спасибо… - распухшие, искусанные в кровь губы выпустили горячий хриплый шёпот, - господин… Герман…
Боже… какой стыд, – однако мысли ещё не могли набрать силу. – Как я буду смотреть ему в глаза…
Но смотреть куда-нибудь пока и не получалось. Веки были тяжёлыми, как свинцовые заслонки, и поднять их было бы не под силу даже Гераклу.     
- Не пускайте меня… туда… - снова шепнул бывший штурман и робко добавил, - Если можно…   

Отредактировано Буси (2009-11-13 16:25:04)

42

Последующие минуты, показавшиеся бездной безвременья, Герману и оставалось, что ждать, вслушиваться в нечленораздельный влажный хрип, опаляющий скулу отвёрнутого лица. Сначала он лишь ощущал долгую, конвульсивную дрожь мужчины под собой, чья кожа вскоре покрылась липким холодным потом, и его резкий запах защекотал напряжённые крылья носа. Торс льнул к обнажённому торсу. Он улавливал, как рвано, барабанно мотает в чужой груди испуганное сердце, то прыгало и колотилось, будто буёк в штормовую погоду. Пресс поднимался к прессу чаще и чаще, холодная пряжка теплела, вжимаясь в напряжённые мышцы живота. Де Виль не шевелился, не давал отползти ни влево, ни вправо, поставив локти вплотную к рукам Реймонда и опустив ладони у его головы. Колени не позволяли бёдрам разойтись от движений верхней половины тела, и ноги писателя оставались на подложенной подушке. Герман впервые наблюдал приступ… с такого близкого расстояния. Он представлял, как они сейчас смотрелись бы со стороны, появись здесь посторонний. Наверно, зритель подумал бы, что хозяин душит гостя. Но он совершенно спокоен. Немного забавно, должно быть, только совсем не до смеха. Сострадание? Вот уж чего не стоило ожидать.
Потом он почувствовал запах крови. Тонкий, но очень явственный, такой же знакомый, как Скиннеру была знакома его каталка, и Герман открыл глаза, чтобы определить, откуда тот исходит. Он видел много раз, как мужчины плачут. И от боли, и от безысходности, и больше всего от унижения. Здесь, в замке, из них делали образцовых шлюх, ломали, походя выдавливая честь и достоинство. Лицо напротив превратилось в гипсовую маску муки, и содрогания всего тела по сравнению с ней были ничто. Невидящие, залитые слезами глаза, от внешних углов которых по вискам, к тёмным прядям безостановочно сбегала солёная влага. Губы в крови, искажены и маняще приоткрыты. На краях верхних передних резцов розоватые следы. Герман медленно втянул волнующий аромат, дыхание мужчины - ещё глубже, не сознавая, как склоняется. Едва не коснулся губ, вовремя заметив, как и то, что собственное тело отзывается её крику, задушенному в горле Скиннера. Той, которая корежила его изнутри и била, пытаясь вырваться на свободу из тесной, душной и неповоротливой клетки. Больше боли. Больше, Реймонд. Это так… восхитительно… Мужчина продолжал извиваться под ним, как под каменной плитой, в какой-то момент с силой впившись пальцами в плечи, а потом стих и бессильно закрыл глаза. Совсем. Кажется, всё.
Навалилась зябкая тишина. Скользкий озноб прошёлся по плечам и спине. Скиннер был таким мокрым, словно пробежал марафон, от него веяло горьковатым жаром. Захотелось приподняться, но ослабевшие ладони нажали на плечи, будто удерживая. Склеившиеся от крови губы разомкнулись, выдавая едва различимый шёпот. В ответ последовала долгая пауза…  а затем сухая ладонь терпеливо стёрла капли с чистого лба, отодвигая слипшиеся волосы.
- Куда туда, господин… Реймонд?
Имя, похожее на золото осенних листьев, беззвучно слетающих в чистом прозрачном воздухе. Если твой брат видит тебя таким каждый раз, то он ещё больший садист, чем я. Рука обвела тыльной стороной по краю скулу и подбородок, взгляд изучал выражение предельного изнеможения, так похожего на эйфорию после бурного секса. А потом скажут, хозяин – тварь бессердечная, насиловал, не щадя… Улыбка тронула углы узкого рта.
- Открой губы…
Зачем он так сказал? Уже было не важно. Какими бы ни были твои изначальные планы, мысли имеют свойство отлетать, когда ты прижимаешь к дивану голого мужчину. Когда ты хочешь стать причиной его "я больше не могу…", "быстрее…" и "не останавливайся…" на стонущем выдохе, и… Герман закрыл глаза, приближая губы к губам Реймонда, дотрагиваясь до них в шёпоте:
- Открой… наш урок начинается. Ты обещал быть послушным. Если оно так и будет, я тебя туда не отпущу, - понимая, что Скиннер ослаб дальше некуда, Герман намеревался дать достаточно времени, чтобы тот постепенно пришёл в себя. Насколько в его положении это будет возможно. - Собери кровь со своих губ языком, чтобы я чувствовал, как он касается моих.

43

Ещё в те времена, когда ребёнок познаёт мир на ощупь, мама научила крохотного Рэй-тяна, что трогать человека за лицо неприлично. Это табу, как и прочие детские привычки, укоренилось крепко. Только близкого человека, в знак огромного доверия, можно погладить по лицу… только близкий может ласково прикоснуться к твоему…         
И ладонь, бережно отирающая испарину со лба бывшего штурмана, и его имя, тепло спорхнувшее с уст хозяина замка – всё это стало подтверждением того, что месье де Виль прекрасно понял, что означало с трудом выдохнутое слово «туда».     
Оттуда месье де Виль вытащил. Бог весть или чёрт знает, зачем, но вытащил, мягко и бережно, можно сказать, нежно. Конечно, чёрный спрут не издох под взмахами крыл волшебного феникса, мука не исчезла по мановению волшебной палочки, она лишь утихла до той степени, которая позволяла дышать и видеть. Дышать почти ровно, и видеть, только изредка смаргивая багровую пелену. Самая эффективная из купирующих поз, как на подбор, бесстыдных, расслабила скрученные спазмом мышцы, высвобождая сдавленные спинномозговые корешки. Тепло тоже успокаивало боль, но она ещё тяжело перекатывалась по телу, как гром по сизому от тугих туч небу. Ошмётки ледяного осьминога округлыми комками живой жирно-чёрной смолы оттекали от ног и живота, собираясь в своем обычном гнездовище – над поясницей.         
Уголки губ быстро и растерянно дёрнулись в попытке согласно улыбнуться на просьбу облизнуться и быть послушным. Рэй трудно сглотнул, хотя слюны не обнаружилось ни капли. Разлепляться губы не очень-то могли. Во рту было суше, чем в Сахаре. Язык еле помещался внутри, и кажется, ободрал распухшим наждаком крошечные, но глубокие ранки на прокушенной слизистой, уже подсохшие. Рецепторы, не смоченные слюной, почти не среагировали, но слабый железистый привкус крови Скиннер всё-таки ощутил. Соль и сталь…       
- Я сам себе палач… - дыхание обжигало, как самум, - простите…

44

Улыбка робкая и осторожная, как голодный зверёк, подбирающийся к протянутой ладони с угощением. Губы изогнулись, задевая губы хозяина, и приоткрылись словно неохотно, обдавая их прерывистым дыханием. Так… теперь язык. Тот заставил себя ждать и, дотронувшись, повернулся совсем неловко в тесном пространстве, появившемся, когда Герман отстранил своё лицо на полдюйма, чтобы дать слизать кровь. Реймонд старался, явно превозмогая одолевшие малосилие, но одно то, что он воспринял слова, уже было неплохо, несмотря на то, что действовал мужчина с тем упорным прилежанием, которое отличает старательного школьника, и поцелуй – а это всё же был поцелуй, - походил на решение математической задачи с последовательным поиском правильного ответа. Слабый голос, оправдание… перед кем? И главное – в чём? Де Виль с мягкой усмешкой качнул головой. Он на короткое мгновение прильнул к припухлым, чуть влажным губам, когда язык уже исчез, ощутил их тепло и приподнялся, чтобы посмотреть на разгладившиеся черты.
- Не думай об этом сейчас… Расслабься, Реймонд. Дай мне свои руки.
Одну за другой хозяин осторожно отнял от своих плеч смуглые ладони. Держал их в своих, горячих и сухих, медленно гладя запястья и пальцы, пока на коже не осталось холодной и липкой влаги, тогда выдохнул, и голос был успокаивающе тих:
- Вот… теперь за голову. Просто положи на диван… - таким тоном не говорят с больными или детьми. Властная неторопливость интонаций, излучающих ласковую уверенность. Всё правильно. Всё идёт, как надо и у тебя хорошо получается. - Вот так, чтобы я видел их. Внутренней стороной вверх, открой их…
Изучая выражение глаз, задумчиво погладил от запястья до локтя, почти довёл подушечки до открывшейся подмышки и также – по другой руке. Так, будто впервые касаясь мужчины и ещё не совсем понимая, как доставить ему удовольствие. Или причинить боль.
- Расслабься и забудь обо всём. Ни о чём не нужно волноваться.
Пальцы зарылись в тёмные густые пряди от висков, отвели их, задевая кромки ушей, прохладные мочки и шею. Он умел быть нежным. Он знал это искусство в совершенстве, потому что верил в его убедительность. Нежность могла быть жестокой. Она способна была обратить в раба также легко, как затянутый на шее хвост кнута, но незаметно, исподволь подтачивая волю и ничего не обещая взамен кроме неё самой. Язык доверительных жестов, обезоруживающая бережность по отношению к тому, кого ещё не знаешь и кого намеревался лишить жизни в порыве неуправляемой ненависти. Только что бы Герман ни делал, взгляд при этом не менялся. Пропал налёт спесивого гнева, но глаза оставались на удивление пристальными, пронзительными до остроты, как загнанные под ногти ледяные иглы. Такова двойственность человеческой натуры, а истина была спрятана в нём где-то очень глубоко. Говоря расслабиться, хозяин, наверно, просил невозможного. С тем же успехом можно было попросить уснуть в паучьей яме, и можно было рассчитывать лишь на физическое состояние Скиннера. Ладони накрыли ладони. Герман прижал их своими к покрывалу, сплетая пальцы, и наклонился, зашептал на ухо:
- Я хочу, чтобы ты поцеловал меня… настойчиво. Так, чтобы я почувствовал, что ты готов продолжить. Готов на всё. Хочу, чтобы ты целовал меня долго, засунул свой язык мне в рот и ласкал, глотал мою слюну, Реймонд, - ему нравилось произносить это имя, поэтому оно звучало всё чаще. Прислушайся, как бьётся моё сердце. Слышишь?.. Как маятник. Заставь его биться быстрее.

