Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Карт-бланш


Карт-бланш

Сообщений 61 страница 80 из 88

61

Напои меня водой твоей любви, твоей любви, твоей любви.
Прилети ко мне стрелой твоей любви, твоей любви, твоей любви…

Так что, Восьмой, отдаваться будем? – внутренний аналитик нашёл-таки цезуру в отдаляющейся мелодии и затихающем эхе слов, чтобы деловито съехидничать, и тут же напомнил: - А куда деваться-то? Альтернатива простая: либо ты отдаёшься сам, охотно, всем существом, либо тебя возьмут силой, грубо, безжалостно, порвут и бросят умирать здесь. Сложно поверить, глядя в эти бездонные чёрные глаза, но… опасность не исчезла. Она только отодвинулась. Здесь и от этого умирать не хочется. Значит, подстраивайся, подпевай, Рэй-тян. Не рвись солировать, голосок у тебя в этом хоре жиденький, дребезжащий, соло не потянешь. Просто подтягивай в меру сил.
Голос месье де Виля, отдающий приказы Ренье, звучал почти без выражения. То, что в этих распоряжениях таилось, не противоречило намерениям самого Восьмого. Оно и к лучшему, а то ведь сорвётся парень на почве взаимовыручки. Только бы Рауль не вздумал сейчас спорить и протестовать, дело-то ведь почти на мази! – взмолился про себя бывший штурман, - Почти выгорело. Всего полчаса смирения, час… Будь терпелив, мальчик! – Рэй надеялся, что его взгляд выразит то, что не мог сказать язык. И снова глаза прикованы к хозяину замка. 
Я больше не боюсь его, - вдруг осознал Скиннер. – Не потому, что не боюсь сейчас вообще ничего, не только оттого, что страх в глубокой коме. Рассудок-то ясен, и я по-прежнему уверен: лучше быть параноиком, чем покойником, я же человек разумный, понимаю, кто он, господин де Виль. Но я больше не боюсь его. Мало того, я его даже не стесняюсь. Не стесняюсь своей слабости, несмелости, неумелости. Почему?..         
Образ наплыл внезапно, как это бывает с человеком, уже нырнувшим в сновидение, но ещё не понимающим, что спит. Рэй увидел, как мужские руки, отодвинув кнут, положили на стол, тот самый стол, где ещё лежала подписанная недавно купчая, скрипичный футляр. Матово-чёрный и глухой, до странности похожий на гроб с плоской крышкой. Холёные пальцы нажали на замки на передней стенке футляра, но те, видимо, не открывались уйму лет, механизм их запылился, заржавел намертво и не желал поддаваться.
По всегдашней привычке из памяти выскочило – намороженный в кладовке, старый-престарый чемодан (как рассказывала мама, тот самый, с которыми Скиннер Седьмой вступил в семейную жизнь) глухо щёлкает стальными застёжками и являет ежегодное рождественское чудо: миллион, кажется, не меньше, разноцветных стеклянных шаров и подвесок, заботливо, но угловато обёрнутых в мягкую бумагу.                             
Правда, россыпь сияющего, металлизированного изнутри стекла, округло выглядывающего из мятых бумажных пелёнок, рассеялась мгновенно. Мелькнула, и нету. А вот руки вновь колдуют над замками скрипичного футляра, ощупывают, нажимают на стальные пластинки. И вот – хрупнул один запор, за ним – другой – и глухая крышка откинута, чтобы явить не меньше чудо, чем шары в волшебном рождественском чемодане. На тёмно-зелёном бархате в фигурном гнезде – скрипка. Мягко сияющее золотисто-смуглым лаком совершенство, дождавшееся наконец достойных рук.
Но едва они подхватили инструмент, чтобы вынуть его из берегущего ложа, стало видно: скрипка сломана, и сломана безвозвратно. Задняя дека лопнула неровно, видимо, после страшного удара, гриф отломился от корпуса и держался только на двух обвисших струнах. Третья струна оборвалась прямо сейчас, с глухим звоном завившись спиралью к колку.
Скрипка безнадёжно испорчена. Ни один Паганини не смог бы извлечь из неё музыки. Или смог бы?.. - Восьмой с удивлением смотрел на то, как видимый только ему музыкант всё-таки достаёт из футляра сосново-лаковое сокровище и укладывает не на ровную поверхность стола, а в устройство, состоящее из сплошных зажимов, стальных пружин и винтов. Музыкант вправляет злые грани расщепа в зубчатые выемки на деке, бережно, но уверенно, будто страшный вывих, закрепляя скрипку винтами и пружинами. Устрашающий вид устройства не обманывал сновидца наяву, - только так изувеченный инструмент будет петь, а не плакать от боли.
Видение исчезло, будто погас внутренний экран. Реальный, во плоти, прекрасный Маугли склонился ниже и… Невесомое касание чёрной пряди – будто выдох паутины, затянувшей кладовку, куда Восьмой прятал свои не такие уж тайные скелеты. Разум был успокоен, но подсознание только и ждало, чтобы вырваться тёмными едкими вихрями.             
Сталь между пальцев, сжатый кулак. Удар выше кисти, терзающий плоть…
Но вместо крови в жилах застыл яд, медленный яд…     

Первая обжигающая капля, такая долгожданная, такая желанная! – упала на подбородок. Рэй дёрнулся, и вторая капля чиркнула по скуле и шее, будто пуля. Скиннер не удивился бы, найдя назавтра тонкий шрам от ранения.
Зёрна упали в землю, зёрна просят дождя. Нам нужен дождь!..
Разрежь мою грудь, загляни мне внутрь, ты увидишь - там всё горит огнём. 

