Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Комнаты Стефана Обера


Комнаты Стефана Обера

Сообщений 1 страница 20 из 26

1

Апартаменты соответствовали скромным запросам творческой личности. Всего три комнаты с балконом на западную сторону, чтобы можно было любоваться закатом. На балконе, оформленном в виде веранды, плетеные стол и несколько кресел. В самом деле, что может быть лучше темных прутьев, нагретых солнцем?
Одна комната, с окном во всю стену, пустая. Лишь на полу упругое покрытие. По правде говоря, именно она и была единственно постоянным требованием Обера везде, где бы тот ни останавливался. Художник не любил постоянства в чужом интерьере.
Вторая комната - гостиная в классическом стиле. Добротная мебель, мягкие кресла, столик, бюро, бар. Благородная древесина, шелк, кожа, бархат. И большой камин с противоположной от окна стороны. Единство стиля нарушали лишь тростниковые рулонные шторы - Стефану нравилось, как свет ложится мелкими полосками на все в комнате, словно, перечеркивая, разрезая на полосы. Интерпретациям несть числа.
Третья - спальня. Контрастируя с разнообразием материалов и красок гостиной здесь едва ли не аскетизм. Всего лишь дубовая кровать, темный паркет, тяжелые шторы на окнах, комод пара стульев, кресло и телевизор на стене. Бело-серая гамма.
Каждую комнату можно запереть на ключ. Ванная выполнена с точно такой же непритязательностью, как и остальные апартаменты. Античные мотивы узоров на стенах, просторная ванна, где может поместиться трое, от силы четверо - не больше. Плетеные циновки на полу.

2

Сейчас спальня, как и дверь в собственно комнаты Обера, заперта. Стефан спит, вытянувшись на кровати. Спит прямо в одежде, скинув лишь ботинки.
Это были хлопотные сутки. Выставка сюрреалистической графики, презентация в галерее, продолжение презентации в особняке у одного из приятелей. А  дальше все еще быстрее: рекомендация - наведение справок - путешествие - снова наведение справок. Это оказался пожалуй что идеальный типаж. Абрис лица, разрез глаз, форма носа и пластика движений - все вписывалось именно в образ. Конечно, совершенно идеальным не может быть ничто. А потому можно вполне простить небольшой изъян в изгибе губ и манере наклонять голову.
Учитывая бешеный ритм последних дней, известие о том, что мсье Оберу все же придется немного подождать, было воспринято едва ли не с радостью. Работа хорошо идет лишь при свежем восприятии.
А пока Обер дремал, раскинувшись на кровати. Воспоминания предшествующих суток выплясывали некий данс макабр в его сознании, отчего спящий иногда беспокойно ворочался.

3

Проснувшись, как от толчка, Стефан сел на кровати. Сжал виски руками - голова болела немилосердно. Посидев так с минуту - за это время боль начала медленно отступать, Обер поднялся и пошел в комнату, где находился бар. Налил себе немного коньяку и одним глотком выпил. А после повернулся и долго смотрел на зашторенное окно, как будто бы видел там нечто, недоступное обычному глазу.
Потом выдохнул резко, словно отметая какие бы то ни было образы, переоделся - темные свободные штаны и рубашка, - обулся и вышел в коридор.

>>Каминная зала>>

Отредактировано Стефан Обер (2009-11-06 00:47:34)

4

ООС: по прошествии времени.

… Порвалась дней связующая нить.
Фраза лениво вертелась в голове точная в своей метафоричности, а также красивая, некогда притягательная, а ныне порядком заезженная - как и сама суть порока как такового, средоточием которого, в числе прочих, был этот особняк.
Обер не вспоминал о прошлом, не думал о будущем - напротив, он приложил максимум усилий, чтобы освободиться от течения времени. А забавы, устроенные гостями особняка, в этом помогли. За прошедшие… минуты? часы? дни?.. организм очистился от наркотика, восприятие утратило обманчивую кристальную четкость, потеряло фокусировку. Обер утратил ощущение сакральности, таинства, которое возникло там, в каминной зале. Что было более чем замечательно.
Теперь мысли текли лениво и вальяжно, словно волны в полуденный штиль, едва-едва набегающие на берег. Именно такая вальяжность в итоге помогала выкристаллизоваться образу.
Теперь Стефан думал преимущественно об обезьяне. Совершенно особенной обезьяне.
Он прошел в комнату, где находил бар, поставил на низкий столик бутылку кьянти. Посмотрел в плотно - так, чтобы нельзя было понять: день сейчас или ночь, - завешенное окно. На плотное переплетение ткани. Бутылка хорошо бы смотрелась в плетеной корзине. А вместо бокалов - глиняные кружки. Но не сейчас.
Обер вышел в соседнюю комнату, критически ее оглядел, оценивая приготовления, и плотно прикрыл дверь туда, вернувшись обратно - не стоит отвлекаться раньше времени. Сейчас ему нужна совсем иная картина.
Он сел в кресло и вперил взгляд в бутылку, в огонек свечи, мерцающий сквозь толщу вина - тот самый оттенок. Стефан смотрел на то, как чуть подрагивает пламя и освобождал восприятие от всего, что успел нанести прилив предыдущих событий. Лица - старые, молодые, уставшие раньше срока и полные энергии не ко времени. Глаза - испуганные, пресыщенные, пустые, апатичные, подернутые дымкой похоти. Губы - полураскрытые призывно, кривящиеся презрительно, усмехающиеся открыто, улыбающиеся механически. Жесты - пренебрежительные, страстные, ленивые, равнодушные, исполненные профессионализма. Пластика - гибкая, ломаная, грузная, исходящая вальяжностью. Вереница, словно костюмированное шествие во время карнавала, прошла, оставляя чистый лист.
Теперь он ждал, когда сформируется совершенно особенный образ. Благословенный в своей извращенности.
Ждал.

5

Нельзя изменить природному дару. Нельзя превратиться в марионетку, если ты сам умеешь разыгрывать представления, как хороший актёр, влекущий игрушку на сцену, чтобы зрители взревели от неистового экстаза, глядя в тёмные бусины пришитых глаз, источающие ядовитое сияние порока. Ломкая улыбка и непроизвольная пластичность в движениях, освобождённая игра самим собой, недоумение в чернильных  точках расширяющихся зрачков. Куда я иду? Фиксация на деталях, таких как контуры узоров на кричащей ткани обивки низких диванчиков и дубовых, гладких ножках этажерок, пыльных разводах в нишах между креслами и саднящий скрип лестнице под тяжёлыми ботинками охраны.
Ну конечно, кто же отпустит одного бродить по Замку. Джордан шёл чуть позади рослого крепыша и едва заметно морщился от запаха его одеколона. Между лопатками зудело от взгляда его коллеги. Уёбки.
Хотелось думать о разной чепухе, но чем ближе подходили к комнате гостя. На кольнувшем слове «заказавшем» тебя госте, молодой человек вспыхнул и больно прикусил губу, чувствуя, как вздыблевается шерсть внутреннего зверя. Добрые уроки смирили гордыню или просто прошлись по почкам Джордан не очень понимал, он пытался найти разумное объяснение тому, что происходит? и удары гулко бьющегося сердца по-прежнему были не более безумные, чем он бы только, что пробежал стометровку. Губы невольно тронула улыбка. Аххаха, соврал себе, очень красиво.
Тряхнул головой, отгоняя глупую истеричную агрессию и насмешливость. Вперил взгляд в тяжёлую дверь и сделал глубокий вздох, как пловец перед прыжком. Мягко переступил через порог. Тускло огрызнулся на приказ остановиться. Остановился как миленький, но лишь когда сделал лишние пару шагов. Так, для поддержания боевого духа в охранниках. Пытался сдерживать дыхание, но от этого лишь бурно заходила ходуном грудь, пытался сохранить бесстрастное выражение лица, но вместо этого только жарче вспыхнули скулы, и тяжелее стал потемневший взгляд.
Пружина бешенства полоснула поджарый живот и дразнящим рельефным кольцом прошлась по хребту, ягодицами и ногам, ощущение было, словно остался голым перед той самой толпой и безудержное желание прикрыться, едва не насмешило своей кошмарной глупостью. Следовало зажаться, превратиться к изваяние, ссутулиться, и смиренно пасть к ногам очередного прихотливого ублюдка, но природный норов… вот засранец – близнец природного дара.  Вместо смиренного и волнующегося щенка, Джордан выглядел сейчас надменно выпрямившимся мерзавцев с упрямым вызовом в карих глазах. В углах губ застыла усмешка. В позе раскованная грация вальяжного туриста, пялящегося на воркующих голубей на анфиладе готического храма. Мандраж от которого напряглись мышцы плеч и шеи просто от неудобной подушки. Снова глубокий вздох и невольный глоток слюны, в попытке смочить пересохшую глотку.