45

Удивительно, но пока локти господина де Виля касались плеч, а его колени удерживали бёдра, предохраняя от лишних, ненужных движений нижнюю половину туловища, где постепенно засыпала в своём логове боль - неуверенно и чутко, Скиннер чувствовал себя защищённым. Это не поддавалось осмыслению, рассудок протестующе вопил, и, тем не менее, ощущения безопасности и покоя всё усиливались, по мере того, как стихало бешеное сердцебиение.
Горячие губы скользнули по губам, будто пробуждая их. Горячие пальцы ласково стирали липкую испарину, убрали со лба взмокшие пряди, провели по краешку ушных раковин, коснулись мочек, пробежались по шее.
Ласковый и нежный зверь, - в последний раз панически пискнул разум, - и я сейчас в полной его власти…
Лёжа на спине, руки за головой, открытые ладони. Поза максимальной открытости и незащищённости. Но, чёрт возьми, до чего же она удобна… Рэй сам не нашёл бы лучше. Та самая поза, в которой потягиваешься утром, так, что сладко поют мышцы, а по лопаткам, по шее к затылку проходит восхитительная волна томления и неги. Положение, в котором испытываешь удовольствие от собственного тела ещё в глубоком детстве, проснувшись дома, в своей постели солнечным утром. Ещё и не зная пока, как правильно использовать данное природой для того, чтобы стало хорошо не только тебе. Грудная клетка развернулась, давая инстинктивно сделать максимально полный вдох и прогнать остатки противного обморочного звона в ушах. В глазах тоже совсем прояснилось, багровая кисея бесследно растаяла.
Мы уже на «ты»?.. И… какой знакомый тон… - бывший штурман вслушивался в спокойную уверенность слов. - Очень знакомый: всё хорошо, ты молодец, стараешься, и у тебя обязательно получится. Именно так говорили с ним, когда учили элементарному после ранения – поворачиваться на бок, сидеть… и потом, долго и трудно восстанавливая эти навыки после полугодового лежания в гипсе. Только ни один физиотерапевт не просил его расслабиться, наоборот, они всегда требовали усилий, порой запредельных. «Нет такого слова «не могу», - как наяву услышался голос коренастого китайца Гэна, каждый день в госпитале устраивавшего Скиннеру жестокую растяжку, - «Есть такое слово – «надо». Ты можешь и сделаешь». И вдруг с той же интонацией – «Расслабься»?..       
Вот этого Скиннер никогда не умел. Вечный самоконтроль, вечная собранность – то, чего требовала учёба и работа, то, что теперь позволяет не показать близким неудобство, боль, тоску. Чтобы не озаботились, не огорчились… Пристальный, изучающий взгляд де Виля не смущал бывшего штурмана. Его собственный взгляд почти всегда лучился юмором, искренним интересом к жизни… а когда в глазах читалось что-нибудь другое, он просто прятал. И глаза, и себя. Месье Герман предпочитал непроницаемость. Что ж, у каждого свой способ заслонять душу нужной витринкой.           
Переплетённые с чужими пальцы дрогнули. Рэй не лгал. Целуясь, он всегда смотрел, потому что вдохновенное лицо того, кого целуешь – одна из самых чудесных вещей в мире. Не только чувствовать, но и видеть – значит, получить два удовольствия вместо одного. Он глубоко вдохнул аромат кожи де Виля, к которому уже начал привыкать. Кожа пахла сухой пылью, прокалённой на солнцепеке. Запах жары и лета…
Миссис Скиннер полушутя-полусерьёзно называла поцелуи бывшего штурмана «старательными». И уверяла, что нет лучшего способа избежать литературного клише: замени при описании поцелуя вместо положенных в романе эпитетов «долгий и страстный» на «старательный» - и дело в шляпе. На это Рэй серьёзно отшучивался – «А твой муж вообще человек старательный». Сейчас, вспомнив об этом, Восьмой чуть коснулся мягкими губами губ Германа. Несколько мгновений привыкая ещё и к новому вкусу, задержался на нижней губе, на верхней. Щекочуще провёл вдоль по центральным линиям каждой кончиком языка, деликатно изучая их, а потом линию зубов. Торопиться тут не следовало, не все любят грубое проникновение в рот постороннего предмета, а чужой язык, как ни крути, предмет инородный, пусть даже и желанный.       
«Настойчиво», как просил де Виль, не получилось. Ну не мог Рэй так. Он и без того, очухавшись, последними словами ругал себя за то, каким скверным гостем оказался. Забыл все правила почтения к хозяевам…
Надеюсь, он поймёт, что в моём исполнении «всегда готов» выглядит так… 

46

Дрожь по соединенным ладоням, словно слабая попытка к сопротивлению. Смелее. Герман чуть улыбнулся в губы, ощутив невесомость первых прикосновений, лёгких, как скольжение лилий по зеркальной поверхности озера в сонно-неветреный и жаркий полуденный час в пронизанной солнцем буковой чаще. Их привкус был также тонок и ароматен, тепло – глубоким и спокойным. Дыхание смешалось с дыханием мужчины, и поцелуй казался таким… как в юности. Ты ещё боишься предстать смешным, нелепым. Неумелым. Близость стыдит и волнует своей новизной. Реймонд пробует, будто опасаясь, что в ответ ему будет дан отпор. Язвительное высказывание, недовольство во взгляде хозяина, но тот всё принимал. Закрыв глаза, он поддался ласке, стирая тень извечной полуулыбки и приоткрывая узкие губы, когда между ними вошёл конец языка, чтобы обвести ещё сомкнутые резцы. Дав волю мужчине, Герман составлял себе представление о том, каких прикосновений хотелось бы тому. Так неторопливо, что можно прочувствовать доли мгновений, искристые грани их оттенков, и время словно замедлилось, текло тёмным янтарём густого чистого мёда, вскипевшего, едва хозяин, повернув голову, впился крепче в податливые губы, накрыл своими и втянул нежно дотрагивающийся язык в свой рот до того, чтобы у Реймонда засаднило у корня. И тогда, сжимая горячий мягкий язык, Герман осознал, хотя и не хотел признаваться себе в том, что стараются ведь… они оба. И от того напряжение сковывает мышцы, не даёт отдаться стихийному желанию, загнанному в нутро. Ему не в привычку целовать так, словно идти по воде, его страсть – это боль, похоть и грязь, когда укусы жалят плечи и шею, и рука поднимается, чтобы бить и бить по жарким, не сдерживающим хриплые стоны губам, а ногти вспарывают кожу до крови. Но для Скиннера боль – это страх. Боль – это смерть, и он цепенеет от того, что она заглядывает ему в глаза, молчаливо грозит костлявым пальцем. Не заигрывайся. Помни о том, что ты здесь не навсегда, о том, что липкий могильный холод однажды скуёт твоё тело навеки. Скуёт твои плечи, которые сейчас обводит горячей рукой мужчина, твой торс, который он гладит, с давлением проведя костяшками по левому соску и скользнув на бок, на талию и ниже, не отпуская твоих губ.
Ладонь Германа легла на внешнюю сторону бедра, пальцы сильно вдавились в бархатную кожу. Он выдохнул в губы шумно и прерывисто, приподнялся, перенося опору на колени, и плавно от начавшего одолевать головокружения потянулся в сторону, к расслабленным рукам Реймонда, чтобы потереться пылающей скулой о локоть, жаляще поцеловать в его сгиб, оставляя наливающийся алым след. Язык широко и влажно лизнул едкое от пота предплечье. Ты привык, что твоим телом распоряжаются, не так ли?.. Хозяин открыл глаза. Ты не можешь позволить себе поверить, что у тебя есть право управлять желаниями другого, когда дело доходит до секса? Тем более мужчиной.
- Ты очень деликатен, - голос приглушён. Это не обвинение и не похвала, Герман констатирует факт, а потом добавляет. – Мне нравится, как чисто выбрит твой пах, - не дотрагивается, но уже видел, рассматривал внимательно, пока Реймонд пытался справиться с нахлынувшей агонией. – Мне нравится твой запах, - слова – сладковато-острый яд. Он балансировал на грани непристойности, давая домыслить то, что было в голове. Какие там были картины, и сколько в них было хмельного животного угара, добровольно отвергнутого Скиннером когда-то и, вероятно, не принятого за закон сущего. Ошибочно, по мнению хозяина, на котором он не настаивал. Каждому своё. Одному – все грехи человеческие, другому – моральную чистоту. Ранить её – всё равно, что разорвать девственную плеву. Естественное, инстинктивное удовольствие, подтолкнувшее с рассчитанной жёсткостью обхватить лицо мужчины снизу под подбородком, надавить пальцами на углы челюсти, подчиняя тихому:
- Разожми. Открой широко рот, чтобы я мог протолкнуть свой член и не задеть твои зубы… Шире. Шире, Реймонд…
А пальцы всё давят и давят. Он наклонился вновь. Полушёпот в распахнутые губы. Хозяин запустил между ними длинный язык, грубо и властно толкнул его во влажный горячий рот, надавливая им на язык мужчины. Впился  болезненно, заглушая свой хриплый выдох. Поцелуй – укус. Ты и тут сдержишься. Пей. Пей, Реймонд. По языку в рот стала стекать слюна, от поцелуя её слишком много, и Герман опустил ладонь на шею мужчины, ласкающе обхватил и погладил большим пальцем дёрнувшийся кадык. Глотай.

47

Скиннер после плена совершенно не терпел насилия. По отношению к себе его избежать не представлялось возможным. Но не причинять его самому, никогда, ничем и никому – это стало уже сложившейся жизненной позицией. Никогда не принуждать. Ничего не требовать. Ни на чём не настаивать. А вот хозяин замка поцеловал настойчиво, требовательно, властно. Он это умел…
И он к устам моим приник, и вырвал грешный мой язык, и простодушный, и лукавый…   
Что-то произошло. Случилось. Этот оглушающий и ослепляющий поцелуй запустил неведомую химическую реакцию. Под кожей стали множиться и взрываться огненные искры, заставляя кровь вскипать и превращаться в лаву.   
И жало мудрыя змеи  в уста отверстые мои вложил десницею кровавой…
Дыхание прерывалось короткими вдохами. Внутри поднималась неудержимая, могучая волна эмоций, которых Рэй никогда прежде не испытывал.
Не хочу больше поединка… занимайтесь любовью, а не войной… Отдайся, олух, отдохни…
И он мне грудь рассёк мечом, и сердце трепетное вынул…