Нет, пожалуйста! – от скольжения оплывшего кристалла замороженной воды из тёмно-карих глаз снова брызнули слёзы, - Не надо так! Влага по губам только дразнит и распаляет жажду! Хоть глоточек, у-мо-ля-ю… Меня не стошнит, честное слово! Я хорошо переношу наркоз! Меня никогда не тошнит!.. 
Рэй распахнул бы губы и безо всяких слов, которых он всё равно не слышал. Он сосал ледяной кубик и державшие его пальцы с тем желанием и страстью, каких, должно быть, не знала даже грудь его матери.
Рефлекторный выдох, вслед за скользяще-расправляющими грудь ладонями… Выдохнуть-выстонать-выкричать предстоящий страх… Тёплая сухая рука на животе, на бёдрах через миг сменится отвратительной тёплой сыростью гипсовальных бинтов…           
Через день будет поздно, через час будет поздно, через миг будет – уже не встать…       

Отредактировано Буси (2009-12-11 13:31:48)

62

- Поднимись и отойди на пару шагов, раздевайся. Полностью. И кивок, такой же, как и у самого Рауля, отвечающий не взгляду парня, а своим мыслям. Голос – холодный и равнодушный. Что же – ход соперника сделан. Теперь настала очередь Ренье. Парень поймал себя на мысли. Что сейчас он совершенно успокоился. И даже мимолетный страх перед Дьяволом, словно окативший сознание в первые мгновения, исчез. Остался лишь азарт игры.
Однако этого он так же не стал показывать «гостеприимному хозяину».  Перед парнем стояла задача – выполнять приказания, чтобы неподчинение не принесло неприятностей лежащему на кровати писателю, и, одновременно, не позволять  командовать собой, именно как рабом.  Задача сложная и, оттого, еще более интересная.
Чего же Вы ждете, господин Дьявол? Что я начну сопротивляться, давая Вам тем самым возможность поступить скверно и жестоко со Скиннером? Или посчитаете, что сломали меня, если я стану во всем Вам подчиняться?  А ведь это не так. Потому что у меня был выбор – спокойно сидеть в комнате и ждать Скиннера, или прийти сюда, зная – что именно может меня здесь ждать. Так что, мсье Герман, у меня всегда остается свобода. Свобода выбора. Так что, пока что борьба продолжается. Конечно, Вы можете сказать, что это всего лишь слова, пытающегося утешить себя невольника. Только вот Я знаю, что не просто слова. Как же там было… - Он вспомнил одну фразу, которую он давным-давно – еще в далеком, кончившемся почти десять лет назад – детстве, прочел в какой-то книге. «Если человек борется за свободу. Значит, он считает себя рабом». Мне же просто нужно действовать НЕ как рабу.
Мысли текли спокойно и легко, вызвав на губах легкую улыбку. Рауль не торопился, но и не особо медлил с выполнением приказа. Бросил долгий внимательный взгляд на Скиннера, на миг прикрыл глаза, словно говоря: «Все будет в порядке».  И только потом поднялся с дивана, удержав себя от порыва слегка сжать плечо писателя – ободряюще и успокаивающе. Отступил на пару шагов. И тут же понял, что или Дьявол просчитался, или нарочно так сказал – пары шагов было явно мало, чтобы «освободить пространство» троим «элитникам». Поскольку точного указания  - насколько отходить – не было,  Рауль отступил еще на пару шагов. Расшнуровал высокие сапоги, стянул сначала один, потом второй. Ноги тут же ощутили прохладное прикосновение камня к коже ступней. Но это была именно прохлада, а не ледяное прикосновение камней в карцере.  До того, чтобы раздеться полностью, Раулю теперь нужно было скинуть только брюки, так как рубашка и шарф уже валялись где-то на полу. Парень помедлил немного, глубоко вздохнул.
А, пожалуй, вся моя «боевая раскраска» в виде шрамов может несколько подпортить всю тутошнюю эстетику. – Рауль прикусил губу, чтобы не усмехнуться.  И, правда, сейчас он смотрелся между «элитниками» с их чистой, гладкой, не попорченной ударами плетей, порезами и ожогами, кожей,  смотрелся подобно только что отловленному волку рядом с породистыми холеными псами. От движения рук, когда он снимал сапоги и брюки, татуировка на левом плече чуть шевелилась и, казалось, выражение кошачьей морды меняется.
А вот следующие слова Дьявола заставили парня чуть напрячься. На притворно добродушную улыбку Ренье не «повелся».
Переиграл-таки? Да еще такие условия… Или... Вы, господин Дьявол,  добиваетесь того, чтобы Скиннер посчитал меня просто послушной шлюхой, как многие тут? Ну, уж нет, мсье Герман… тут Вы тоже победы не добьетесь.  А ведь  он считает, что писатель... Что я его уже «обслуживал». Ну, правильно, размышления, достойные этого места. На самом деле, Скиннер никогда даже не затрагивал темы близости, сдержав свое слово, данное в первый день их знакомства. А если когда и дотрагивался до парня, то это были лишь касания, похожие на дружеские. Или, когда Скиннеру требовалась поддержка – физическая или моральная. Так что хозяин комнаты, вероятно, просчитался, придав словам писателя о прикосновениях другое значение, чем они имели на самом деле.
Рауль прикусил губу. Как выполнить распоряжение, когда почти что запрещено двигаться? Парень устремил глаза на прикованного к кровати Скиннера.  И поймал не то умоляющий, не то предостерегающий взгляд.
Черт… Я ведь должен сделать это. Ради него. Тут Дьявол прав. Если у меня не получится… Ведь и лаской можно довести до безумия или смерти. Если у меня не получится, значит, я просто-напросто зря сюда пришел, да еще и писателя подставил.
Он следил за руками элитных рабов, ловко и умело скользящими по телу Скиннера. Смотрел на руки самого писателя… У Рауля Ренье было очень хорошо развито воображение. Как у любого художника – будь то профессионал, гений или самоучка-любитель. А еще у него была очень хорошо развита память тела – уж это постарался мастер.   Он мог, если постараться, вспомнить ощущения от того или иного действия, которое когда-то было произведено над ним. Сделав над собой усилие, Рауль смог представить… Прикосновения рук Скиннера он помнил. Дружеские прикосновения. Однажды писатель провел рукой по щеке парня. Воспоминание  это всплыло в памяти. Как, почему-то, одна песня, которую пел в комнате прежний сосед Ренье – русский.  Станислав.  Он тоже часто пел, по-русски, а потом переводил на французский. Несколько песен Раулю понравились больше всех. Про мотоциклиста – беспечного ангела, про борющихся гладиаторов… И, почему-то, вот эта… И теперь именно она вспомнилась. В сочетании с воображаемым прикосновением Скиннера это вызвало судорожный вздох. Запрета на разговор не было, поэтому губы парня шевельнулись, негромко произнося слова песни.