6

Ему было все равно, кем когда-то был невольник, которого должны ему привести. Что с ним случилось, какая жизненная кривая привела в это особое место, как он дошел до такой жизни, каким образом думает выживать - то, что для невольников здесь речь идет именно о выживании, Обер знал прекрасно, - или же зарабатывать что-то подобное бонусам. Несколько интересовали его опыт и профессионализм. С профессионалами было работать легко и приятно, но те слишком хорошо знали, что именно нужно клиенту. Обер, появившись в особняке, потребовал новичка.

Дверь с мягким стуком закрылась. Огонек свечи дрогнул. Блики в винной глубине метнулись. Клиент моргнул.
Обер поднялся, сам понимая, как сейчас выглядит со стороны. Чересчур внимательный взгляд. Чересчур поспешное движение. Чересчур сильный порыв податься вперед, приблизиться, рассмотреть. Как если бы предоставленный на это время невольник был долгожданным приобретением, за которое отдал столь немало.
Хотя почему «если бы»? Стефан заплатил и впрямь не слишком малую сумму, чтобы стать здешним клиентом.
- Садись.
Нарочито медленное и нарочито спокойное, едва ли не с толикой важности движение. И опять же - словно в стремлении показать: я тут хозяин и я пока еще добр. Слишком много нарочитости.
- Назовись и налей нам вина.
Не то чтобы его действительно интересовало имя, но играть следовало по тем правилам, которые он задал себе сам. Слово. Одно из многих, оно должно было быть произнесено. Ложное наименование, скорее всего даже не одно из тех, что считаются истинными.
Он отошел вглубь комнаты, чтобы рассмотреть как следует то, как будет двигаться невольник. В комнате наряду с тишиной, притаившейся в углах, повисла пауза. Клиент все так же жадно рассматривал приобретение.
Взгляд откровенно оценивающий и масляный, окатывал невольника с ног до головы - целиком. Не скрывающий предвкушения.
Думая о фреске, он прежде всего и больше всего думал о дьяволе. Именно так - обыденно и близко, более как о сущности, нежели как о ком-то - то ли вечном бунтаре, то ли вечном пораженце, то ли вечном альтернативном хозяине. Чаще всего он думал о том, какими все же должны быть глаза дьявола. Желтые, с вертикальными зрачками? Переливающиеся изумрудной или болотистой зеленью, манящие искушением и безумием? Преисполненные черноты, за которой ничего нет, разве бездна, преисполненная холодного отчаянного безмолвия? Когда-то он перебирал варианты. Когда-то давно, прежде чем остановиться не единственно верном.
Он уселся обратно в кресло, неспешно поглаживая подлокотник, скользя ладонью по полированному дереву так, как если бы ласкал кого-то. Посмотрел пристальней на ворот футболки невольника. Покривился недовольно - вот эта деталь «костюма» была совершенно лишней.
- Сними ее, - указал на футболку. - Здесь она неуместна.
И прикрыл глаза, показывая, что готов насладиться тем зрелищем, которое будет ему предложено.

7

Навстречу выступил человек. Он словно перешагнул собственную тень и свет выхватил фигуру мужчины, обведя контур черт, словно невидимый архитектор высек из камня образ. От густой ауры ощущения «клиента» Джордан едва не дёрнулся, но лишь чуть выше вздёрнул подбородок, поднимая голову и прямо глядя в глаза. Покупающий взгляд мужчины был понятен без лишних слов, и оставалось только усилием воли заставить себя не катать желваки на пылающих скулах. Так смотрят на играющих в вольере тигров, выбирая того, чья шкура сияет жарче и будет лучше смотреть под ногами у любимого кресла. Так раздевают наложницу в переполненном вонью восточных благовония серале. Медленно и по-хозяйски, задевая пластиной ногтя набухший бутон соска. Так погружаются в опьяняющее горнило опиумного дурмана, когтями сдирая кожу и пачкаясь кровью, выбивающейся из – под ноющих борозд.
Дыхание сорвалось. Бесноватый белок глазного яблока и уколом неприветливый взгляд. Молодой человек выдыхает и делает плавный шаг в дрожащую полосу света. Бесстыжая пластика продажной девки или сдержанная настороженность притаившегося хищника. Позволяя себя рассматривать, глаз не спускал с покупателя, словно, это было особое условие, которое хотелось выполнить, прежде, чем постигнуть всё безнадёжную издёвку ситуации.
А в мыслях, как купюры суют в нитки – стринги, заставляя продаваться на арене человеческой извращённости.
Сел, как кратко приказали. Приказали? Попросили? Штришок не крупнее зёрнышка чёрного перца, но тоном заставил молча опуститься в кресло. Немного отпустило напряжение, и в надёжных лапах подлокотников стало чуть спокойнее. Размытые черты мужчины обрели ясность. Прежний пачкающий откровенностью взгляд, от которого на холке шерсть дыбом. И что-то в нём полубезумное, словно рассматривает не только под одеждой, но и под кожей, мысленно сочиняя симфонию о сердечной мышце и узорах сплетённых нервов – тощих полозах, задеваемых, чтобы марионетка дёргалась. В густом взгляде карих глаз капля недоверчивой неприязни.
А во время паузы слышно как сходит  с ума сердце, отдаваясь скачками по рёбрам и сдерживаемое дыхание, хриплым скерцо саднящим лёгкие. Невольная усмешка на старомодное «назовись», и блеснули весельем глаза. Внезапно захотелось напортачить и сказать в тон какую-нибудь несусветную глупость. Рубин вина в бокалах сверкнул кровавым коктейлем. Легонько звякнуло стекло о стекло, и дразнящий аромат наполнил полумрак. Запнулся лишь на долю секунды:
-Себастьян.
Голос не дрогнул. Улыбка скользнула неуловимо. Зачем соврал не смог бы ответить и под пытками. Колотящийся образ под цвет вина и убранство комнаты, приглушённое ворчание ветра за окном, пугающая вульгарность действительности, от которой некуда было деться. Джордану в голову не пришло бы сейчас говорить правду, ему хотелось лгать во всём, скрыться, сбежать как трусу от собственного иррационального страха, и упрямое нежелание оставаться собой брало вверх над здравым смыслом. Бесило, что его рассматривали. Бесило, как мужчина провёл пальцами по подлокотнику, и от этого жеста засосало под ложечкой. Следовало быть дураком, чтобы не понять признаки жирной похоти. Бесило, что подчинение входило в программу, как божественный замысел. Чуть дрогнули ресницы, когда без разговора медленно снял футболку, оставаясь полуобнажённым перед сидящим напротив мужчиной. Воздух гостиной чуть тронул чувственные соски. Огладил гладкую кожу груди. Во взгляде, когда Джордан вновь поднял глаза на клиента по-прежнему стыла неприязнь.