Костяшки пальцев де Виля прошлись по левой стороне груди, и будто от этого усилия, пульс снова начал нарастать, но теперь это уже не было болезненной аритмией, захлёбывающимся кудахтаньем сорванного непосильной нагрузкой мотора.
И угль пылающий огнём, во грудь отверстую водвинул…
Сердце мощными, чеканными ударами тугого шаманского бубна гнало по жилам не кровь, нет, а жидкий расплав огненного цвета с пробегающими по стремительным потокам призрачными язычками пламени.
На локтевом сгибе, как раз саднившем ещё недавним проколом, налился багровым след от поцелуя, словно господин де Виль личной печатью заверил решение доктора Каде спасти и исцелить. После этого в тёмных глазах Скиннера появился горячечный блеск.
Сухой, томительный жар опалял бывшему штурману кожу, плавил мышцы, проникал до костей, размягчал их, делал гибкими. Достигая логова притихшего, притаившегося спрута, заставлял его лоснящуюся тушу отсвечивать не тусклой могильной зеленью, а ярким, золотисто-алым, и бесследно таять, превращаться в шипящий раскалённый пар.       
Тело, как точно выразился месье Герман, предавало. Предавало часто, неожиданно и жестоко. Любое резкое движение запросто могло вывести из строя на день, уложить на неделю. Поэтому после травмы он научился двигаться так плавно, как только это возможно. Сенсей Масудзо был бы доволен появившейся у Рэй-тяна тигриной пластикой. Наглядный пример сразу двух пословиц – «Не было бы счастья, да несчастье помогло» и «Хочешь жить – ещё не так раскорячишься». Выпущенные на свободу руки Рэймонда сами легли на солнечное сплетение Германа, пальцы заскользили вверх по грудинной кости, стремясь к ключицам и очерчивая кончиками тугие пластины мышечных доспехов. Разум досадовал на обманывающее зрение: эта светлая кожа не могла быть такой! Она раскалена докрасна, она должна быть подобна шкуре Хэллбоя – плотной, как резина, с причудливо-извилистыми бороздками.
- Ты очень деликатен…
Да. Мне слишком мешаю я сам. Чтобы я перестал деликатничать, меня нужно сорвать с резьбы, чтоб я забыл себя самого.
Как-то Рэй попросил любимого ответить на сложный вопрос: «Что ты находишь во мне? Что во мне есть такого, чего нет в других?». Мыш ответил немедленно, будто давно обдумывал пункты: «Ты всегда думаешь о партнёре, даже когда вроде бы и не надо. Ты принимаешь человека таким, каков он есть, не пытаясь изменить, или навязать своё. Ты умён, но не хвастаешься этим, а используешь то, что знаешь, только по делу». И всё это было не комплиментом, а чистой правдой.     
- Мне нравится… как чисто выбрит…
Знал бы он, почему… - начал было улыбаться Скиннер, - Ведь это просто целесообразность и забота о тех, кто помогает мне сделать то, что нормальные люди делают в туалете сами…
Сколько у этого существа языков? – последние мысли пробежали по кипящим извилинам таким же синеватыми, дрожащими пламенными призраками, - Не может быть, что один… бывают же лисы-девятихвостки, почему не быть демону с девятью языками?.. 
Он не слышал, что говорил Герман, разжимая его челюсти, точнее, не понимал слов. Его измученный, высосанный досуха рот пылал. Рэй узнавал эту слепую, яростную жажду очнувшегося после наркоза, когда никто не слышит твоего хриплого «Пить!..», потому что ты кричишь его только в мыслях. Когда ловишь жалкие капли с ватного тампона, которым невидимый пока ещё кто-то ведёт по растрескавшимся от сухости, слипшимся от неподвижности губам, но эти ничтожные росинки влаги испаряются, не достигая иссушенной глотки, и надежда перерождается в бессильный гнев, разъедающий память и много месяцев спустя. Каждое выныривание из смертной тьмы начиналось с этой безумной жажды, и судорожного от желания глотка, который означал начало нового боя за ускользающую жизнь.       
- Вы феникс… феникс… - своих слов Рэй не понимал тоже, и неизвестно, колебали ли они воздух  в гобеленной зале, или пробегали только крохотными молниями импульсов по нейронам мозговых полушарий. – Каждый раз сгораете сами… до пепла… и сжигаете тех, кто рядом… кто слаб…     

Отредактировано Буси (2009-11-17 19:36:35)

48

Герман языком ощутил вязкую жаркую липкость, превращавшую его слюну в тёплую слизь. Горло спазматически сжималось под лёгшей на шею ладонью, скользил выпирающий кадык, но мужчина глотнул лишь раз и, казалось, будто от напора его взяла оторопь, по крайней мере, ответной ласки хозяин не почувствовал и, прищурившись, приподнялся, рассматривая лицо Реймонда. Тот зашептал, тихо, но внятно. Его романтический полубред принудил улыбнуться краями рта. Де Виль прервал поток возвышенных, поэтичных слов, попросту надавив большим пальцем на припухшие губы и скользнув им дальше. Ребро подушечки прижало язык во рту мужчины, с нажимом погладило от кончика в сторону корня, пытаясь согнать немного влаги, но… безуспешно. Похоже, гость умирал от жажды.
- Хочешь пить, Реймонд? - участливый и хрипловатый голос с оттенком задумчивой улыбки. С неопытными любовниками такое происходило сплошь и рядом. Впрочем, нельзя было исключать и последствий приступа. Хозяин не убрал руки, продолжая обводить язык Реймонда во рту своим пальцем и осторожно касаться его резцов, исследуя их остроту, поэтому как он собирался услышать ответ, было неясно. Феникс – не феникс, а гореть я тебя заставлю. И, похоже, для этого мне понадобится помощь, у нас тут случай не из лёгких. Ты ведь ещё не сдался, нет? Я знаю, мне ничего не надо объяснять. Твоё сердце бьётся так часто, так упоительно, я горю от твоих нежных прикосновений и едва сдерживаю дрожь, но ты сам ещё не готов принять меня, ты не хочешь мне отдаться, хотя уже, наверняка, не вспоминаешь, как здесь оказался и почему.
- … Я напою тебя, Реймонд, - палец вынырнул из губ, и хозяин повёл ладонью по щеке мужчины. - Возражения не принимаются.
Не останавливая ласкающего движения, зарылся рукою в волосы, слегка сжал, принуждая чуть запрокинуть голову. Откровенно любовался полукружьями тёмных подрагивающих ресниц и пылающим взглядом, в котором обнажилось лихорадочное томление, как музыкант, очарованный созвучием переливчатых тонов в эхе гармоничного аккорда. Как же ты красив, Реймонд, о Дьявол… Даже завидую твоему брату. Трахал бы до беспамятства каждую ночь, и плевать на боль. Сказочно богат тот, кто владеет таким, как ты. Я хочу, чтобы ты раскрылся передо мной полностью. Хочу видеть тебя изнурённым от животного секса. Хочу, чтобы ты почувствовал, как это сладко – хоть ненадолго побыть грешником в твои годы. Чтобы было от чего покрываться румянцем стыда, вспоминая сегодняшний вечер.
Де Виль приподнялся, чтобы достать до цепи с тяжёлыми кандалами на конце, не впаянном в спинку дивана. Прохладный металл широкими и свободными браслетами охватил запястья Реймонда, соединив их вместе на подушке за его головой. Толстые звенья приглушённо лязгнули, медленно натягиваясь и закрепляясь благодаря нехитрому механизму под присмотром хозяина так, чтобы у мужчины не было возможности опустить полусогнутые руки или прикрыть локтями лицо. Герман чуть не впервые действовал настолько аккуратно, понимая, что может выбить пленника из обретённого состояния малейшей неосторожностью. Была ли нужда в том, чтобы приковывать Скиннера? Совсем нет, но в таком беззащитном положении он особенно возбуждал, а его красивые ладони, длинные пальцы можно было рассматривать, сколько душа пожелает. Чтобы немного отвлечь мужчину и не заставить нервничать, Герман тронул пластину на цепочке, негромко попросил:
- Расскажи об этом, Реймонд.
Обе ладони одновременно огладили торс. Задели чувственные покровы в подмышках – и плавно вниз, прижались подушечками пальцев к соскам и обвели их бархатные ореолы, едва надавили коротко срезанными ногтями, прежде чем спуститься к прессу, чтобы прислушаться к неровному дыханию, а оттуда, не торопясь, к паху. Рука накрыла член и мошонку, дав с минуту-другую ощущать её жар. Хозяин был бережен, но останавливаться на достигнутом не намеревался. Принявшись отодвигаться, он в какой-то момент склонил голову и тепло дотронулся губами до сведённого к другому колена мужчины, словно безмолвно выражая этим поцелуем свою благодарность. Вслед за тем он стал застёгивать на ногах кожаные ремни. Крепкие и широкие, с мягкой прокладкой на внутренней стороне, чтобы не натирать, они застегнулись повыше колен. Следовало зафиксировать Скиннера так, чтобы не дать ему дёргаться и причинять себе же вред.
Герман окончательно встал с дивана и, ничего не говоря, отошёл, исчезая из поля зрения. Более того, послышался скрип двери. И на какое-то время гость остался совершенно один, но долго скучать ему не пришлось – хозяин возвращался, явно с кем-то разговаривая, до слуха мог долететь конец фразы:
- …пригоните четырёх кобелей помоложе. Не старше двадцати пяти. И… да, пусть ещё принесут лёд.