-Я хотел бы тебя, словно гибкую ветку, согнуть…

-Что это? – удивился тогда Рауль.
-Песня-фанфик. «Крестный» - Ответил Станислав. – По Поттеру.Это ничего не говорило Ренье, и Станислав рассказывал.
Впрочем, похождения разных волшебников не тронули Рауля. Он был уже слишком взрослым и не верящим в чудеса. А вот эта песня отчего-то запомнилась.

…Но я пьян без вина, и ты робко целуешь меня,
Обнимая за шею – ну как мне сказать тебе «нет»?

… Я уже не боюсь… Только ты закрываешь глаза
К загрубевшей ладони моей прижимаясь щекой.

На память пришло другое пение. Тогда  это была «Лакримоза» из моцартовского «Реквиема». И тогда латынь не помогла. Но сейчас ситуация была другой. Как и песня…

И краснея, ты мне позволяешь себя раздевать.
Притворяться нет смысла, - мы этого слишком хотим.
Перед просьбой такой и святой бы не смог устоять.
Одурманен, как зельем, я телом горячим твоим…

Он представлял себе… Слишком хорошо представлял. Голос чуть сбивался, как и дыхание. По телу прошла легкая волна дрожи. Никогда еще с Раулем не происходило ничего подобного.

63

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

64

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Буси (2009-12-19 13:41:17)

65

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Рауль Ренье (2009-12-18 22:43:13)