8

Плавность, приглушенность, неспешность. Глубокие тени, насыщенные теплые цвета. Основа сегодняшней сцены. Тишина - дверь, которую, уходя, прикрыл за собой последний охранник, надежно отрезала от внешнего шума.
На мгновение Обер представил всю картину целиком: двое в небольшом круге света. Блики на обнаженной коже и мягкие переливы на складках ткани. Свет - то яркий, насыщенный, то попавший в ловушку тени, вынужденный теряться, растекаться полутонами. И тень. На картине она отсекала бы остальное пространство гостиной сразу же за спинами обоих. Сразу же. За спинами.
Клиент посмотрел за спину невольнику, чуть сощурился и едва заметно улыбнулся. Самому себе. Уж очень удачно легли блики. Хорошо. Обер демонстрировал, что доволен, - расслабленной позой; взглядом, в котором, казалось, похоть уже соседствует с внутренней сосредоточенностью. Ему понравилось имя, которое выбрал невольник. Как понравилось и то, что оно было ложным, как все здесь. Хотя, конечно, кто может знать наверняка…
Некоторое время он молчал, созерцая, ничем не давая понять… Себастьяну, куда же он может деть не вписавшийся в интерьер предмет одежды. А потом, когда пауза почти ощутимо обступила со всех сторон, заговорил.
- Это случилось давно. В некоем городе однажды появился юноша. Никто не помнил, как он попал внутрь, за ворота. Для пешего путника был одет слишком аккуратно и даже щегольски. Никто не знал, откуда именно он появился, никто в городе не был с ним знаком. И поначалу жители города отнеслись к нему с подозрением…
Голос клиента стелился мягко и негромко, вплетаясь в ритм горения свечи. На какое-то время даже создавая иллюзию умиротворения. Рассказывая, Обер прикрыл глаза и со стороны, возможно, напоминал полностью погруженного в себя. Как если бы  и вправду ничего не интересовало, кроме разворачивающейся истории. Как если бы рассказывал ее исключительно для внутреннего слушателя.
- С юношей были двое друзей, и городские власти заподозрили в них еретиков. Никто не мог с точностью сказать - что послужило основой для подозрений, но молодых людей схватили и предали суду. Надо сказать, что обвинения выдвигались один бредовее другого. Сам же юноша все время процесса прилюдно молился. За спасение душ своих друзей. А когда их повели на костер, взял тонкий кинжал и вонзил его в грудь, выражая таким образом глубину своего горя.
Стефан взял паузу, опять позволяя тягучей тишине окутать обоих.  А потом пристально, словно бы ставя отметину, посмотрел на родинку под левым соском невольника - пламя свечи придавало коже в красноватый оттенок.
- Конечно же, - легкий, едва уловимый, как чуть заметная горечь в сладком-сладком какао, привкус иронии, - он выжил. Его выходили монашки, залечили рану целебными травами. А на месте удара кинжалом остался только точечный шрам, который позже потемнел и стал похож на родимое пятно. А потом он покинул стены монастыря и вышел на городские улицы. И встречались ему люди. И все, абсолютно все до единого, восхищались его благочестием. И все любили его. И каждый был рад позаботиться о нем.
И вновь пауза, а клиент смотрит не просто на невольника - на родинку у того на груди. А потом мягкую тишину разрывает такой будничный шелест бумажной обертки и фольги - Стефан подхватил лежащую на краю столика плитку шоколада. Развернул.
Белый.
Отломил. И потянулся через стол.
- Ешь.
Мягкий прищур. Мягкий негромкий голос. Мягкое движение. Блики в зрачках. И теплая приторная плитка, почти касающаяся губ.

Отредактировано Стефан Обер (2010-02-08 22:50:00)

9

Поглаживание взгляда стало неуютным, но Джордан, привыкший, что его часто рассматривали как дорогое украшение стерпел, не позволив себе хотя бы скрестить руки на груди, отсекая таким образом право щекотать глазами обнажённый торс. Неприязнь едва заметно усилилась, когда клиент заговорил. Порой для подспудного раздражения достаточно увидеть перхоть собеседника, и тогда желание отстраниться почти физиологично. Часто отталкивает запах. Иногда неаккуратные зубы. Но голос…Молодой человек не в силах был дать себе отчёт в том, почему его так будоражил именно голос. Мягкая отеческая ворожба тона, которая могла обернуться надломанным приказом или тихое, почти змеиное «дружелюбие» окажется всего – лишь преддверием жгучего укуса, от которого лопнет натянутой тетивой нутро, переполненное жирным ядом.
Почему-то от этих образов на счет сидящего напротив мужчины стало тесно дышать. А ведь он был совсем не уродлив, даже напротив, он был до определённой степени хорош, и в другое время Джо так внутренне не шарахался, попав в фокус чёрных глаз.
Сейчас же хотелось просто привлекать к себе как можно меньше внимания, настораживаясь полумраком и запахом растекающегося воска. Поэтому невольник не пошевелился ни разу, слушая бредовую историю о каком-то юноше, скорее воспринимая её, как экскременты больного рассудка клиента, нежели как волнующую притчу о смысле жизни.
Кольнуло лишь однажды, когда взгляд полоснул словно удар того самого кинжала, и вонзился ровно пониже соска, где кофейным зерном темнело родимое пятно. И тут же в карих глазах появилось упрямое и почти озлобленное выражение, словно успокоенное животное задели мыском ботинка, заставляя среагировать на прикосновение глухим ворчанием.
Не понравилось. Крепкие пальцы чуть стиснули футболку, по прежнему перекинутую через колено. Тонкие ноздри затрепетали. Острее залегла складка у переносицы, словно молодой человек нахмурился, чувствуя, что в патоке обволакивающих слов теряет уверенность в себе и в том, что не попал в жижу галлюциногена, от  которого забивает носоглотку так быстро, что можно поперхнуться собственной блевотиной.
Не нравились рывки в рассказе. Напоминало какофонию.  И многозначительность в непонятных деталях. Мелькали мысли о бельмах на глазах обитателей Дома Скорби. Джордан напрягался рефлекторно, не в силах уцепиться за то, что ему следует опасаться в этой комнате переполненной узорами света, скользящего по впалым нишам гостиной, где причудливо смотрелась какая-то мебель, которую он был не в силах толком рассмотреть. Запах воска и какой-то ещё, быть может, хозяина комнаты, может быть, недавно разлитого вина или краски, кожи, дроблённых орехов, одеколона, испарины. Словно ответом между лопаток медленно потекла тёплая капля пота, тоненьким язычком гадюки мазнула ровную линию заскользившую под пояс брюк. Звоном шелест фольги, словно пилочкой по сонной артерии, откровенное недоумение в прищуренных глазах, ни брать, ни есть шоколад не хотелось. Не хотелось даже касаться его губами, но в приветливом предложении так явственно сквозило: «не смей отказаться», что Джордан лишь красноречиво скривился, когда белая масса дотронулась до губ, почти дёрнулся, так пахнуло сливочным вкусом. Чуть разомкнул резцы и вонзил белоснежные зубы в шоколад, чувствуя, как вязкая сладость наполняет рот, заставляя судорожно сглотнуть. Глаз не спускал с клиента, пока проталкивал языком липкий ком в глотку короткими глотательными движениями:
-А сами?
Мягкая издевка, и отрицательно покачал головой, когда казалось, требовалось откусить ещё ломтик.