49

Личное время Скиннера перестало течь, застыло. И сам он застыл в этом вечном миге жажды, как стрекоза, закапсулированная в куске горячего янтаря.
Он не уловил момента, когда палец Германа оказался во рту, только почувствовал, как подушечка пальца скользит, помогая ему в попытке глотнуть, хотя глотать было по-прежнему катастрофически нечего. Слово «пить» прозвучало вслух, а не в безмолвном внутреннем стоне. «Хочешь  пить?.. Я напою тебя», - сказал тот же голос, и ладонь ласково погладила по щеке, обещая. Как же всё знакомо…     
Руки почему-то опять оказались за головой, но де Виль трепал волосы, оглаживал торс, совсем как мама, когда Рэй-тян маленьким устраивал потягушки. И это выбивало думы, сводя на нет малейшие проблески здравого смысла. Горячая ладонь задержалась на самом сокровенном и бесполезном месте скиннеровского тела.
Ну почему?.. – мысли заскользили по привычному руслу, как игла по бороздке старинной грампластинки, - Ну почему даже шейники, которым из произвольных движений доступны только глотание и моргание, и то могут доставить партнёру сексуальное удовлетворение? Госпитальные легенды упорно носились по отделению в нейрохирургии: похотливые медсёстры по полсмены работали в палатах шейников «ночными наездницами», оглашая коридор вполне ведьминскими стонами. Почему моя спина сломалась в самом поганом месте, так что никакие чудо-таблетки почти не помогали хотя бы ублажить жену?..         
Тепло руки проникло глубоко, на всю глубину туловища, прогревая до копчика, занывшего мучительно сладко. Восьмой закусил губу, ожидая, что эти ласковые пальцы двинутся ниже, и найдут себе более подходящую цель… или щель…       
Рассказать?.. Что рассказать?.. Зачем? – Рэймонд вовсе не был уверен, что не разучился говорить, и едва ли пересохшая гортань могла бы породить хотя бы ещё одно слово. 
Герман неторопливо, будто змея отползала, ещё ластясь, отстранился, и только тут Восьмой немного очнулся. Он инстинктивно дёрнулся вслед, чтобы хоть на миг дольше соприкасаться с этим источником живительного тепла, однако наручники, естественно, придержали его безотчётный порыв. Тихий звон цепей привёл в себя окончательно, отдаваясь многократно усиленным, но не слышным де Вилю эхом.
Вы будете закованы… прихоть маньяка… - вспыхнуло в мозгу, зримо, будто красно-синяя неоновая вывеска.
И не говори, что не был предупреждён. И не смей жаловаться. Сам напросился.   
Ноги-то зачем привязывать, я же брыкаться всё равно не могу…
- чувствуя, как охватывают ремни, удивился мимоходом Восьмой. - Ну, вот и всё. Мастерски меня охомутали, я и опомниться не успел. Как только у меня выбили главное оружие – ум, я стал беспомощнее младенца. Нет. Младенец может поворачиваться на живот. А я…
Хозяин замка покинул диван, и вслед за невыносимой жаждой последовал следующий обязательный элемент программы, за пять оперативных вмешательств затверженной организмом на уровне условного рефлекса. Колючий озноб сотряс штурмана с ног до головы, жестокий и неудержимый колотун порядком обескровленного тела, от которого не помогают ни ворох наваленных на тебя одеял, ни поток обжигающе-горячего ветра из придвинутого вплотную рефлектора.
Застывший на подступах к сознанию ужас обрушился разом, как снежная лавина, перекрыл возможность дышать, думать… Чувства, будто в сговоре с де Вилем, снова затеяли коварную игру: на жуткий, безбожно затянутый миг Скиннер ощутил спиной не упругую мягкость диванной набивки, а твёрдую, холодящую поверхность операционного стола. С губ уже готов был сорваться вскрик «Нет! Нет, пожалуйста! Не надо!», но Рэй вовремя стиснул зубы. Он уже говорил это, в той прокалённой ослепительным южным солнцем глинобитной хижине, и совсем недавно – в больничной палате перед последней операцией. Собственный жалкий, дрожащий голос со слезой и сейчас стоял в ушах. Нет. Ни за что. Просить пощады… никогда больше.
Ни один настоящий воин не ограничивается одним видом вооружения, пусть и самым любимым – золотое правило. Кроме ума, - напомнил себе бывший штурман, - у меня имеются ещё два вида оружия, которые никогда не подводили – терпение и упрямство.    
Дух сильнее тела. Это Рэй знал твёрдо, доказывая этот постулат ежедневно и ежечасно. Настолько сильнее, что вековечный спор о приоритете духа над материей казался бывшему штурману пустой и бессмысленной тратой интеллектуальных сил. Скиннер полностью осознавал: теперешнее горение, весь этот пушенный максимальным рапидом взрыв, сорвавший и разносящий верхом на огненных клубах блестящую чёрную броню его сдержанности, стал возможным лишь потому, что дух позволил телу получить порцию желаемого. Иначе оно и пикнуть бы не посмело без спросу. Лгать самому себе Рэй умел ещё хуже, и отдавал своему «я» полный отчёт в том, что хотел происходящего. По-настоящему хотел. Хозяин замка заинтересовал его с первого, мимолётного взгляда. Будь иначе, никакие ласки, сколь угодно умелые, не возымели бы действия, и как бы месье де Виль, или кто-нибудь другой ни старался, Восьмой остался бы равнодушным, словно небрежно брошенное на постель старое пальто.
Кобелей не старше двадцати пяти?.. Но ни одна собака столько не живёт… - моментально рассудил оклемавшийся аналитик (жив курилка! – и до чего же не ко времени ожил!..). – А сказано было – «помоложе». Значит, речь не о псах, а просто об особях мужского пола. Это что же – меня будут драть четверо?.. 
Вздыбленная ужасом мысль натолкнулась на невозможное, вскипела, и вдруг, будто волна, налетевшая на скалу, успокоенно сникла. – Этого мне просто не выдержать. Если месье де Виль такой простой вещи не понимает, он всё-таки получит труп на диване и преждевременный конец «страшной сказочки про козявочку». Я просто умру, только и всего.
Техника самогипноза чаще всего удавалась бывшему штурману, если применять её загодя. Поза, в которой он был скован и связан, как ни странно, была удобна, он легко мог провести в ней немало времени. И она вполне годилась для начала процесса. Рэй помнил – нужно глядеть перед собой. Сводчатый потолок, покрытый фресками, невольно притягивал взгляд. Бывший штурман задышал медленно и легко. Определить срок, на который он собирался загипнотизировать себя, было непросто, но необходимо. Точность, с какой «внутренние часы» следили за временем, Рэя всегда восхищала. Теперь следовало объявить себе цель погружения в самогипноз, чтобы подсознание работало над нею. Точные слова, впрочем, совершенно не были важны, важен факт, что процесс передан нижним слоям души, но Скиннер, с малолетства наученный матерью чётко строить фразы, и тут сформулировал задание предельно чётко: «Я собираюсь загипнотизировать себя на сто двадцать минут, с целью позволить моему подсознанию произвести соответствующие настройки, чтобы помочь мне выдержать то, что предстоит».

Отредактировано Буси (2009-11-20 18:59:11)

50

- А ну постой.
Рауль ощутил, как на плечо легла тяжелая рука, выругался сквозь зубы.  Вот что значит – задумался и потерял бдительность. Дни, проведенные рядом со Скиннером позволили парню ощутить чуть большую свободу и спокойствие, поэтому  Рауль расслабился.  Даже пребывая один, он теперь не был столь напряжен, как прежде. И вот пожалуйста…  Стоило выйти из комнаты, и попался.  Парень попытался скинуть руку,  но держали его крепко. Очень крепко. Чересчур для простой остановки и «проверки личности».   Затем его чуть встряхнули,  стряхнув с лица маску. Раздался негромкий злорадный смех, от которого Ренье внутренне напрягся.  Вилли. Тот самый тип, от которого он все это время успешно уматывал и прятался. Охранник, который проворонил его в первый день Маскарада.
-Ох ты.  Какая встреча.  Твареныш собственной персоной. - Вилли гнусно оскалился. Сжал плечо парня так, что у того разом онемела рука – надзиратель нажал на определенные нервные окончания. – Снова куда-то убегаем? Или работаем? Нет, непохоже.  Ну да ничего – мы тебя заставим поработать.
Надзирателя окликнул коллега.  – Нечего с этим щенком церемониться. Господин не любит ждать, ты это прекрасно знаешь.
Только тут Рауль обратил внимание на группу, с  которой он столкнулся. Пятеро надзирателей и трое рабов. Из так называемой «элиты» - крепкие холеные парни, не обезображенные ни шрамами, ни следами «развлечений» господ.  Только легкие ошейники из кожи, даже не знак рабства, а нечто вроде украшения. Таким невольникам «работа» приносила лишь удовольствие, потому с ними обращались довольно бережно.  Возможно, начни Ренье «работу» не столь бурно, не начни упираться – он со временем мог бы попасть в число «элиты». Но он сопротивлялся всегда, его били, он сопротивлялся еще больше. И в результате  представлял собой другого рода «ценность» - для тех, кто любит ломать.
Парень дернулся в сторону, пытаясь вырваться из-под крепко сжимавшей его руки, но Вилли лишь сделал короткий замах и ударил в живот.
-Не рыпайся, гаденыш.  Тебе будет оказана честь – предстанешь перед Хозяином.
Один из охранников попытался было указать коллеге, что это вовсе не то, чего требовал Господин. Однако Вилли в своем стремлении мести лишь отмахнулся.
-Троих-то кобельков мы доставим.  А то, что туда «затесался» один сучонок – так это даже придаст развлечению Хозяина еще больший азарт.
Хозяин…  Неужели они говорят о том, кто владеет всем этим кошмаром? – Рауль ощутил, как сердце глухо стукнуло куда-то в затылок. Он никогда не видел Хозяина Вертепа в глаза, но от других рабов и от прислуги слышал немало, чего парню вполне хватило, чтобы сейчас непроизвольно вздрогнуть.  Он прекрасно понимал, что, если тот, кого называли и просто по имени и по фамилии, созвучной с именем дьявола,  решит «развлечься»  с непокорным рабом, то шансы у последнего на последующую жизнь будут крайне малы. Прежде Рауля это особо не волновало бы. Но теперь… теперь, когда Ренье познакомился со Скиннером, когда тот пообещал, что постарается выкупить парня… Когда у Рауля появилась хотя бы призрачная надежда на освобождение…  Теперь умирать не хотелось.  Стоп… Он сказал – Хозяин? А ведь Скиннер пошел туда. Еще днем. И до сих пор не вернулся.
Пользуясь минутной заминкой раба, надзиратель скрутил парню руки, связав сзади за локти, толкнул в группу.
-Пошли. Будешь хорошим мальчиком, глядишь – и тебе перепадет что-нибудь… вкусненькое. – Охранник заржал над своей шуткой, остальные подхватили. Готовый к отчаянному сопротивлению мальчишки – Вилли был настороже, чтобы в любую минуту или ударить или перехватить. Если невольник даст деру.
Однако Рауль, ошарашенный тем, что ему пришло в голову, и не пытался ничего предпринять. Сейчас ему было страшно. Страшно, что оправдается его подозрение.  Страшно за Скиннера – человека, который отнесся к невольнику по-человечески.

Отредактировано Рауль Ренье (2009-11-20 20:37:12)

51

Отправив слугу выполнять поручения, Герман возвратился к алькову один и остановился, локтём опираясь на угол стены ниши и спиной ощущая исходящее от ближайшей жаровни тепло. Минут десять он просто наблюдал внимательно и спокойно за внешними проявлениями эмоций Скиннера. Точнее, за их едва ли не полным отсутствием. Можно было подумать, что мужчина уснул, но в это слабо верилось. Выбрав удобную для своего преждевременного вымирания философию, он походил на радужную бабочку, втеснённую в плотные непроницаемый кокон, бабочку, незримо задыхающуюся в его шёлковой пелене, свитой страхом и непреходящим ожиданием пренебрежения, отвращения, насмешки. Пелене слишком крепкой для слабых бабочкиных крыльев, чтобы её можно было порвать изнутри. Насколько правильно поступил бы тот, кто захотел бы ей помочь? Хотелось ли ей в действительности принять мир таким, какой он есть, и не проще ли было бы дать ей заживо себя похоронить?
Герман оттолкнулся от угла и склонился, ещё надеясь вывести мужчину из оцепенелого состояния. Это смерть. Смерть твоего прошлого сознания, а не твоя собственная. Горячая ладонь наотмашь ударила по лицу, один раз и другой. Звонко, а значит, не так больно, но вполне чувствительно, чтобы перетрясти мысли в чужой голове. Давай же, позлись на меня ещё, Реймонд. Мне нужна твоя злость.
- Реймонд..! - повторил вслух требовательно и жёстко, занося руку для новой пощёчины, но тут опять послышался скрип двери, и пришлось встать с дивана, чтобы встретить гостей. Де Виль вышел из алькова. Тем, кто находился у входа, внутренней части ниши и писателя в ней было не видно, для этого следовало пройти в центр залы, но хозяин опередил группу, сгрудившуюся у стены при его приближении. Взгляд изучающе скользнул по лицам и фигурам. Четверым лишним охранникам было приказано убраться сразу одним только похолодевшим выражением бледно-голубых глаз. Остались трое рабов и странная при имевшихся обстоятельствах на вид пара – угрюмый парень под присмотром надзирателя, у которого на губах неудержимо расползалась нехорошая липкая ухмылка и который, как казалось, готовился ястребом накинуться на мальчишку, если тот сделает хоть шаг в сторону из-под тяжело лёгшей на его плечо ладони с мясистыми короткими пальцами, густо заросшими рыжей шерстью.
Герман набрался терпения, молча дожидаясь каких-нибудь вразумительных объяснений, почему вместо четвёртого жеребца привели бесовато поглядывающего молодчика, выловленного, судя по наряду, прямо в коридоре. Неужели во всём замке не нашлось больше троих свободных обученных рабов? Те, кстати, от такого соседства в компании тоже были не в восторге и посматривали на юношу с насмешливой, но вполне учтивой снисходительностью, всегда разделявшей зачастую непреодолимым барьером «классы» невольников. Двое – высокие и гибкие, с короткими, вьющимися каштановыми волосами и тонкой, золотистой, как обжаренный миндаль, кожей, – неуловимо походили друг на друга искристым взглядом тёмно-янтарных глаз, по-лисьи хитрым и ласковым одновременно. Припухлые, сочно-алого цвета губы с узкими углами одинаково изгибались в улыбке, то и дело приоткрывая ровные краешки белых зубов. Это были юные, нетерпеливые хищники, ещё не научившиеся обуздывать свои страсти и управлять ими себе на пользу, обращая в рабов своей звериной нежности самих клиентов, но всё для того им было дано и в будущем от их верности и старательности следовало ожидать богатый урожай. Третий невольник на фоне братьев выглядел менее ярко, он был моложе, ниже их ростом, но красив так, что с первого взгляда могло захватить дух. Смуглый, с вороными волосами, пышный каскад которых лился лилово-чёрными, крупно завивающимися от природы прядями до самой поясницы. Агатовый взгляд поглощал все эмоции, и любые из них можно было прочесть в тысяче оттенков бархатной немой черноты, от презрения до преданности и любви. Тонкие черты лица и завораживающе неспешные, скрадывающие силу движения отличали его от не стоящих на месте, чуть приметно переминающих с ноги на ногу братьев, с любопытством осматривающих покои.
Беспокойное томление их росло по мере того, как созревала мысль, что оказывать любезность придётся самому хозяину, но тот пока не обращал на троих рабов внимания, в затянувшуюся паузу без спешки рассматривая незнакомца. Раба ли? Роскошная маскарадная одежда скрывала шрамы, белый батистовый платок - полосообразный кольцевой след от ошейника. Кто угодно, но только не похотливый кобель. Упрямец. Тому свидетельством был вызывающе безбоязненный взгляд, морщинка между напряжённо сведёнными бровями, сжатые до бледности губы. Герман чуть усмехнулся и, не дождавшись ответа от надзирателя, как будто поубавившего самодовольства в улыбке, ровным тоном произнёс:
- Я приказал привести ко мне четырёх обученных рабов, - низкий голос был таким, словно скрывал раздражённое недоумение от того, что охранники не смогли выполнить такого простого приказания. Герман посмотрел на юношу, сухо бросил:
– Уведите.
Пухлые пальцы стиснулись на плече парня. У державшего его явно возникло намерение не только увести, но и хорошенько отыграться за неудавшуюся шутку, проигнорированную хозяином, который добавил, когда охранник, злобно сощурив глаза, уже дёрнул невольника к выходу.
- И приведите… - задумался на пару секунд, - Мартина.