66

Герман позволил себе на время отвлечься от происходящего. Водоворот мыслей подхватил его и увлёк в давнее прошлое, к балеткам из яркого голубого атласа, небрежно сброшенным туда, где сейчас лежала спавшая с плеч сорочка, к нежному смеху и узкой женской ладони, распутывающей длинные, блестящие пряди тёмных волос. Почти такие же длинные и тёмные, как у того мальчишки, который склонился к писателю. Пролистав несколько страниц воспоминаний, на которых уместилось десять с лишним лет его жизни, он остановился, чтобы окинуть взглядом огромный и пустой зал, выступавший из хаотического движения многообразных пёстрых образов чёрной зеркальной гладью стен и рядами мраморных колон, за которыми притаились пыльные венецианские кресла, узорчатая полировка столешниц, патинированная бронза ваз и часов. Бра и канделябры отсвечивали тускло, словно спины заснувших на стенах насекомых, гигантских уродливых жуков. Озёра-зеркала тянули в свои неподвижные отражения. Они ловили блики единственной зажженной люстры, поднятой под самый потолок. Свет рассеивался зыбким сероватым серебром, льнул к неподвижно сидящей в центре зала фигуре, облачённой в наглухо застёгнутый сюртук и брюки. В ней смутно, словно в плывущей тени, проглядывалось сходство с будущим президентом будущего комитета. Но лишь сходство. «Что ты чувствуешь?» Старчески надтреснутый голос.
Герман, смотревший на сплетение обнажённых мужских тел, гладящие руки, возбуждённые, вжимающиеся через повязки члены, всё нетерпеливее ласкающиеся о кожу пленника, едва ли не наяву ощущал, как босых ступней касается остывшая влага. Он ступал осторожно, опасаясь оскользнуться на разлившейся лужами крови. На белой коже виднелись бурые капли и подтёки, но одежда осталась чистой. Позади по полу вился хвост плетёного кнута, вычерчивая за собой след, как змея в песке. Пальцы судорожно стискивали широкую рукоять. «С их стороны непростительно было скрывать от меня это...» Старик улыбнулся и медленно кивнул. «Теперь ты знаешь…»
Картина стала расползаться хлопьями горящей бумаги, благодарностью невыраженной и от того занозившей болезненной холодноватой нежностью. Падение было чрезвычайно продолжительным, более долгим, чем неведение, и он, переродившийся, должен был познать всё заново, чтобы опять подняться. И больше не было ничего, что могло бы его остановить, даже если бы он захотел, рано или поздно отставали идущие рядом или по следам его, как за хищником, терялись в толкотне бессмысленной суеты своих страхов, сомнений, жалоб и привязанностей.
Герман заметил, что смотрит на танцующее в чаше жаровни пламя, а не на диван. Присутствующим уже было явно не до него, и можно было отвлечься самому, расслабляясь в кресле по мере того, как остальные заводились, увлечённые друг другом и сжатые теснотой алькова, будто рамой ожившей картины, иллюстрирующей порок и вожделение в том виде, какими они были. Ничего возвышенного, ничего поэтического. Пульсация инстинкта, липкого и жаркого ритма, неуклонно набирающего обороты. Пока хозяин решил просто наблюдать, что будет дальше, и без необходимости не вмешиваться.