10

Свеча догорела до половины. Пламя дрожало, то вырастая, то уменьшаясь, отчего менялся и круг света, заключивший обоих в свои границы. Четко и ясно вырисовывался лишь стол, кресла - два, в которых сидели клиент и невольник, и еще одно, пустое, поставленное - или оставленное - здесь непонятно для кого. Остальная обстановка комнаты - диван, бюро, створки бара - была заботливо укутана густой тенью. Благодаря плотным жалюзи на окнах с улицы не проникало даже отблеска, и единственным источником освещения в комнате оставался живой, трепещущий от дыхания, движений огонек.
Обер смотрел на невольника через пламя и рассказывал, представляя себе костры. Представляя себе кровь, которая хлещет из колотой раны. И взгляд человека, который вонзил себе кинжал в грудь то ли как покаяние, то ли как способ что-то сказать миру. Он поймал выражение глаз Себастьяна, забирая себе, вплавляя в образ - упрямство и мгновенную озлобленность наряду с кажущимся смирением позы.
- Нет.
Кусок плитки вжался в губы невольника, измазывая липким, сливочным, приторно сладким. Клиент надавил сильнее, размазывая шоколад по губам, подбородку - словно в попытке стереть гримасу. Быстро, с силой прочертил по шее, пачкая кожу до ключицы.
- Это твое.
Что именно «твое» для невольника - угощение ли, стилизованная, деланная «забота», полутьма комнаты, негромкий голос клиента, вино, - Стефан не уточнил.  Экономия слов - контрастом в сравнении с предыдущим рассказом. Как если бы лишние слова разрушили пока еще не сформировавшуюся картину. Обер остановился, нависая, и какое-то время изучал взглядом широкую полосу от губ по подбородку Себастьяна.
- Так, - продолжил он рассказ, - окруженный заботой и любовью, юноша шествовал из города в город. Он шел, ненадолго задерживаясь и не оглядываясь.
Рассказ тек все так же плавно, голос клиента звучал негромко. А липкий кусок шоколада, ненадолго замерев в нескольких миллиметрах от испачканной кожи, лег обратно на стол.
- И везде люди встречали его одинаково. Сначала недоверие. Потом притяжение. Потом любовь. Одно и то же - от города к городу. Но однажды он попал в богатый дом, хозяин которого закрыл за спиной странника двери. На ключ.  А потом взял за плечо и заставил оглянуться на пройденный путь, на оставленные города. Где люди начинали лгать на исповеди. Начинали прелюбодействовать с именем господа на устах. Начинали убивать, пытать и насиловать, прикрываясь волей всевышнего.
Обер словно бы сам увлекался тем, что говорил. Он привстал, вперяясь взглядом в того, кто назвал себя Себастьяном, чуть сильнее сжал подлокотник, опираясь на руку.  Речь утратила плавность, становилась то громче, то тише, и вправду звуча почти какофонией. На грани. Как если бы рассказ касался чего-то очень важного, очень близкого, был едва ли не вырван из сердца. А взгляд искал что-то в лице невольника. Упрямо, настойчиво, с надеждой.
- И казалось бы, что такого во всех этих преступлениях? Будто мало их в мире. Будто человечество достойно было называться святым, а тут вот нате вам - неожиданно оскоромилось. Но города, через которые прошел юный странник, поистине горели в пламени набожного греха. Церкви были переполнены. Равно как и притоны с борделями.
Смотрел на губы невольника, еще подернутые сахарно-сливочной пленкой. Изучал линию подбородка, ключиц, то самое родимое пятно под соском. Взгляд метался, словно запертый человек в поисках выхода…
- Странник слушал. Внимал. Впитывал слова обвинения. И склонял голову, признавая, что виноват. В чем - обвинителю виднее, он же читает вердикт. В растлении ли окружающих или же в растлении самого судьи… Вина же неоспорима - хотя и нет ни одного доказательства. И юноша, слушая, лишь скорбел и молился - за спасение души своего судьи.
…чтобы остановиться там, где под левой ключицей виднелась татуировка. И тогда клиент чуть улыбнулся. Едва заметно. Вновь - будто бы самому себе. Нашел. Наконец-то.
- И тогда судья, отчаявшись, не найдя для самого себя другого выхода, решился на последний шаг. Он раскалил докрасна металл и…
Он встал из-за стола, подошел вплотную к Себастьяну. Протянул руку. Стянул пятерней волосы на его затылке, заставляя запрокинуть голову, смотреть на себя.
- Оставил на коже странника клеймо.
И на слове "клеймо" пальцами другой руки жестко ударил Сабастьяна в грудь - как раз по крайним точкам узора татуировки.
- Чтобы знающие отличали его от остальных.
Теперь клиент смотрел откровенно жадно. Ноздри его заметно раздувались, словно бы втягивая запах. Он не просто искал чего-то. Он требовал.