52

Даже расхожая поговорка гласит, что у пьяных и влюблённых ангелы-хранители работают особенно рьяно. А всё почему? Да всего лишь потому, что сознательная часть разума находится в приятном туманце, смягчающем очертания грубой реальности. Штурман прекрасно знал, что следовало погрузить себя в лёгкий транс, чтобы, как говорится, не было мучительно больно… Глядя перед собой, Рэй отметил по одной три вещи, которые оказались в поле зрения, по очереди называя их про себя: «Я вижу виноградную ягоду в потолочной росписи, тяжёлую шёлковую кисть в складках гобеленов, причудливую завитушку, схожую с лирой, на жаровне». Он делал это медленно, останавливаясь на момент на каждой из них, переключаясь с одного объекта на другой не торопясь. Затем он переключил внимание на слуховой канал и отметил, один за другим, три звука, которые слышал – дальний лай собаки на псарне, шелест мокрой листвы за окном, позванивание порыжевшей цепочки. Остальные звуки исчезли, перестали отвлекать. И напоследок использовал ощущения, которые прежде оставались незамеченными: тяжесть оков, исчезающий холод металлических браслетов, текстуру диванного покрывала, с шёлковыми неровностями вышивки.
Кисть-завитушка, виноградина-кисть, завитушка-ягода… прикладная комбинаторика.
Лай-шелест, звон-лай, шелест-звон…       
Лай-завитушка, шелест-виноградина, звон-кисть.   

Образ феникса возник вновь безо всяких усилий, как рождаются, ещё наяву, образы сновидения. Огненная птица выявилась в узорах росписи, налилась киноварью и позолотой, распустила огромные крылья и пышный гребень, а потом запела так сладко, что сиренам оставалось только скрипеть зубами от зависти. И подумать только, что зародышем этого волшебного голоса стал банальнейший скрип дверных петель.         
Вернувшийся хозяин стоял рядом и смотрел, но его присутствие не имело никакого значения. Скиннер знал, что ему нечего стыдиться своего тела. Регулярные занятия в тренажёрном зале, плавание и электромиостимуляция позволили обрести былую форму, почти неотличимую от той, что была до ранения. Прошедшее лето, выдавшееся жарким и солнечным даже в крохотном шотландском городке, подарило возможность проводить на воздухе все дни напролёт. Он даже писал, лёжа на солнцепёке в шезлонге у бассейна. «Провялишься насквозь», - смеялись над ним пансионные приятели. Рэй лениво отшучивался, что зимой вяленое мясо хорошо идёт к пиву. Загар прилипал к его смуглой коже легко и моментально.           
Звонкие пощёчины сбили несколько настрой, но не причинили боли. Ни физической, ни душевной. Рэй вовсе не был приверженцем доктрины «подставь другую щёку», но просить пощады или даром расходовать ярость не собирался. Он только нахмурился, вновь обозначив вертикальную складку на лбу и, качнув головой, посмотрел на хозяина замка строго, с тяжёлым ленивым презрением. Потемневший взгляд очень хорошо дешифровался как «Ох, зря Вы это, месье де Виль. Не стоило этого делать».
Окрик тем более не произвёл впечатления. Основные настройки уже работали. Рэй чувствовал себя парадным блюдом посреди праздничного стола. Чем-то вроде румяной рождественской индейки на большой фарфоровой тарелке. Он, правда, не испытывал по этому поводу ни малейших неудобств. «Если есть чего показывать, это нечего скрывать», - вертелась в голове почти песенная строчка.
Рэй смотрел на тех, кто вышел на сцену гобеленовой залы. Пришедшие озирались. По виду двух шатенов сразу было видно - братья. Золотистые, гибкие, улыбчивые, с янтарно-карими глазами.
...Карие глаза - песок, осень, волчья степь, охота, скачка, вся на волосок от паденья и полета…
Молодчики из тех, что мягко стелют, да жёстко спать. Чем-то от них веяло... таким. Опасным. Вкрадчиво-опасным, льстивым, лисьим. А лисы, хоть и некрупные, но всё-таки хищники семейства псовых. Эрудиция, которая имела гадкую привычку вякать чего-нибудь в самый неподходящий момент, немедля напомнила Скиннеру, что именно лисы являются самыми частыми разносчиками бешенства среди животных в полосе умеренного климата, а потому порой они опаснее волков, росомах и медведей вместе взятых.
При взгляде на черноволосого Рэй поспешно захлопнул начавший открываться рот. Настолько красивых людей не бывает, - сказал ум.
...Черные глаза - жара, в море сонных звезд скольженье, и у борта до утра поцелуев отраженье…
Даже в Италии, где природа и история тысячелетиями трудилась, выводя совершенные экземпляры рода человеческого, бывший штурман таких не видел. То есть и рад бы придраться, да не к чему. Крестьянская натура Рэймонда искренне затужила: эх, от худого семени не жди доброго племени, девушкам замуж не за кого выйти – у Восьмого имелся пяток незамужних кузин самого цветущего возраста, поэтому проблема нехватки путных женихов была ему знакома не понаслышке. А тут такая порода пропадает!.. Его бы женить, этого вороного красавца, похожего на Маугли, да чтоб родил не меньше полудюжины детишек, прекрасных, как чёрные жемчужинки… А так ведь увянет бесплодно эдакая драгоценность, не передав по золотой цепи рода красу и стать.               
Рыжий и ражий детина-охранник, державший четвёртого парня, здорово смахивал на орангутанга в униформе. Хотя… зачем же так обижать симпатичных лохматых орангутангов?.. И тут почти всё с трудом обретённое спокойствие слетело с бывшего штурмана, когда бугай рванул костюмированного молодого человека за плечо, и стало видно, кто это. Скиннер чуть не взвыл благим матом, звеня цепями на манер кентервильского привидения. Рауль?! Господи, он-то здесь как?! – Рэй бросил на подопечного откровенно гневный взгляд. - Просто талант у человека влипать в неприятнсти и оказываться, где не надо. Ну сказано же было на чистом французском: сиди в номере тихонько, мышкой, рисуй себе и не суйся в коридор!.. Чего его понесло!.. Ведь поймали же всё-таки… Ну всё, отбегался. Теперь-то, да ещё после рыка и столь недвусмысленно выраженного недовольства хозяина замка, этот злобный орангутанг точно отделает парня, как бог черепаху. Живым не выдерется Раулиньо…            
- Не надо Мартина, - подал голос Восьмой. Удивительно спокойный и ровный для его весьма пикантного положения голос. - Оставьте этого мальчишку, месье. Пожалуйста. Мне хотелось бы.   

Отредактировано Буси (2009-11-22 20:44:43)

53

Охранник явно побледнел, очевидно, понимая, что навлек на себя гнев хозяина непослушанием. И ведь  теперь может оказаться в положении приведенных щенков, то есть – сам стать рабом. А этого ох как не хотелось. Ведь у охраны куда больше прав и привилегий, чем у любого, даже самого элитного раба. Но что делать, если удалось найти только этих троих. Как назло – двое оставшихся «кобельков» - послушных, ласковых и охочих до развлечений невольников – были как раз сейчас заняты, а Мартин… Мартин лежал в лазарете, чем-то отравившись. Тупой бестолковый тип. И как только умудрился-то?
-Господин, Мартин… болен. – Голос надзирателя даже сел от большого переживания, по виску стекали капли пота.
В первый момент Рауль даже обрадовался тому. Что его практически вытуривают из комнаты. Главное – убраться отсюда, а с этом поддонком – Вилли он уже разберется.  Парню стоило большого труда не вздрогнуть, когда на него – всего лишь на миг, обратились глаза хозяина комнаты – яростные и ледяные. Такое уже было некоторое время назад, когда он «развлекал» какого-то аристократа, которого надзиратели называли господином Кристофом, а сам парень обозвал про себя «змеем». Тот же равнодушный холодный взгляд, обладатель которого пойдет на все ради своего развлечения. Только теперь… было еще страшнее. Потому что сейчас, казалось, на него смотрел не змей, а сам Дьявол. Ренье почувствовал, как от лица отлила кровь, губы. Наверное, побелели и сжались. Он медленно перевел дыхание. И тут же дернулся, увидев перед собой картину практически «распятого», прикованного к кровати писателя. Наткнувшись на почти бешеный от гнева взгляд  карих глаз, ощутил нахлынувшее мимолетно чувство вины. Но лишь мимолетно. Он не собирался отсиживаться в спокойном месте, когда прекрасно знал – куда направился писатель. Да и просто не смог бы. Натура не та. Проведенные в этом месте годы научили парня  умению постоять за себя, выбив все врожденное спокойствие. Ренье было все равно – что бы сделал с ним самим охранник.. Точнее – он был почти уверен, что Вилли не смог бы сделать ничего… если не будет держать настолько цепко. Но вот оставлять в подобном положении Скиннера… Рауль прекрасно понимал, что против пятерых сам не справится – подобный случай уже был не так давно…  и все равно – поддержать хотя бы морально….Рауль прекрасно понимал всю нелепость этих мыслей. Но отступаться был не намерен. А значит… Нужно  вновь последовать совету отца, который не получилось  осуществить в комнате виконта: «Умей выжидать и наносить удар тогда, когда это выгодно тебе». А значит... дать себя «сломать»? «Прогнуться»? Нет, не так… Выждать. А что дальше? Не известно пока. Рауль смотрел в пол, чтобы не встречаться сейчас взглядом ни с писателем ни с Дьяволом. А со стороны могло показаться, что парень сдался без борьбы. Если не обращать внимания  на крепко стиснутые до побелевших костяшек пальцы и «играющие» под нижней челюстью желваки.