67

Искусанные губы Скиннера опять закровоточили, добавив в тропически-сладкий поцелуй привкус морской соли. Маугли отстранился, ласково проведя кончиками пальцев по щеке Рэя.
Меня не мучают, не избивают, не насилуют. Хотя могли бы, - начал бывший штурман очередной внутренний отчёт. - Я связан, но знаю - это сделано для моей же пользы, чтоб я себе не навредил. Или, если даже не для того, а для удобства наблюдающего издали хозяина замка, так тем чудеснее совпадение. Мной занимаются настоящие мастера своего дела, способные покойника довести до оргазма. По идее, я должен забыть обо всём на свете, стонать от наслаждения и вопить «Ещё! Ещё!», а я? Что со мной? Что мне делать? Что сказал бы Эд? – как всегда подумал Рэй, привыкший обращаться в тоске к своему маленькому, живому, родному божку-ками… или Каме.
Ответ пришёл сразу. Было ли это игрой развитого воображения или обычной магией настоящей любви – кто скажет наверняка? Но натренированный на интонации речи писательский слух Рэя явственно уловил голос, так похожий на свой собственный:
- Любимый, ну так я ж не знал, что тебя так и оставят связанным. А в таком положении делай то, что ты так хорошо умеешь. – Эдди растерянно пожал плечами. – Меня никто никогда не привязывал. Я не знаю, Рэй…   
- Я - мозг Вертепа! – фыркнул Восьмой, подбадривая братика. – Я - его подсознание!
- Верно. Мозг! – Эдмонд улыбнулся, - Вот и не парься. Выдай им эмоциональную бурю. При всём при этом ты, вообще-то, должен испытывать кучу эмоций, - заметил младший из братьев Скиннеров. - В голове должна быть толпа мыслей и образов.                                     
- У меня в мозгах каша,
- пожаловался Рэймонд. – Причём такая ядовитая, что пол-Вертепа отравить можно.
- Ну и в чём проблема? Разгреби немного кашу, и выдай это всё. От тебя ждут эмоций и реакций. Не действий, а эмоций, Рэй. Неужели так сложно?
– снова спросил Эдди растерянно. 
- Куча есть, толпа есть… - прикинул старший из братьев, нежно целуя младшего. – Ты неоценимый советчик, мой милый.     
Пришла пора давить душевных тараканов,
- окончательно решил Рэймонд, стараясь не растечься в клюквенный кисель под руками ласковых братцев-лисов. - Иногда это чертовски больно… с кровью, но абсолютно необходимо. Начинать следовало… о, да!..
Он женился на девушке-парижанке, которую любил несколько лет. Намеченная уже свадьба сорвалась из-за той роковой командировки. Восьмой из Скиннеров очень долго не решался на этот шаг, но Жанна Дюран убеждала, что любит его любым. Поначалу это казалось правдой, но… Под жарким солнцем Сицилии размороженная любовь умерла быстро. Истаяла вешним снегом, осыпалась яблоневыми лепестками с началом лета. Уже шесть месяцев спустя сердечность обожаемой жены стала остывать, пленявшая Рэя весёлость всё чаще заменялась раздражением и упрёком: «Ты любишь меня недостаточно», а на искренний ответ «Всем сердцем и как могу» - следовал новый укоризненно-печальный вздох: «Значит, не так, как мне нужно». Пару раз разведя руками на это, Восьмой понял, что больше не интересен Жанне. Порой Рэю чудилось: из неё получилась бы отменная писательская вдова, из тех, что создают дома-музеи, запираются в них, будто в монастыре, и чтят память «безвременно ушедшего» мужа куда охотнее, чем ласкают его живого. Иногда Скиннер ощущал даже подобие стыда за то, что он ещё жив, и мешает Жанне исполнять то,  к чему её предназначали природа и воспитание.
Но хуже всего была ревность. Миссис Скиннер ревновала мужа ко всем. К родителям, к брату, к многочисленным друзьям Рэя и своим малочисленным подругам. К экономке в их белом доме у моря. К случайным собеседницам в крошечном кафе на набережной городка. Он должен был смотреть только на неё. Говорить только с ней, и лучше - о том, как он её любит, как она умна и красива. И он говорил, сначала охотно, часто и абсолютно искренне, но по мере того, как это превращалось из удовольствия в обязанность – градус восторга и истинности неизбежно снижался. Уж больно явственно замаячили перед бывшим штурманом прутики золотой клетки.
В последний год их семейной жизни её ледяная верность тяготила Рэя гораздо сильнее измен, возможных… и даже желанных. Случайся они, Восьмого не терзало бы острое чувство вины за то, что молодая красивая женщина губит свои лучшие годы рядом с безнадёжным калекой.
Его Рыбка не была чувственна, ей просто не дано было этого. А чувственность самого Рэймонда после травмы находилась в такой глубокой коме, что и сейчас, после года отнюдь не платонической любви, она ещё начинала лишь робко хлопать глазками, просыпаясь.       
Сколько же горьких потов с меня сойдёт, сколько корост придётся содрать, сколько напластований страха и боли? Семь? Или семижды семь? И что будет потом, когда я останусь совсем голеньким и беззащитным?
Вопрос был риторическим. Рэй имел полное представление, что именно, ибо такой опыт тоже имелся в его жизненном багаже. Опыт, которого он не пожелал бы злейшему врагу. Когда после полугода жёсткий и белый когда-то, а к тому времени нехило припачкавшийся гипсовый панцирь в операционной разрезали по бокам и сняли, Рэй был счастлив, словно отпущенный из тюремной камеры смертник. Правда, блаженство, после того, как его привезли в палату и сгрузили на койку, длилось ещё ровно полчаса. Дальше освобождённые от гипсовых оков мышцы свело судорогами так, что ноги связались в немыслимый узел, так что трещали кости. Боль была настолько сильной, что даже ранение не шло с этим ни в какое сравнение. К несчастью, это случилось к ночи,  послепраздничной ночи… и как назло, в его палате сломалась кнопка вызова медсестры. Поэтому, когда Рэй докричался до неё, прошло два часа, после которых уже не мыслящая личность, а скорченное существо, воющее от невыносимой физической мýки билось на кровати.       
Потом ему сделали укол – обезболивающее со снотворным. Но то ли ошиблись с дозой, то ли промахнулись с самими препаратами, то ли просто они вызвали не совсем адекватную реакцию данного конкретного организма, однако Скиннер не заснул. Он погрузился в странное оцепенение, более всего напоминающие ощущения запертого в склепе собственного тела. Ни пальцем, ни языком было не пошевелить, глаз не открыть, но при этом Рэй всё прекрасно слышал и чувствовал. А сказать, что ему по-прежнему дико больно – не мог.           
И примерно то же он ощущал теперь, когда язык Рауля коснулся колечка вечно сжатых мышц сфинктера. Тот же гипертонус, который скручивал штурмана судорогами, будто зло насмехаясь, дарил ещё и пародию на невинность.
Вот такая, блин, вечная молодость...
Так просто было бы снова представить на месте Ренье Эда… но Скиннер запретил себе снова проворачивать подобный финт, это стало бы слишком нечестно по отношению... нет, вовсе не к Эдди. К Раулиньо. - Хватит, больше никаких иллюзий. Герман прав: нет ничего за пределом текущего момента. Отныне всё только по-настоящему. И я... не могу больше… Я всё оглядываюсь – как Рауль, как хозяин отреагирует, как то, да как это…. Ну сколько ж можно? Я компьютер, что ли? – взмолился Рэй. – Выключиться уже пора.