11

Это «нет» жаркой пощечиной, от которой кровь приливает к щекам, и зло кривятся губы, не смеющие выплюнуть инстинктивное желание среагировать так, как привык. Дерзость. И удар в ответ. Но вспотевшая ладонь лишь крепче сжала безвольную футболку, словно вымещая на ней свою непочтительность. Колючий взгляд и бурно вздымающаяся грудь, словно слова, проглоченные вместе со сладкой слюной, саданули по трахеи, и обожгли поддых.
Джордан промолчал, чувствуя как липнет к губам маслянистая плёночка сливочной жижы,  по хребту прошли мурашки, когда поддаваясь нажиму был вынужден слизывать потный глянец белоснежной плитки. Судорогой отвращение. Чуть сильнее откинул голову, но пальцы как щупальцы ската возили по губам и подбородку своим мокрыми присосками с приторным вкусом использованной салфетки. Клякса белым подтёком от угла рта по подбородку, оставляя влажный след. Белёсые разводы, словно по губам прошлись брызнувшим спермой членом.  Осадок по подбородку и грубая полоса к горлу сочащаяся перламутровым блеском смазки.
Карие глаза смотрели с нескрываемой брезгливостью. Пахло шоколадом, отекающей свечой, терпко потом и иллюзией в сознании колотилось ощущение, что в ноздри ударил запах горелого мяса.
Клиент говорил то короткими фразами, словно бросал медяки, заставившие нищего бы броситься ниц к его ногам, то, казалось, впадал в транс и звук его спокойного голоса пугал проникновенностью, свойственной яду змеи.
Джордан дрогнул, едва мужчина приблизил к нему, невыносимо бешено заколотилось сердце. Поднял голову, чтобы смотреть в глаза, зрачки расширились, почти заливая радужку чернотой перезрелой маслины. Дышал неровно и становилось просто душно от того, как близко приблизился клиент. Желваки прокатились по скулам, резцы стиснулись почти до скрипа, хотелось рявкнуть: «Сядь!»
Надменная посадка головы и прямая спина, внутренний оскал и издевательской сочувствие во взгляде, страх, который бисером испарины на лбу и нитями по вискам. Ужас перед огнём дикого зверя. Ужас  перед распятьем самого Сатаны. Ужас мальчишки, наказанного тем, что его оставили в тёмной комнате со всеми своими сопливыми страхами. Воплем в душе почти мольба не прикасаться к тому, что не терзало годами. Угрожающее горловое рычание, сдавленное условиями ставки в этой игре, где Джо просто шлюха. Почему он знал, как воняет горелое мясо, когда ставят клеймо?
Рывок за непослушную гриву волос, и приходиться запрокинуть голову, чувствуя, как болью наливается загривок, и рвутся в спазмами зарубцевавшиеся шрамы, оставленные палкой старика. Взгляд в глаза, где плавится огненный хмель от нарисованного алтаря собственному безумию, мечется пламя всепоглощающей страсти к бесноватости творчества.
Оставил клеймо…
И острый удар пальцами в грудь, словно воткнул кинжал в богохульное лоно Дьявола, пульсом стегнуло кусливой щекоткой в сонную артерию. Это было как приказ, и дикий зверь саданул в ответ, прикрываясь от настойчивого желания выдрать нутро. Карие глаза плеснули жаркой смолой агрессивной гордыни, крепкие пальцы сомкнулись на запястье искусителя, который так мерно лишал безупречности, рывком прочь от себя и толчок в грудь:
-Сядь…

12

Он смотрел, не отрываясь на невольника. Вначале на то, как упираются пальцы в кожу - в точности туда, где проходят линии татуировки. Что там написано? Что-то про Бога. Надо же. Только сейчас рассмотрел. Обер улыбнулся - немного неестественно, будто маскируя что-то. Шумно перевел дыхание. Раскрыл ладонь, прижал к груди Себастьяна, провел едва ли не лаской по коже - до плеча. Грудь ходит ходуном от дыхания - это возмущение, отвращение, отторжение? Обер перебирал все эти эмоции, словно горсть крупных жемчужин. В какой из них изъян?
Взгляд, словно привязанный, перетекал следом за рукой. Вот шея. Голова невольника запрокинута,  под кожей ходит кадык.
Дальше-дальше-дальше. Это как путешествие по одновременно знакомой и неузнаваемой местности.  Молча, он всматривался, будто впитывая всю гамму. Багрянец, охра, немного, совсем чуть-чуть умбры. Вот здесь резкий мазок, чтобы сочувствие вышло именно с оттенком издевки - и никак иначе. Очень ценный нюанс, такое нельзя пропустить.
Удар в грудь. Глухое слово, едва ли не выплюнутое. И молниеносная реакция в ответ.
Обер заломил руку невольника - обычным приемом уличной драки, и рядом не стоявшим с ухватками постельных игрищ. Бокал, из которого до этого пил невольник, полетел на пол, пачкая вином ковер. Обер надавил, наклонил низко над столом. Прижал коленом свободную руку, чтобы не размахивал зря. И задышал почти в самое ухо, продолжая рассказ.
- И когда первая горячая боль прошла, юноша коснулся груди судьи своего и произнес: «Я прощаю тебя».
Пауза. Более сильный рывок, едва ли не выламывающий сустав. Ладонь, давящая на спину. Обер заставлял Себастьяна наклоняться ниже, ниже, одновременно удерживая за руку так, чтобы тот не коснулся щекой или грудью поверхности - не потревожил такую мирную картину: бокал вина, бутылка и свеча на столе. Подрагивающий от движения людей огонек сквозь толщу вина отбрасывал теплые блики на вывернутый локоть. На мгновение Стефану показалось, что линии дорогой древесины столешницы сложились в некий узор. Ураган. Око бури. Око дьявола. Не отрывая взгляда, то этого сочетания и так же крепко удерживая Себастьяна, он продолжил историю:
- Клейменному дали ровно день, чтобы зажил ожог. А потом выкинули на улицу. На растерзание толпе.
Одновременно с этим словом клиент одним движением отшвырнул от себя невольника в сторону стены. Резко, с силой. И в следующий момент в один шаг оказался рядом. Схватил за волосы и втащил рывком в соседнюю комнату. Где не было ни кресел, ни столика, ни свеч, ни вина. Яркая лампа под потолком. Окно, завешенное плотной роллетой. Небольшой угловой шкаф, который поставили здесь совсем недавно. И две металлические петли в стене - к таким иногда крепятся цепи с распоркой для рук. Или для ног - кому как больше нравится.
Обер буквально швырнул Себастьяна на середину комнаты.
- И все те люди, которые раньше любили его, все те, кто изъявлял ему почтение, кто благоговел перед ним - все, увидев клеймо, будто сходили с ума. Толпа набросилась с побоями - они выдирали прекрасные волосы юноши и исцарапывали его нежную кожу.
Проговорив очередную часть истории, клиент открыл шкаф и достал оттуда стек.

13

Реакция рассудка вторична,  и поэтому снова до болезненного стона заломлена рука, и так вывернут сустав, что кажется, рвутся скользкие жилы. Выдох через стиснутые зубы и в потемневших от бешенства глазах вскипел панический страх. Страх перед болью, от которого не могла спасти даже растерзанная гордыня. Поэтому не рванулся от властной руки, слушая как истерично забилась сонная артерия, почти оглушая вкусом крови, которую днями раньше глотал, выпачканный в кровавой пене почти с головы до пят.
Дышал рвано, с трудом, словно стараясь не выдавать, как тяжело даётся смирение. Матовая полоса дрожащего пламени стелилась по столешнице, нагретой от дыхания невольника, и казалось, что оно упругими толчками отдаётся бесчувственным эхом в стеснённой груди.
Голос мужчины шипел над ухом комом смятой бумаги, гонимой ледяным ветром по зимнему тротуару и холодная позёмка снега уже придаёт хрупким листкам раздражающий звон. Стекло приветливо мигнуло отблеском пламени, и Джордан почувствовал, как мурашки ползут по выгнутой дугой спине. Винная капля, словно кровавая точка, исстекающая из порванной резцом клейма раны. Точек много, словно россыпь рябиновых ягод на белом снегу или отполированных  бесчисленными паломниками  булыжниках того города, где прошёл морок. Молодой человек прикрыл глаза, стараясь не видеть забрызганный вином пол. Не слушать, что ему говорили, он был не в силах, и каждое слово входило в сознание как раскалённая игла. Сведённые напряжение мышцы как гладкое дерево, в котором отражается танцующее пламя свечи.
Отяжелевшие от испарины пряди липнут к шее, саднящая боль в вывернутой руке, но вскрикнуть было бы стыдно, и Джордан машинально чувствует, что горечь унижения исполосовала его как чистую кожу первоклассный татуаж. Белоснежные резцы впиваются в нижнюю губу, чтобы не разразиться безумным лающим смехом.
Толпа стала почти физически явной, как пот на висках и в подмышечных впадинах, и невольник впервые задрожал от сводящей с ума галлюцинации. Распахнул глаза, словно выходя из транса, и немой вопрос прилип к пересохшей глотке. Это не моя участь. Не моя…
Он на миг потерял самообладание, вдыхая запах оплавленной свечи, словно сунулся в костёр, где обжигали стальные крючья, чтобы вздёрнуть дьявольское отродье. Это было словно наркотическое опьянение, только чувства обострялись из-за того, что зрение привыкло к полумраку, и фиксация на предметах перестала что-то значить. Ничего. Бред. Страх. Озлобленная мука. Удар спиной о стену словно врезался в жаркие камни, так садануло, и скривился, выпрямляясь почти мгновенно. В угрюмом антраците взгляда читалось упрямство, вперемешку со страхом и Джордан никак не мог скрыть, что напуган внезапной переменой в подступившем, как тошнота, мужчине…
За волосы как  простую портовую блядь, и не посмел же вывернуться, только защипало в носу от боли, дрогнули бархатные ресницы, зажмурился, когда свет ударил в глаза, пошатнулся и едва не грохнулся на колени, когда клиент толкнул. Сердце садануло в поддых и слабость ударила по коленям, едва увидел, что из себя представляет комната. Судорожно сглотнул, и беспомощно вытер вспотевшие ладони о джинсы, не ссутулился только потому, что не мог шевельнуться, застыв, словно змею увидел. Тонкий стек, словно надрез, сочащийся чёрной кровью, и от этого пламенели скулы, словно отхлестали по щекам. Даже  в голову бы не пришло что-то сказать, просто сам шагнул к стене, и привалился к ней, пытаясь расслабиться и придать лицу более порочное выражение и не кусать губы.