54

- И что?
Последовал вполне ожидаемый ответ. Хозяин повелел бы приволочить раба даже с операционного стола с распоротым брюхом и свисающими грязно-бурыми лентами до пола потрохами. Видимо, затуманенный досадой, злостью и испугом разум охранника не смог воспринять очевидного – судьба незадачливого паренька, заболевшего совсем не ко времени, абсолютно не беспокоила Германа, с высокомерной усмешкой в глазах рассматривающего боязливое смятение на лице мужчины. Прорезавшиеся складки у рта выражали раздражённую жёсткость и намерение хозяина получить желаемое во что бы то ни стало... если бы только Скиннер внезапно не подал голос, встряв в напряжённо затянувшуюся паузу, грозившую обернуться холодным, изощрённым по вкусам Германа приказом, который надолго бы отбил у надзирателя охоту не повиноваться чётким указаниям.
Де Виль выслушал просьбу, не оборачиваясь, и не знай он, в каком там положении писатель, решил бы, что тот сидит на диване перед пылающим камином с бокалом амонтильядо в правой руке и пухлым томиком любовной поэзии – в левой. Ну, хоть чего-то тебе бы хотелось... - не без насмешливой улыбки в краях губ подумал Герман, взглядывая на объект всеобщего внимания и невольно задаваясь в мыслях вопросом. – Неужели меня это всерьёз волнует?
Неизвестный гость без имени и голоса, посмотрев мимо хозяина в зал своими зелёными, чуть навыкат глазами, странно резко покачнулся и, будто досадуя на то, опустил голову, демонстрируя всем своим видом, что в полированной, болотного цвета глади, зеркально отражавшей силуэты фигур, есть нечто любопытное. Что же касается охранника, то тот, смущённый, лишённый решительности исчезнуть с глаз долой и тут же – опять ослушаться, продолжал чувствительно обжимать плечо пленника вспотевшими пальцами и мять чёрный шёлк дорогой рубашки, застыв с видом готового к старту бегуна. Наверно, такого сорта люди, как Вилли, во все века наделялись особого рода чутьём, помогавшим им, трусливым и подобострастным перед сильными, но жестоким – перед слабыми, выбираться из неприятных ситуаций, словно скользким омерзительным жабам из ладоней, и оставаться при том совершенно невредимыми. Так и сейчас, уловив своим внутренним барометром то колебание Германа, которое последовало за глухо отзвучавшей под сумрачными сводами фразой, надзиратель подпихнул мальчишку на шаг ближе и сорвал белый платок, для чего несколько раз с возрастающим нетерпением дёрнул ткань, чтобы распустить узел. Де Виль ничего бы стоящего не заметил, поскольку был выше парня больше чем на полфута, но охранник и тут изловчился, потянув рывком каштановые пряди на затылке юноши, чтобы заставить сильно отклонить голову назад и показать изгиб шеи с въевшимся клеймом.
- Это раб, мой хозяин.
Одышка от волнения сбила слова. Но они были ни к чему. Жгучая жажда угодить в распахнувшихся глазах (он полагал, это придаёт ему наивности и неподдельного раскаяния). Да, не лучший, но раз гость желает, может, может… От натянутой улыбки Рафаэль едва не поёжился, и всё, что ему захотелось в этот момент, – больше не видеть перед собой расплывшейся маски клоуна, с треском провалившего номер и не дождавшегося даже самых жиденьких аплодисментов. Улыбка успела растянуть губы буквально-таки до угрожающих размеров, вызвав опасение в том, что рот этой волосатой лягушки лопнет от производимых усилий.
– Рауль Ренье, - слащаво и тонко хихикнув, добавил Вилли, размашисто подписав приказ о своём увольнении назавтра. У рабов нет имён. У рабов нет прошлого, нет ничего, кроме… Герман, последнюю минуту боровшийся с желанием прикрыть нос ладонью, чтобы не надышаться луковым соусом, явно побывавшим в обеденном меню охранника, возвратил взгляд на мальчишку. Рауль Арман Леон Ренье. В сознании как по заказу стали всплывать данные. Возраст, рост, вес, группа крови, физические данные… Де Виль протянул руку и придержал лицо парня за угол подбородка так, чтобы изучить его, как анатом, с пристальной задумчивостью, от которой ничто нельзя было скрыть.
- Вот как, - мягкое спокойствие низкого тона с неуловимой изменчивостью интонаций. Словно масляные лунные блики на поверхности чёрной воды в глубоком, узком колодце. Тревожащее эхо неизвестного.
- Хорошо. Вы можете идти, оставьте его.
Осчастливленный провожатый испарился с рекордной скоростью, захлопнув за собой дверь.

55

Хозяин замка отчего-то тянул время, выжидал. И Скиннер ждал. Просто ждал. В искусстве ожидания ему не было равных в этом замке, да и, пожалуй, во всей провинции. Он умел хладнокровно и безропотно дожидаться необходимого неделями, месяцами, годами, ничем не выказывая этого ожидания. Переждать и перетерпеть Рэймонда Скиннера VIII, буде кому явилась бы такая блажь, стало бы совершенно нереальной задачей.       
К предельной несвободе движения бывшему штурману уже пришлось смиряться. Такие вещи усваиваются накрепко и однажды на всю жизнь. Тем более, поза, в которую его положил хозяин замка, была весьма физиологична. Практически Супта Баддха Конасана, не хватало пары деталей. Боль спала, давно убаюканная руками и губами Германа, тревогу усыпил самогипноз, остались бодрствовать только любопытство и… нетерпение. Такое сильное, что сводило скулы, будто наелся незрелого терновника. То самое, хорошо знакомое Рэймонду нетерпение, в котором одинаково верны два противоречивых желания: «пусть страшный момент не наступает как можно дольше» и «скорей бы уж, если всё равно нельзя избежать».
Ражий амбал, схвативший Рауля за волосы и нагнувший ему шею перед хозяином, обращался с парнем, как со скотом, даже не особенно породистым и ценным. Белый шарф, который охранник тянул с равнодушием автомобильного колеса, на которое намоталось кашне Айседоры Дункан, чуть не придушил Ренье. А Рэй, ей-богу, чуть не порвал цепь от нахлынувшей тошнотворной ярости. Ибо такие… с позволения сказать, личности, как этот гадостно-угодливый тип, внушал отвращение, растущее в геометрической прогрессии от каждого произнесенного им слова и сделанного жеста. Ой, лучше бы эта волосатая жаба не улыбалась… уж очень захотелось поубавить ей зубов. Раза этак в три.
Но едва он, тонко захихикав, озвучил имя, значившееся в документе, совсем недавно подписанном бывшим штурманом, в зале что-то неуловимо изменилось. Скорее всего, вслед за настроением месье де Виль, создающим основной фон в атмосфере этого помещения. Он сперва взглянул на Рауля со скрытым, но читаемым интересом во взгляде, потом шагнул к почти что выкупленному невольнику, и взяв того за лицо, принялся рассматривать с таким тщанием, будто старался прочесть самую душу парня.                         
Когда в исполнении Германа прозвучало «Оставьте его», Рэй понял, что за все эти секунды не делал вдоха. И поскорее восполнил кислородное голодание организма. Даже не слишком шумно.  А когда смылся охранник, дышать стало ещё легче. Верно говорится: меньше народу больше кислороду. Тем более, эта мерзкая рыжая скотина, по чистому недоразумению и недосмотру несуществующих богов, или вечно занятой природы заполучившая человеческий облик, к народу относилась только в численном отношении. А воздух своими эмоциональными миазмами портила изрядно.
Дверь хлопнула. Значит, сейчас Раулиньо не изобьют до полусмерти, - с облегчением выдохнул Скиннер, - Уже плюс. Неизвестно, правда, лучше ли то, что его оставляют здесь, но… будем решать проблемы по мере их поступления.   
Дух штурмана был подготовлен ко всему, но не мешало подготовить и тело. А что, - пришло в голову писателю, - не превратить ли недоделанную Супта Баддха Конасану в доделанную? Её применяют, чтобы, к примеру, облегчить состояние женщины перед родами. Но и мне предстоит не меньшая нагрузка. Не повредит. Заодно и зыбкую пелену ожидания вспорем.
- Простите, любезный хозяин, - Рэй знал, что при желании его голос может быть обольстительно глубоким и мягким, приятным, как тёмный бархат. – У меня к Вам небольшая просьба: позвольте Раулю помочь мне. Я за эти дни привык к его рукам.           

Отредактировано Буси (2009-11-27 21:15:23)

56

Новый толчок в спину, и вот уже Рауль почти что уперся головой в грудь хозяина комнаты. И тут же ощутил резкий рывок за волосы, заставляющий поднять голову. Вилли – этот гад, желая выслужиться перед господином и загладить свою вину непослушанием, показывал, что привел вовсе не гостя и не кого-то из обычной обслуги. Дергать головой, чтобы освободиться, было бы сейчас полнейшей глупостью. Он просто останется без пряди волос, вот и все.  Но ощущение того, что его в очередной раз хотят унизить, снова всколыхнуло бунтарскую натуру Ренье. Парень сжал зубы, напрягшись и уговаривая себя не дергаться и не пытаться укусить держащую его руку. Сглотнул, дернув кадыком, судорожно переводя дыхание. 
– Рауль Ренье. -Голос надсмотрщика противно дрожал. И Рауль не сдержался, чтобы насмешливо и зло не оскалиться.
-Надо же, наконец-то ты запомнил мое имя.  - Произнесено это было  еле слышно и предназначалось лишь для ушей Вилли.
Тот в отместку лишь сильней сжал волосы парня, заставляя откинуть голову как можно дальше, причиняя новую боль, заставляя закашляться. На большее надзиратель сейчас не осмелился бы, потому что вызывать еще больший гнев Господина было бы верхом глупости.
И на тебя, урод, оказывается, может найтись управа. – Мелькнула в голове Рауля злая насмешливая мысль, что отразилось в глазах. Парень не был никогда злопамятен и не желал зла тем, кто заведомо слабей, от того, кто заведомо сильней. Но вот этот тип выводил парня из себя, поэтому то, что он хоть слегка  «сдулся», было все же небольшим утешением.
И тут же ощущение до боли натянутых мышц шеи и сжатых волос отступило в сторону. Толстые пальцы разжались, отпуская волосы парня. Но только лишь на миг было это еле ощутимое чувство свободы. В следующую же секунду Рауль столкнулся со взглядом Дьявола – темным и ледяным, как вода в зимней проруби. Очень хотелось опустить взгляд. И все же парень выдержал, не закрывая глаз и не опуская головы. Позволить «сломать» себя было нельзя. Нельзя показывать свой страх перед этим человеком… нет – Дьяволом. Но  нельзя было и чтобы его упрямство принесло вред  писателю. Поэтому, выждав какое-то время, нужное для того, чтобы показать, что он не думает трусить, а поступает так по своему собственному желанию, Рауль чуть прикрыл ресницы.
Только не глупить. Не подставлять Скиннера. И… Не показывать. Что этот человек стал дорог. Иначе все – смерть обоим. А если Скиннер умрет из-за меня…  - Он прикусил уголок губ, стараясь отогнать от себя эту мысль. – Ну что же – тогда перед смертью я постараюсь убить и Дьявола. Пусть не получится, но я  по крайней мере попытаюсь. 
Однако все эти мысли были скрыты за прикрытыми ресницами и ни один самый проницательный человек не мог бы сейчас ничего прочесть в зеленых навыкате глазах парня. Он не вздрогнул, даже когда услышал голос писателя. Нельзя было давать ни малейшего намека на  - то, что значит для него этот человек.
Ну да, а то этот тип такой дурак, что не сообразит – просто так невольников не покупают. Впрочем, их покупают для... личного использования. Пусть он подумает именно так. Пожалуйста. – Он просил… неизвестно кого. Молиться парень никогда не умел.  А в монастырском приюте делал это автоматически, не чувствуя сердцем сути и смысла слов.  Да и в бога он уже давно не верил – отучили. Сейчас он просто стоял – напряженно и молча. Ожидая. И сдерживая себя, чтобы не ударить этого страшного человека с ледяными глазами.