Отредактировано Буси (2010-01-06 14:32:33)

68

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Рауль Ренье (2010-02-12 18:44:55)

69

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

70

Скиннер  в очередной раз подивился, насколько же удобна поза, выбранная для него Германом. Впрочем… месье де Виль знал устройство человеческих организмов получше иных анатомов и физиотерапевтов, так что странного ничего нет. Но расслабиться всё равно удавалось плохо. Конечно, тёплый, влажный язык Рауля – это не холодный ребристый душевой шланг, который приходилось в себя заталкивать для малоприятых очистительных процедур три раза в неделю… И сегодня тоже, перед визитом в эту гобеленную залу … - Восьмой мысленно так и охнул, - неужто всего лишь несколько часов назад? А кажется, целая вечность минула…
Рэймонд успел пожалеть о том, что у него связаны руки – так необходимо было погладить отважного мальчишку по спутанным каштановым волосам: ты молодец, Раулиньо, спасибо тебе, мы молодцы… мы справимся… потерпи, милый… но, нежно улыбаясь, Маугли обвёл тонким осторожным пальцем уже изученный контур губ мужчины, коснулся подбородка, потом продолжил, как слепец, исследовать лепку лицевых мышц, очертания скул. Затем на смену пальцам снова пришли губы. Они дотронулись до правого виска, на миг задержались, перед тем как отправиться в поход к левому виску по тропинке бровей. Когда ароматные губы юноши коснулись точки над переносицей между бровями, Рэймонд, шумно выдохнув, сомлел окончательно. Эдди очень смеялся над этой особенностью, и говорил, что такой странно расположенной эрогенной зоны нету больше ни у кого в обитаемой Вселенной. Рэй притворно дулся и по-королевски горделиво напоминал: тут расположена чакра Сахасрара, отвечающая, ни много, ни мало, за интуицию и сокровенные, высшие, божественные знания. А как братья смеялись, когда старший, эрудит и знаток ориентальных премудростей, вспомнил, что, согласно традиционной цветовой градации энергий, именно чакра Сахасрара обозначалась светло-синим или… голубым! Это карма – решили тогда оба.       
А ты ведь любишь меня, мальчик, - понял Рэй, заглянув в бездонно-чёрные глаза парня. – Пусть только в эту короткую секунду, но любишь. Ибо любовь - это не клятвы и уверения, а дела. Желание и реализованные возможности порадовать, доставить удовольствие… Пусть это любовь по принуждению… за деньги… но этот миг мой и твой. Ничей больше. Любовь – просто сила, она не может быть сама по себе тёмной или светлой, дурной или благой – всё зависит от конкретного орудия этой силы…        
И тут же все мысли и воспоминания стёрла сладкая судорога, смявшая тело от затылка до копчика, когда подрагивающий, горячий кончик языка Рауля протиснулся внутрь…       
Руки золотистых «длинноволосых ахейцев» не знали отдыха – гладили, пальцы играли на каждой мышце, будто на струнах и клавишах, языки слизывали пот с подмышек, бёдер, колен Рэя. Друг друга они тоже не забывали и не пропускали, что шло на пользу всем. Ласки делали своё благое дело: член уже не был безобразно вялым, кровь прилила, обозначив вены, но бывший штурман знал: это – рекордное достижение искалеченного тела. Большего не добьётся и целая стая лисов. Они и так достигли многого - испарения разгорячённых, томящихся жаждой любви молодых тел опьяняли почище веселящего газа. Но насмешка во взгляде де Виля пробилась сквозь этот сладкий туман. Он, что же, думает, я не смогу? – удивился Рэй, услышав его приказ Раулю. Без обиды, просто удивился. – Думает, я побрезгую и не сделаю всего, что нужно, для человека, рискнувшего собой ради меня? Ради человека, который бился сейчас над моей задницей так, словно там запрятан какой-нибудь дурацкий источник бессмертия?
Насмешка де Виля не уколола Буси, она просто канула в спокойствие ответного взгляда – тёмного, глубокого и безмятежного, как вода лесного озера. Разве можно уколоть или ранить воду?

Отредактировано Буси (2010-01-22 21:28:10)

71

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Рауль Ренье (2010-01-23 19:06:23)

72

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

73

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Буси (2010-02-09 18:20:28)