14

Какое-то время он смотрел. Взгляд смешивался с секундами и вязко окатывал тело невольника - его фигуру и пластику. Попытку встать определенным образом и рельеф мышц, покрытых сейчас бисером испарины.
- Казалось, толпа - это единое существо…
Чуть поглаживая рукояткой стека ладонь, Обер медленно, шаг за шагом, приближался к невольнику. Шаг вперед и в сторону. Так, словно рассматриваешь экспонат на выставке. Нужно видеть разные ракурсы. Впитать изображение, контуры, тени, оттенки полностью - насладиться произведением искусства. Или же отвергнуть для самого себя.
Последний шаг, и клиент, словно бы удерживаясь сам на грани собственного контроля, сдергивает джинсы с невольника, едва ли не вытряхивая его из одежды. Рука на загривке. Сжимающиеся пальцы. Большой упирается в подбородок, заставляя смотреть в глаза. Лицо клиента оказалось близко, очень близко. Взгляд впивается в зрачки невольника, словно ищет там что-то, пытается нащупать, взять. И нечто, напоминающее жажду, плещется в глубине темных глаз. И - шаг назад. Шумный, длинный выдох как явная попытка вернуть себе едва ли не утраченный контроль.
И вот уже глаза вновь прикрыты, клиент рассматривает невольника с подчеркнутым спокойствием и явной оценкой. И движение, с каким Обер замахнулся, получилось едва ли не текуче-ленивым. Стек взметнулся и хлестко опустился на плечи, грудь, бока, живот Себастьяна, все более и более приближая его к понятию «исполосованный». Обер бил, передергивая, чтобы вспороть кожу, сделать удар максимально видимым, расцветить тело максимально правдоподобно. Удары ложатся методично, так, чтобы создать на коже нужную картину хаотичности.
- Люди бросались на юношу в едином порыве. И вот уже кто-то замахнулся кулаком с зажатым в нем камнем.
Камня в руках Обера не было - эту роль выполнила рукоятка стека. Быстро, без особого замаха, он ударил рукояткой Себастьяна по лицу - выверено, рассекая губу. И сразу же провел этой самой рукояткой по  разбитым губам. И опять рука тяжело легла на загривок. А рукоятка заскользила по нетронутой пока щеке.
- Но внезапно общий шум прорезал чей-то голос. Человек вещал о том, что даже меченому следует отдать последние почести. И что даже в смерти юноша, гость города, имеет право возвыситься. И люди стали обсуждать, как можно возвысить кого-то, столь же прекрасного, сколь и виновного. Кто-то предлагал содрать с его лица кожу и сделать из нее погребальную маску. Кто-то торжественно ослепить. А кто-то предложил короновать перед распятием. И никак не могли прийти к нужному варианту - одному из трех.
Рукоятка стека по мере рассказа словно бы иллюстрировала все эти варианты. Она огибала лоб, виски, скулы невольника, как бы очерчивая контур возможного надреза. Она касалась бровей, едва-едва спускаясь вниз, обозначая место возможного удара. 
- А потому решили предоставить выбор юноше.
Пальцы на загривке сжались сильнее, впиваясь почти до боли. Большой лег на яремную впадину. И погладил тонкую кожу - нежно и бережно, как если бы не было до этого избиения.
- Как ты думаешь, - в голосе клиента искренняя заинтересованность, - что он выбрал? Что ты сам выберешь?
И жесткая хватка не дает уклониться от выбора.