57

Гость махнул ресницами и опустил взгляд, как застенчивая невеста, но что-то с трудом верилось в его смущение. Невесты не стискивают ладони в мелко трясущиеся кулаки, не жуют губы, их лица не выражают дерзкого упрямства, а движения – раздражённой скованности. Мужчина едва улыбнулся, продолжая изучать невольника, чем-то напоминающего гордо всходящего на эшафот борца за справедливость. Выблядки нравственности. Или как вы это называете, когда выпячиваете грудь и колотите в неё, храбро рвёте на себе последнюю рубашку, чтобы защитить ближнего своего? Наивные герои несуществующих ценностей, как Вы мне надоело, когда же вы все передохните, жалкие суки… Я посмеюсь, когда ты разочаруешься в нём. Я посмеюсь. Досадливые мысли на ласковый бархатный тон Скиннера, растянувший губы хозяина в откровенную издевательскую усмешку, видимую невольнику. Она была бы красивой, безупречной, не будь такой выхолощенной, едкой до пронзительности, будто взгляд у загнанного за флажки волка. А глаза непроницаемы, как тёмные воды озера Нуар, просто – ничто, бешенство ворочается где-то в животе, не проявляясь в выражении по-вампирьи бледного, скуластого лица. Герман ласково потрепал мальчишку по щеке и толкнул мимо себя, хватив ладонью за шею сзади. Может, не слишком осторожно. Это было приглашение следовать просьбе Реймонда и его указаниям.
- И ты, - посмотрел на одного из братьев-лисов, указал кивком подбородка направление. – Помоги парню, один он не сможет одновременно держать ноги и крепить ремни.
И в двух словах объяснил, как есть, не приукрашивая, каково положение Скиннера и что он, Герман, хочет видеть. Если это совпадало с позитивными мыслями писателя – прекрасно, если нет – ориентироваться на них де Виль по-прежнему не был намерен, несмотря на незапланированное вмешательство его подопечного. Второму лису было приказано перенести кресло от окна к нише, поставить напротив в полутора метрах. Последний из компании, смуглый и черногривый, в руках которого была посудина со льдом – именно льдом, таково было распоряжение хозяина, - послушный приказу, тоже проследовал к алькову. Все трое держались невозмутимо, легко, теперь уже с меньшей недоброжелательностью, но и в такой же мере с большим равнодушием поглядывая на Рауля. Наверно, гадали, в какой степени тот будет им мешать своей неуклюжестью, но вслух ничего не говорили. На юношах были изящные тонкие ошейники из светлого металла, а в качестве одежды – лишь короткие повязки на бёдрах и уберегавшие от ссадин лёгкие сандалии на длинных стройных ногах. Скрывать им было нечего и незачем, невольники это прекрасно знали и двигались, как рыбы в воде, с плавной грацией, неслышно. Всё-таки надо было отдать должное хозяину, его ненавязчивому благоволению Скиннеру. Мог позвать плечистых, крепко сбитых, как с позором изгнанного из покоев Вилли. Их фигуры и повадки не травмировали чувство прекрасного, гармонируя с роскошным убранством, они и были его частью, воплощением эротических фантазий, местным сокровищем шагинаи. И по взглядам, улыбкам и жестам их было видно, что им не нужно большего, что жизнь – это и есть вращение солнца вокруг густо увитых плющом стен и башен замка, вокруг виноградников, отрезка глубокой тихой реки, блиставших в лесах лунок озёр, вокруг холмов, укрывавших долину. Когда-нибудь они улетят отсюда. Повзрослевшие птенцы. В тридцать, сорок, пятьдесят лет – не важно. Они совьют свои гнёзда и, возможно, дела их пойдут во много раз лучше, чем у выкормившего их спермой хозяина. Сейчас же они были ведомы лишь одним желанием – познать того, кого он предназначил им на эту ночь.
Первым осмелился приблизиться не лис – Маугли. Он скинул сандалии, нырнул в полумрак алькова смуглой кошкой и уютно свернулся на диване в изголовье мужчины, не касаясь того. Кожа его, натёртая чем-то пряным, с мягко возбуждающим ароматом, излучала тепло. Не жарко, как у хозяина, отчего хотелось порой уберечься, а ласково, как дыхание ночного ветра. Чёрные тяжёлые волосы, рассыпавшиеся густыми прядями до пояса и укрывшие его до бёдер едва ли не целиком, от огня отливали бронзой и золотом. Может, он сразу почувствовал, что мужчина его не опасается, но юноша не дотронулся в ожидании приказа хозяина или одобряющего взгляда самого Реймонда.

58

Когда согнутые ноги широко развели, Скиннер с трудом сдержал горький смешок: ничто не ново под луной… Опять вернулось то, что снилось в кошмарах. Полгода, от начала знойного ещё августа до середины метельного февраля в таком положении - вверх лицом и с бесстыдно отрытыми интимными местами – впечатления, о которых сложно забыть. В области паха возникло знакомое напряжение. Бывший штурман качнул головой. Э, нет, так дело не пойдёт. Цель Супта Баддхи Конасаны совершенно противоположна - улучшить кровообращение и расслабить органы малого таза.
- Рауль, положи мне пару подушек под колени, - попросил Рэй подошедшего парня, всё ещё улыбаясь, будто удачной шутке. - Отлично. А теперь подушку под голову. Так, чтобы подбородок был ниже лба. Вот так, хорошо, спасибо, - а следующую фразу он шепнул почти беззвучно. - Не волнуйся за меня. Всё, что здесь происходит, я заслужил. Я знал, на что шёл. Я ни о чём не жалею.   
Братья-лисы и видом своим, и одеждой настолько соответствовали эстетическим канонам Эллады, будто с критских фресок сошли, что Восьмой невольно расслабился. Ну и поза, конечно, помогла. Йога – великая вещь всё-таки. Вот только бы попить дали…     
Напои меня водой твоей любви, чистой, как душа младенца, прилети ко мне стрелой, восхитительной стрелой в сердце, в сердце...
Откуда только всплыли слова, а следом и мелодия? Из каких бездн памяти?.. Когда-то, в одной из прошлых жизней, возивший Скиннера по объектам Байконура шофёр, солидный усатый дядька, оказавшийся, однако же, Рэймонду почти ровесником, во время долгих переездов по унылой осенней степи, так же бесконечно насиловал магнитолу своего недоделанного внедорожника кассетой со сборником хитов того, что русские называют роком. На рок это походило в той же мере, как древний УАЗ на всамделишный джип, и Рэй сперва морщился на диковатые музыкальные изыски. Но практиковаться в русском, подзабытом со времён военной академии, было необходимо, и Восьмой прислушивался к текстам, сперва насмешливо, а потом - со всевозрастающим интересом. В конце командировки Скиннера, пряча ухмылку под пожелтевшимми от никотина усами, Борис подарил-таки кассету хорошему парню Рэю. На дорожку, - как он сказал. - На посошок.
Воспоминания согрели... и вернули в "текущий момент" вместе с новой порцией сил. 
На повестке дня у нас что? Оргия. Обычная дионисийская мистерия. Ну ладно, не совсем обычная - менад нет, одни фавны. Впрочем, не суть важно. Ну же, Восьмой, - пристыдил себя Скиннер, - прекрати трястись. Месье Герман не сделал ничего, что бы ты не захотел сам. До сих пор с тобой обращались исключительно хорошо, так бережно… - следующая мысль заставила забыть даже мучительную жажду. Мысль была ослепительна, будто молния, озарившая ночной парк, выявляя самые мелкие сучки и листья на каждом дереве, всякую травинку под деревьями. - …так бережно с тобой не обращались ни в одной из больниц. Даже в самой дорогой клинике ты был обезличенным поломанным человеческим экземпляром… который старались исправить. А здесь и сейчас тебя принимают и ценят именно таким, каков ты есть. На это способны только родные, или те, кто действительно любит, или… тот, кому ты интересен всеми своими изувеченными потрохами, физическими и душевными.
Это понимание ни возвысило Рэймонда, ни превознесло, просто сделало ещё спокойнее. Он перевёл взгляд на бледное лицо де Виля и снова до рези под веками всмотрелся в потемневшие голубые озёра глаз хозяина замка.
Я читаю твой шифр, скрытый в словах, на бледном бумажном листе. И я закрываю глаза, и чувствую ветер, забытый тобой на песке...
Когда темноволосый скользнул на диван, Рэй чуть повернул голову и замер благоговейно, не в силах оторвать глаз. Ходит же такая красота по земле… И вот опустилась рядом на счастливый миг, позволяет рассмотреть себя вблизи, будто волшебной прелести бабочка, раскинувшая крылья, от узора которых до сладкой печали захватывает дух. Когда-то в детстве Рэю подарили детское издание «Книги Джунглей», где всего необыкновеннее оказались иллюстрации. Так одухотворённо и анатомически безупречно нарисованы были в ней и животные, и люди – а точнее, один человек в разном возрасте, Маугли - что гравюры эти Восьмой помнил от первой до последней, с начала до конца, и с конца до начала. Трогательного малыша с ямочками и складочками на круглых щеках, локтях и коленях, бесстрашно входящего в волчью нору, сильного гибкого мальчика, с такими же длинными чёрными волосами, растянувшегося на древесной ветви в обнимку с Чёрным Зверем Багиром, и разметавшегося в весеннем беге юношу с венком на голове. Уж не от этого ли любования мужским телом всё началось… ведь Эд тоже обожал эту книжку…       
От парня и пахло пряно и сладко, как от неведомого плода, сорванного в неведомых джунглях.
Я слышу твой звук, чувствую запах твой, я сплетаю сеть из пугливых нот, чтоб ловить твой смех...
Аромат будоражил и будил… то, что правильнее всего было бы назвать ёмким словом «желания».  Почти нестерпимо хотелось протянуть руку, прикоснуться к тяжёлому шёлку волос, к бронзовой коже с красноватыми и золотыми бликами от живого пламени.
Ты видишь, как пляшут огни индейских костров на лицах вождей умерших племён. Там, где замкнулся круг, там где волос пронзило перо, я танцую танец огня...
Хотелось увериться, что всё это не мнится, не снится, не чудится, что всё на самом деле. Восторг ворвался в душу звуком трубным и ликующим, будто дунули в огромную, белоснежную морскую раковину.   
Но оковы не давали дотронуться. Поэтому Рэй просто улыбнулся юноше распухшими, искусанными от боли губами. Улыбнулся тепло и по-детски доверчиво.
Погляди на меня и белым крылом птицы Сирин коснись ручья. И рассвет поцелует зарю, а заря разбудит свирель и позовёт меня...