74

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

75

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

76

Когда Рауль сдвинул кожицу крайней плоти и обнажил розовую головку члена у самого лица Рэя и коснулся ею губ мужчины, у того перед глазами пронеслось воспоминание, не менее яркое, чем видение нерождённых сыновей.
…Он забежал в дом с улицы, разгорячённый долгим днём летних каникул. Проскочил тёмную после солнечного света кухню, вбежал в родительскую спальню, хранимую от послеполуденной жары прозрачным, уютнейшим туманцем тюлевых занавесок и подлетел к трюмо, стоящему в изголовье двуспальной кровати. Друзья послали Рэй-тяна по крайне важному делу: найти шпильку, чтобы открыть старый замок заброшенного дома, где, по слухам, пошаливали домовые.
Легко скользнув по пазам, верхний ящик подзеркального столика выдвинулся с мягким стуком, где хранилась всякая мелкая дребедень, и взгляду отражавшегося в зеркале темноглазого мальчика открылись многолетние залежи хлама или сокровищ – как посмотреть. Стопки давным-давно оплаченных счетов и квитанций, забитые ненужной и ценной информацией потрёпанные записные книжки, его табель с отличными отметками за второй класс, клочки блокнотных страничек, скрепки, канцелярские кнопки, мелкие монеты, папина медаль в лаково-красном футляре, бабушкины броши с висюльками и эмалевыми вставками, заколки из серебристой проволоки с фальшивыми камушками…
И ещё один предмет. Маленький, размером с крупную конфету, параллелепипед со скруглёнными углами, тёмно-вишнёвый, полупрозрачный, рассеченный поперёк глубокой бороздкой примерно на треть от нижней грани. Он сам лёг в любопытную ладонь парнишки так удобно, будто был сделан специально для этого. Бороздка отсвечивала золотом, и Рэй понял, что верхняя, более длинная часть параллелепипеда – это крышка, и она снимается… приятно-туго снимается, являя вделанный в нижнюю часть цилиндрик, идеально гладкий матово-блестящий золотой патрон. А внутри него… в фарфорово-белом тоннельчике с кровавыми прожилками что-то мягко краснело… и пахло. Мальчик, почти не понимая, что делает, сунул мизинец в патрончик, но достал до маслянистого вещества только царапнувшим ногтем, и тут же выдернул жадно засосанный узкой глубиной палец.         
От этого квадратное донце тубуса, оказавшееся подвижным, провернулось в ладони, и из патрона, вращаясь, высунулся приторно пахнущий и маслянисто поблёскивающий стержень карминно-красной помады. Форма его кончика заворожила маленького Восьмого. Она была не менее совершенна, чем у золочёного цилиндра, но в отличие от его бездушной металлической отшлифованности, сгусток помады казался живым, он был заглажен сотнями прикосновений тёплых маминых губ.
И… так захотелось прикоснуться к нему своими!.. Уже завершая встречное движение, Рэй испуганно отстранился от мягко очерченного, округлого конуса, отдёрнул не руку даже, а лицо: это нельзя! Он же мальчик, мужчина, а они так не делают! Это стыдно! Честное слово, он даже попытался крутнуть нижнюю часть пенальчика, судорожно зажатую во вмиг вспотевшей ладошке, вернуть эту искушающую головку в безопасную глубину её попачканной цилиндрической норки и, надев крышку, со странным облегчением положить маленький тубус на место… - или только подумал об этом? Видимо, кудрявый падший ангел Азазель, тот самый, что научил людей прихорашиваться, в тот момент незримо стоял за левым плечом мальчика, потому что пьянящий правильной формой и запахом сгусток помады оказался не только не спрятан и не закрыт, но и бесстыдно вывернут до упора, чтобы, подрагивая в неуверенной детской руке, оказаться у приоткрытых невинных губ, чтоб провести по верхней, незнакомо и волнующе стягивая её, а секундой позже – и по припухшей нижней, оставляя на них душноватый запах и странный вкус…     
Всё это, не воспоминание даже, а вновь прожитое реальное чувственное переживание заняло период одного вдоха-выдоха, смытое новым движением руки господина де Виля. 
На миг Скиннеру почудилось, что кроме них двоих здесь вообще ничего никого больше нет. Комната… невольники… всё это лишь виртуальный морок, наведённый на пустые, тёмно-зелёные экраны стен. Даже Рауль, цель и причина происходящего, превратился в одну из раскрашенных фигур на гобелене.
Не отливая чувства в мысли, а мыслей в слова, Рэй благословлял брата, открывшего для него это наслаждение, природу, всё-таки вернувшую хотя бы чувствительность, себя, за то что не огласился на операцию, которая отобрала бы её вместе с болью, и, конечно, того, кто разбудил его чувственность в полной мере... поднёс огонь к фитилю и теперь терпеливо вёл искру по бигфордову шнуру, дожидаясь взрыва. Случайно ли, звериным ли чутьём великого Мастера де Виль повторил все самые травмирующие и горестные условия из прошлого Скиннера, алхимическим волшебством превращая мертвенное, ненавистно-правильное «так надо» в живое, искреннее и грешное «так хочется». Восьмой был лишён малейшей свободы движений, выставлен на всеобщее обозрение, не в силах прикрыться, совсем как тогда, во время гипсового плена… в той же самой позе, но… вместо холода, резкого освещения и кафеля палат-процедурных-операционных здесь и сейчас были тугой жар камина, мягкие складки тёмных гобеленов с бликами живого пламени. Вместо равнодушной стали и пластмассы инструментов, вместо затянутых в латекс перчаток пальцев медработника, – горячие, требовательные руки опытного любовника.
И было больно. И безумно хорошо. Боль и удовольствие смешивались и сплетались прихотливо и причудливо, будто узоры в слоях булата, становились обоюдоострым клинком, пронзающим лоно. Но когда этот клинок вышел, захотелось завыть от расплющившей всё существо пустоты, которую порвал глубокий голос де Виля:
-Вы хотите, чтобы я продолжил, господин Скиннер? Скажите, если хотите, чтобы я продолжил ласкать Вас пальцами.
Он спросил меня как равного, как равный я и отвечу. Ибо нет сейчас между нами никаких придуманных людьми различий, - внезапно и ясно понял Рэй.
Он чувствовал определённо и безошибочно: не было здесь и сейчас отличий ни возрастных, ни социальных, ни имущественных. Всё это облетело жухло-серыми, омертвевшими хлопьями, полопавшись под напором природной, изначальной, божественной сути. Нет сейчас ни знатного, ни простолюдина, ни богатого, ни бедного, ни здорового, ни калеки. Нет ни старшего, ни младшего, даже искушённого и неопытного не было, ученика и учителя. Есть только жаждущий и тот, кто способен утолить эту первобытную, то есть бывшую прежде всего на свете, жажду. Причём и Герман, и Рэймонд – каждый из них – воплощали сейчас обе этих ипостаси одновременно.
Идеальный, неисчерпаемый, бесконечный инь-ян…       
- Я хочу этого, - открывая подозрительно повлажневшие глаза, ответил бывший штурман хрипло и тихо, но очень внятно. – Я хочу, чтобы Вы продолжали, месье де Виль.   