15

Гладкая полоса стека словно взрезает глазное яблоко, и Джордан пятится, влипая в стену, которая  пружиной готова вытолкнуть его на арену. Гулом стучит кровь в висках, напоминая многоголосье толпы, готовой растерзать его. Казалось, что с вином он глотнул какого-то чудовищного галлюциногена, и теперь его трясло от ощущения унизительного непотребства, по клочку пожирающего его способность отвечать за свои желания. Чёрная точка раскачивающейся вершины стека, как грязный отпечаток от жирных разводов запёкшегося на горле шоколадного месива, словно кто-то душил липкой вонью.
Он поджался, напружиниваясь в ожидании неминуемого удара, смотрел, не мигая на приближающегося мужчину, замер, только трепетали тонкие ноздри, да ходуном ходила сверкающая от испарины грудь. Глох от ярости, но словно затравленный хищник с перебитыми лапами не мог выбрать удобного момента для прыжка, выбирая между желанным покоем и острой рогатиной в бок. Инстинкты выламывали его словно костяную марионетку, а разум выпрашивал уступить. Но это «пожалуйста» было таким жалким, что Джордано затрясло. Скулы опалил жар, и он беззвучно зарычал сквозь стиснутые зубы. Капля за каплей влажные дорожки от терпкого пота полосовали гибкое тело, обостряя чувствительность, и почти до щекотки задевали нежную кожу внизу живота. Взгляд ударом кастета, когда клиент с невероятной силой рвёт с него прочь джинсы и трусы, не давая опомниться, просто заставляя переступить эту оболочку, которая уберегала от стыда. Ступни словно обожгла гладкая поверхность пола, а мурашки окатили по хребту и заструились по ягодицам, впиваясь во внутреннюю поверхность бёдер, заставляя отшатнуться. Зрачки словно острые углы угля, такие чёрные и матовые, словно из глаз вот-вот хлынет поток чернильной мошкары. Сердце долбануло в глотке, и болезненная хватка от которой перехватило дыхание, и взгляд в глаза человеку, который методично пытал этой своим безумием.
С первого же укола бездонного взгляда, где плавилась жирная патока удовольствия, Джордан знал, что его высекут, как того самого бредового героя сумасшедшей истории. Знал и дрожал от мысли, что ему надо вытерпеть эту агонизирующею экзекуцию. И то, с какой пугающей одержимостью шагнул к нему клиент, вызывало желание смирить своего внутреннего демона. Глубокий вдох и выдох на вонзившемся в потную шкуру ударе. Больно. Так больно, что защипало в носу от вскипевших в душе злых слёз. Вздох и рвущийся выдох. Снова звук, рассекающий тлеющую густоту душного воздуха, постепенно пропитывающегося запахом разгоряченных тел и крови. Крепкие, жадные до обнажённой кожи длинные стежки – рубцы, исходящие гранатовыми брызгами. Больно до судороги в коленях. Жгучий рубец полоснул по соску и Джордан безвольно застонал сквозь стиснутые зубы. И снова разломанными косточками корсета рвёт кожу чёрный, мокрый от крови, бесконечно длинный коготь стека.
Невольник не прикрывался от ударов, вздрагивал явственно от каждого, и сильнее прижимался к стене, кусая губы от рвущегося крика, который, глотая, терял силы и желание вырвать глотку своему мучителю. Кровь стекала быстрыми ручейками, смешивалась с потом и пачкала пах, бёдра, лодыжки. Молодой человек дышал с хрипом и будто сквозь пелену тумана слушал, что ему говорят. В потемневших от боли глазах лишь упрямая агрессия, когда мужчина ударил рукоятью стека по лицу, намеренно разбивая губы, тёплая кровь наполнила рот так стремительно, что Джордану пришлось сплюнуть. Движение далось с трудом, стало больно шевелиться, и от малейшей неловкости из разорванных полос кожи змеились ленты крови.
Рукоятка прошлась по губам, заставляя вернуть внимание мужчине, и в трепете боли после прекращения порки, невольник чувствовал какое-то торжество оттого, что его терзали, словно самого Сатану и, вонзающиеся колья распятья разрисовывают его плоть предательским узором трусливого подаяния бесчеловечному богу. Это почти глумление. Почти хула. Почти проклятие. А линии судьбы, которые показывал ему стоящий напротив мужчина, вели только к гибели. Засосало под ложечкой от привкуса крови, глоток медленный и, всё же в углах губ растянутые мазки, словно улыбка клоуна. Близкий взгляд в глаза собственной смерти был убийственно безумен, до колючего смеха, до ноющей от стыда промежности, когда казалось, что толпа лапает, прежде, чем распять.
Джордан шумно выдохнул, когда пальцы свинцовым прессом вдавились в загривок, растянул губы в гримасе, похожей на улыбку, когда клиент ласково погладил нежную кожу, вызывая в звере рефлекторное удовольствие. Взгляд в глаза, словно вызов. Выбор пытки, как эйфория, от которой мандраж колотит таким ознобом, что трясутся искусанные губы, и пьянеешь от вседозволенности, выставляя себя на потребу.
Он опускался на колени медленно, дюйм за дюймом, цепляясь за мучительную оттяжку, подставляясь и лихорадочно выискивая в предложенных правилах лазейку. Ему было больно, и он сейчас не скрывал этого. Он просто пытался расслабиться, пачкаясь собственной кровью и беззастенчиво прижимаясь обнажённым телом к коленям мужчины. Изгиб лоснящегося хребта и ладони прижимают член клиента, в чёрных глазах невольника выражение лукавого беса, и он готов был предложить вечное блаженство лишь бы его не лишили права торговаться за свою жизнь.

16

Он смотрел. Проговаривал слова проявляющейся, будто бы обретающей  плоть и кровь, вещественность и душу, истории. Обер говорил, прикасался, ощущал запах, тепло и дрожь тела невольника. Он бил, вспарывая стеком кожу, вызывая к жизни прячущихся в тенях демонов  еще и таким образом.
Дьявол. Обезьяна Бога. Он передразнивает, искажает, отражает, словно в кривом зеркале.
Обер смотрел.
Невольника бросало из реакции в реакцию, из состояния в  состояние. Страх, брезгливость, отторжение, агрессия, почти животное страдание от боли. Окровавленные губы и расцвеченное багряными полосами тело. Пот и кровь, греющая пальцы художника. Стон как закономерная дань.
Опять страх и - вовлеченность. Видно - Себастьян был осязаемо, телесно там, в  этой толпе. И толпа  осязала, ощущала того, над кем проводилась экзекуция.
Стек, описав дугу вокруг лица Себастьяна, уперся тому в подбородок, пока пальцы поглаживали кожу. Заставляя смотреть прямо, в  глаза. Стефан ждал, какой последует выбор, и, когда его не последовало, кивнул совершенно серьезно - не ухмыльнулся, губы не дернулись в улыбке. Теперь рассказываемая уже обоими история правила реальностью в этой комнате. И выбор сделан - воля, жизнь, судьба отданы целиком и полностью в чужое распоряжение. Через отказ.
Вот стек вместо удара просто мазнул по телу рукояткой, когда невольник начал опускаться на колени, пачкая своей кровью одежду клиента. Череда картин - как если бы кому-то вздумалось бы писать анимационный фильм - холст, масло, тысячи холстов, проходящие один за одним, мгновения дробятся - и вот исполосованное тело изгибается медленно, опускается, встает на колени. Демонстрация покорности.
Стефан разрешил встать на колени, протянуть руку,  коснуться ладонями паха, прижать. Позволил попытаться вырваться из дурной реальности. Неспешно облизнул губы. И медленно, точно так же, как двигался Себастьян, словно бы следуя его движениям, запустил руку в его волосы. Плавно сжал кулак, сгребая пряди, задевая ногтями кожу. Потянул, заставляя поднять голову, опять смотреть на себя. И продолжил:
- Но юноша отказался выбирать. Он не стал сопротивляться. Не попытался защититься от тех, кто напал на него. Он лишь шептал опухшими от побоев губами что-то, но никто не мог разобрать - просьбы ли это или молитва. Или же заклинание? Проклятие? Прощение? Слова тонули в  общем гвалте. Пока в толпе не нашелся один человек.
Обер стиснул волосы невольника сильнее и дернул его на себя, заставляя встать. Обхватил за задницу - пошло, бордельным жестом и притиснул к себе, невзирая на то, как пропитывается кровью льняная одежда. Смял ладонью задницу, словно пробуя. И толкнул к стене, надавив ладонью на грудь.
- Он предложил бросить жребий на один из четырех вариантов - последним из которых было изгнание из города, и люди согласились. Они даже перестали бить отмеченного. Тогда тот человек обнял юношу за плечи и держал так, пока решалась его судьба.
Все так же, надавливая на грудь невольника, Обер с нажимом очертил его татуировку - «клеймо». Отстранился немного, охватывая взглядом всю фигуру Себастьяна целиком.
- Но ни один из толпы не согласился доверить судьбу осужденного ни костям, ни картам, ни даже короткой или длинной соломинкам. Ничему, что находится в воле фатума, они не верили больше. И тогда кто-то крикнул: «Пусть тело меченого будет жребием!» И все согласились с этим. И было решено: осужденный коснется себя. И от прикосновения будет зависеть его дальнейшая судьба.

Обер замолчал и отошел на шаг - на расстояние вытянутой руки от шкафа. И огладил легко рукоятку стека.
- Подрочи себе, - четким указанием.