Отредактировано Буси (2009-12-02 14:30:05)

59

Увидев улыбку Дьявола, Рауль почувствовал, что его словно окатили ледяной водой. Она была… смертельно жестокой. Если бы ему просто рассказали, что у человека может быть такое лицо, такая улыбка  - парень ни за что бы не поверил на слово. Словно иллюстрация к библии, изображающая демона порока и мести. Однако, именно эта улыбка позволила Ренье взять себя в руки, внутренне сконцентрироваться. Он почувствовал не только леденящий ужас, который, впрочем. почти тут же прошел, но и какой-то боевой азарт. Настрой обязательно победить, переиграть Дьявола в этой жуткой игре. Правила ведь просты – не позволить уничтожить себя и... партнера по «бою». На миг Раулю вспомнилось, что еще совсем недавно он вот так же понадеялся на человека, на его помощь… Но тогда его предали. Однако теперь этого не будет. Тот тип был бойцом по профессии, но не по духу. Скиннер же… Нет – он не предаст.
Ощутив легкое, почти нежное прикосновение к щеке. Рауль рефлекторно напрягся, но не отшатнулся и, уж тем более, не ударил в ответ. Лишь на миг заходили под нижней челюстью желваки. Ладонь Дьявола легла на шею – сильная и жесткая. Толчок был довольно крепок – вероятно Дьяволу нужно было снова попытаться «поставить на место» непокорного раба. Это вызвало легкую усмешку-оскал.
Ну уж нет. Мсье Герман. Если правила нельзя поломать и обойти без особых потерь, то все же можно найти лазейку. Ваши правила и Ваша игра – «сломай всех», верно?  А моя  –  «не подчинись и останься цел». Внесем поправку: «и чтобы остался невредим партнер». Что для этого нужно? Слушаться. Но так, чтобы это не было воспринято как подчинение этому… - Парень проглотил даже мысленно такое ругательство, за которое в прежней жизни отец надавал бы подзатыльников, а в монастыре заставили бы стоять на коленях и твердить псалмы и молитвы. Но и отец и монастырь – все это было уже в прошлом. Сейчас же была комната
Те несколько дней, что он был избавлен от «сеансов» и побоев, те дни, что прошли в спокойном общении со Скиннером,  не прошли даром. Сейчас Рауль чувствовал себя отдохнувшим и полным сил,  так что, если бы хотел – мог совершенно спокойно «потягаться» с «элитными кобелями», которые уже начали занимать указанные им позиции. Если бы хотел. И... парень поймал себя на удивившей его мысли – если бы они со Скиннером были одни и его не неволили бы, не приказывали. 
Ренье улавливал на себе насмешливые и немного неприязненные, недоверчивые взгляды остальной троицы, но и самому парню было сейчас... не то, чтобы смешно. Он не мог понять и объяснить своего состояния. Послав каждому из «коллег» по насмешливому оскалу, затем чуть повел плечами. Вот что ему сейчас здорово мешало -  это костюм. Все тот же костюм вампира, который он отчего-то не сменил за несколько дней на другой. В водолазке и обтянутых брюках было бы и то удобней, чем в этом «балахоне». Да еще этот шарф, которым придурок Вилли чуть не задушил.
Услышав фразу о креплении ног, Ренье медленно выдохнул, сжимая челюсти.
Что этот тип еще задумал? Неужели ему мало того, что Скиннер уже и так чуть ни как мумия «спеленат»? Да еще лед...  Боги, ну вот зачем писатель на все ЭТО пошел?
Из груди чуть не вырвалось яростное рычание, которое  было признаком раздражения на  хозяина комнаты и сложившуюся ситуацию, и гнева на то, что он сам сейчас не может ничего изменить. По крайней мере – пока не мог. Надеяться на помощь «породистых» не было никакого смысла. Оставалось только надеяться на то, что самообладание не покинет писателя.
Подойдя к кровати, парень все же стянул уже совершенно ненужный теперь шарф, откинул его куда-то в сторону. Даже не посмотрел – куда именно.  Затем расстегнул пуговицы, повел плечами, скидывая рубашку, отправил ее следом за шарфом – «в неизвестность». Взгляд его был прикован к лицу Скиннера.  Возможно, сейчас со стороны парень казался сосредоточенным на предстоящей работе и походил на своих «коллег».  Только вот азарт в глазах был не похотливым, а таким, с которым выходят на помост молодые спортсмены, не познавшие еще тягости поражений, но желающие побед. Точнее даже – не азарт, а какое-то непонятное энергичное бешенство, которое, впрочем, нужно было усмирить и направить, что называется, в нужное русло.
Выполнять распоряжения Скиннера было уже делом привычным, поэтому справиться  с тем, чтобы свернуть в тугой валик пару подушек и аккуратно подсунуть их под чуть согнутые колени писателя, было делом пары минут, даже может меньше. Затем, случайно коснувшись  тела  темноволосого «элитного»,  чуть приподнять голову мужчины и устроить подушку там.
Слова Скиннера словно послужили ответом на невысказанный вопрос парня. Рауль на долю секунды прикусил губу, затем посмотрел прямо в карие глаза.
- Я тоже знал – на что иду сейчас. – Одними губами.
Затем он замер, ожидая… Чего? Он не знал сам. Указаний? Позволения? Парень не был неумел – уж что-что, а обращаться с «гостями» его учили, как он не сопротивлялся. Но в подобном положении он оказался впервые, как бы это не звучало странно. Так что со стороны его растерянность могла бы показаться просто послушанием хорошо выдрессированного раба.  Хотя нет, пожалуй, это была не растерянность, а ожидание следующего хода соперника. А соперником в этой дикой игре был именно Дьявол. Хотя Ренье прекрасно понимал, что сам он  может сейчас стать как игроком, так и просто пешкой.  А вот этого не хотелось. Очень даже.

60

Хозяин опустился в принесённое кресло, оставленное в стороне от алькова, недалеко от одной из жаровен. Отсюда он мог видеть и скованного писателя, и выполнявших приказ рабов, и того черноволосого невольника, который присел на диван. В глазах последнего появилось то безотчётное выражение, которое свидетельствовало о доверии и простодушном любопытстве, сменявшемся чем-то большим, пока он вглядывался в черты и улыбку, вдруг изогнувшую углы рта мужчины. Такую сокровенную и дружескую. Рука с нерешительной плавностью приподнялась с бедра юноши, словно он хотел удостовериться, что вот так солнечно улыбаться припухшими от поцелуев, укусов или пощёчин губами совсем не больно. Но жест остался недовершённым, потому как тихо зазвучал голос хозяина, который поймал выжидающий, тёмно-изумрудный взгляд полуобернувшегося, застывшего над своим покровителем "вампира". Герман кивнул едва заметно, будто соглашаясь с какими-то выводами, неведомыми юному бесстрашному герою, заботливо подоткнувшему под Скиннера подушки. Пройдёт немного времени, и в них будет впитываться горячий едкий пот – думал ли он об этом или его волновало лишь сиюминутное мгновение, не позволявшее фантазиям затуманить трезво мыслящий от тревоги разум?
- Поднимись и отойди на пару шагов, - имелось в виду от дивана, - раздевайся. Полностью.
Коротко и сухо. Только так следовало общаться с молодыми волчатами, начинавшими хмуриться и скалиться, едва переступивши порог. Герман собирался понаблюдать за смятением раба (ещё пока раба), явно не знавшего, к чему и как себя пристроить, но очень желающего – стоило ли сомневаться? Может то, что он здесь, не просто совпадение. Намеренное вторжение? Имело смысл оценить такую решимость и дать понять, что одного смелого начинания будет не достаточно, если мальчишка хочет, чтобы само его присутствие учитывалось в игре, которую хозяин по-прежнему вёл не с ним.
- Ты будешь стоять и смотреть, пока не возбудишься... Я запрещаю тебе дотрагиваться до себя для этого руками и вообще двигаться с места. Постарайся ради господина Скиннера. Ты же не хочешь, чтобы он слишком долго чувствовал себя неловко без твоих прикосновений, к которым успел привыкнуть?.. Если ты не сможешь возбудиться, придётся кому-то другому помочь ему... первым. Не тебе.
В тоне и прямом взгляде хозяина ясно читалось – может быть, мне. Может быть, одному из этих симпатичных самцов, а ты всё будешь стоять и смотреть, как все по очереди и по парам имеют твоего великодушного спасителя. Разве ради такого не стоило бы потрудиться? Впрочем, я надеюсь, что Реймонд тебе поможет и не оставит равнодушным к своему положению. Беглая усмешка тронула губы мужчины, но не следовало обманываться её мягкостью, неповиновение могло дорого стоить. Де Виль отвернулся и как будто бы потерял к невольнику всякий интерес, обратившись к трём остальным:
- Вы знаете, что делать.
Братья, неосознанно державшиеся ближе друг к другу, словно только того и ждали. Они тут же без спешки принялись расстёгивать свои сандалии, чтобы пересесть на диван. Для них в сумрачной зале больше не осталось никого и ничего, кроме Реймонда и юноши, склонившегося к тому ближе, так что длинные, будто смолью облитые, пряди мазнули по плечу и груди, мимолётно задев ореол соска. На этот раз в поднесённой к лицу ладони блеснул уже подтаявший кубик льда, с которого капли освежающим холодом сбежали по пальцам, падая на подбородок Скиннера… Одна. И ещё одна. Капли скатились по линии его шеи, щекоча почти нестерпимо. Припухшие губы обожгло. Пальцы сжимали кусочек крепко, чтобы не выпустить, и долго обрисовывали под мерцающим в полумраке взглядом невольника линию губ, поддразнивая с озорством, которое можно было назвать невинным и ребяческим, не будь это прелюдией к более откровенным ласкам. Он дал истаять кубику на треть, прежде чем шепнул чуть слышно, впервые обращаясь к Реймонду и прося «Откройте губы…». Два пальца осторожно толкнулись между кромками зубов к кончику языка, чтобы погладить, выскользнуть полностью и  вновь окунуться, задержаться, давая рассасывать лёд. В контраст - тёплая рука на прессе. Слушает дыхание. Кто-то из братьев, гладя, повёл медленно вверх, по груди, до ключиц. Кто-то коснулся внутренней стороны широко разведённых бёдер, повёл к промежности и слегка сжал кожу. Нетерпеливо, с горячей дрожью в крепких ладонях – такие не позволят сохранить самообладание даже святому. Они исследовали, изучали так, как если бы невольники были слепы и намеревались в полной мере воссоздать перед своим внутренним взором внешность Реймонда Скиннера.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Карт-бланш