Отредактировано Буси (2010-03-04 16:35:08)

77

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Рауль Ренье (2010-02-24 19:25:52)

78

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

79

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Буси (2010-03-18 16:44:55)

80

Красота кошачьих  более всего проявляется в гибкой грации и ласковой нежности, а волчьих – в быстроте и четкости движений. Это сейчас словно иллюстрировали четверо невольников. Рыжие  братья казались теперь похожими даже не на лисов, а на молодых ягуаров, а «маугли» оказался типичной пантерой. И вот эти трое «котов» были полной противоположностью замершему над лежащим мужчиной «волчонку».
Возбужденный лаской дьявола и теплым дыханием, исходящим от губ Скиннера, все больше напрягался, сочась смазкой, словно спелый плод – соком, требуя внимания к себе, требуя скорой разрядки.  И все же отчего-то парень не торопился, заставляя себя сдержаться. Он не желал насилия по отношению  к писателю. А тот тоже медлил, то ли не решаясь, то ли просто отдавшись во власть своих ощущений.
Слова хозяина комнаты обожгли Рауля как плетью, заставив спину вновь окаменеть, а губы – упрямо сжаться.
Нет уж. Если меня сюда и притащили почти что силой, то остался я тут по своему желанию – помочь Скиннеру. И уйду уж точно не по Вашему приказу, мсье дьявол.
Ренье медленно перевел дыхание и вопросительно посмотрел в глаза лежащему мужчине, пытаясь понять – отчего тот медлит? И получил ответ. На какой-то миг дыхание перехватило – единственный человек, с которым ему не было бы неприятно, противно… Этот человек отказался. Словно злая насмешка судьбы. Ну… навязываться он не станет. Но и ждать – пока его вытурят, как ненужного щенка, Ренье не собирался. Он хотел сохранить свое человеческое достоинство, которое из него безрезультатно выбивали все три года пребывания в Вертепе и которое чуть было не уничтожил дэ Виль.
Парень прикусил губу чуть ли не до крови, глубоко вздохнул, стараясь успокоить то возбуждение, которое уже охватывало его сознание и тело, пусть даже помимо его воли.  И, гибко и аккуратно поднявшись с коленей, уже через пару минут он оказался стоящим на каменном полу. Одевался не слишком медленно, но и не слишком торопливо, чтобы нельзя было счесть его движения за желание поскорее убраться.
Рауль старался не думать о том – что именно может сделать со связанным Скиннером хозяин комнаты. Писатель ведь сам говорил, что знает – на что идет. Между бровей Ренье пролегла тревожная хмурая морщинка.
«Ладно. Время до позднего вечера еще есть… Максимум – до завтрашнего утра, если вдруг дьявол «расщедрится» на то, чтобы предоставить отдых Скиннеру тут. По крайней мере – я теперь знаю точно – где искать писателя. Что-нибудь придумаю.»
Короткий, но внимательный взгляд на Скиннера. Никаких глупых и ненужных: «Держитесь», «Я буду Вас ждать» - все это ни к чему. Просто взгляд – глаза в глаза, душа в душу.
Затем Рауль так же пристально, но с совершенно другим выражением посмотрел на дэ Виля.
- Прошу прощения, но я вынужден покинуть эту комнату. У нас с Вами совершенно различные понятия об отношениях к людям, мсье. Если Вы захотите позже продолжить дискуссию СО МНОЙ ЛИЧНО, - он намеренно выделил эти слова тоном,  - то я не откажусь.
Короткий кивок – не покорный,  но и не чересчур дерзкий, и парень направился к двери. То, что его, наверняка при выходе ожидал Вилли, которых попытается отыграться за унижение, было не важно.  Важным было то, что он сейчас ощущал внутри себя и что оставлял в этой комнате. Рауль не проиграл – он уходил сам, а не был выброшен за дверь; но и не выиграл – он не помог Скиннеру. И это было куда более тяжело, чем, если бы он прошел самую жестокую «сессию». Внутри все тряслось от ярости на дьявола, но говорить ничего он не стал. Опять же - ни к чему сейчас было ухудшать положение Скиннера, как бы не поступил сам писатель.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Карт-бланш