17

Похабная бравада, когда готов отработать путь к отступлению умелым языком, не брезгуя, и не анализируя, что именно предстоит сделать. Это всегда было до тошноты просто и естественно, ведь во вкусе чужой спермы не было ничего унизительного, даже напротив, способность доставить удовольствие уместно разогревала собственное эго, и барское разрешение ласкать себя в ответ, было всё равно, что потрепать по щеке, благодаря за усердие.
Почему нельзя чувствовать это сейчас? Джордан вынырнул из собственных аллюзий, когда клиент в который раз запустил пальцы в густую гриву, дёрнул, заставляя смотреть в глаза снизу в верх. Так хотелось быть бесстыжей шлюхой в этот момент, что в непроницаемой черноте взгляда проскользнуло что-то шалое, безумное и вульгарное. Душное дыхание и тяжёлые жернова побасенки от которой взрывались нервы, когда невольник терял смысл сказанного и снова мучительно пытался разгадать предложенный ребус. От запаха кровавого дождя, оставившего на распоротой коже вычурные письмена, была забита носоглотка, слюна, кажется тоже с привкусом вылизанной металлической пряжки, а колени мелко дрожали, когда мужчины заставил подняться.
Стальной ком жара впился в промежность от ощущения, как притиснули к себе, лапая за задницу, заставляя прижаться, раздражая свежие борозды, оставленные стеком. Бахрома набухла свежей кровью, и рубиновые осколки впились в одежду клиента. Джордана повело от сочной боли и он задрожал, не в силах сопротивляться рукам. Пульсация прожгла сонную артерию, обдала вязкой теплотой затвердевшие соски, и наполнила толчками кровоточащие разрывы на потной шкуре. Хриплый выдох и язык нервной ящерицей слизывает с окровавленных губ капли, цвета алого подбоя.
Удар в грудь, и от сильного удара спиной вскипает бешенство. Толпа истязала своей властью, от которой он не мог увернуться, словно его сковали по рукам и ногам, швырнули к позорному столбу и медленно выдирали сохранившиеся иллюзии о собственной непогрешимости и неприкосновенности.
Ему не хотелось, чтобы мужчина касался его. Передёрнуло снова, едва повёл пальцами по груди. В его взгляде было что-то ядовитое. В сильных пальцах что-то насилующее. Волю. Сознание. Тело. Это сродни крапу, когда от мелких крупинок, осыпавших тело не избавиться, даже сдирая себе кожу. Джордан ненавидел этого человека, и боялся, что не сможет освободиться от его сводящего с ума монотонного голоса, мерно шевелящихся губ, внимания угольно-чёрных глаз, унижающих касаний.
Стучало в висках от отборных слов безумной истории. Пусть тело будет жребием. Пусть тело будет жребием. Пусть тело будет…
Невольно задержал дыхание, когда клиент вновь погладил рукоять стека, страх, что ударят тягучей чернотой в расширившихся зрачках. И словно ушат холодной воды, это «подрочи себе». От саднящего унижения бросило в жар, казалось, что по жилам прошёлся электрический разряд, так дёрнулся, словно только сообразив, что полностью обнажён перед одетым мужчиной, и что тот волен требовать подобного зрелища. Вынуждая не выделываться, а просто выполнять. Взбудораженный поркой, чужой властью, собственной наготой, упрямством, злобой и страхом Джордан чувствовал, что тело среагирует на чувственные прикосновения и это бесило до дури. Лоснящаяся от испарины, смешанная с кармином гладкая кожа, бурное дыхание, злой трепет пользующий залапанное тело.
Выдох через стиснутые зубы, и желваки заходили на скулах. Тварь…Секунды промедления прежде, чем коснулся ладонью горячего члена. Судорожно сглотнул, справляясь с омерзительным ощущением чужого взгляда, но медленно повёл пальцами по стволу, смазывая попавшую после экзекуции кровь. Толпа убивала его, а он хотел выжить и был готов ублажать её, силясь вызвать у неё восторженную рвоту, которой ей следовало захлебнуться.
Привалился к стене, и стал ласкать себя, огладил член от основания до вершины, обхватил его кольцом из пальцев и, начиная с канта уздечки, потом по набухшим кровью жилкам выше, и снова к горячей головке, размазывая выступившую каплю смазки. Заныло внизу живота и, Джордан прикусил губу, чувствуя как не в силах побороть захлестнувшее возбуждение. Маслянистая смегма скользила под пальцами, влажно смазывая кожицу отвердевшего члена, узор из набухших сосудов пульсировал короткими, рваными ударами, отдаваясь щекоткой в сонной артерии. Взгляд, словно вороново крыло, с матовым блеском, и с вызовом:
-Довольно?   
Плевок тона, дёрнулись губы, отбойным молотком сердце в груди. В воздухе густой запах крови и мускуса. Руки опустил вдоль корпуса, не прикрываясь, давая смотреть на бесстыже налившийся член.

18

Отступив еще на шаг, вплотную к шкафу, он смотрел на то, как будоражит себя невольник. На абрисы его тела, на позу - в которой слились одновременно отторжение и демонстрация. Отторжение через демонстрацию себя.
- Довольно, - согласие без сарказма или издевки в ответ на своевольность. Ведь и впрямь было довольно, первооснова образа была завершена. Избитый молодой мужчина - губа расквашена, на шее остались высохшие капли крови, на теле художественно пересекаются линии рубцов, образуя живописную сетку вспыхивавшей некогда боли. И, почти в тон рубцам, торчащий член с  блестящей от влаги головкой.
Открыв шкаф, Обер положил туда стек и достал моток веревок и плотное эластичное кольцо.
Мягко, неслышно ступали по полу ноги в мокасинах. Медленно приближался к Себастьяну художник. Быстрое движение руки - и кольцо сдавило основание члена, не давая спасть эрекции. и вновь монотонный голос, ритмичная речь:
- Как только руки, державшие его разжались, юноша едва не упал, ибо колени его подгибались - он был избит, измучен. Но вместо того чтобы упасть в пыль, он выпрямился, глядя на толпу, и опустил руки.
Кулак, вокруг которого были обмотаны веревки, провел вдоль рук Себастьяна, касаясь грубым капроновым плетением кожи.
- И тут раздался крик: «Жребий выпал! Распять его!» И крик подхватили тысячи глоток.
В тот же момент клиент перехватил запястья невольника и дернул его руки в стороны, как если бы уже распинал.
- Крест нашелся быстро, - губы шевелились почти у самого лица парня. - Его сколотили на скорую руку, из двух оглоблей. А чтобы такое сооружение не развалилось, привязали к дереву за городской стеной. Но крест был и меченый был на нем распят.
С этими словами Обер споро привязал запястья невольника к скобам, которые торчали из стены. Расстояние было ровно таким, чтобы человек мог, повиснув на руках, встать на пол - пусть даже опираясь лишь пальцами ног. Клиент вновь прошелся по комнате, разглядывая привязанную к стене фигуру, подтянул сильнее веревки на одном запястье. И вернулся к шкафу, чтобы достать оттуда высокую зубчатую железную корону, посеребренную у основания. Зубцы были достаточно толстыми, чтобы корона не выглядела жестяной, - довольно тяжелый головной убор. И только когда клиент опять приблизился к невольнику, стало заметно, что в руке он сжимает еще и кинжал с тонким лезвием.
- А потом кто-то засмеялся и предложил короновать меченого как повелителя здешних мест. И шутника поддержали. И водрузили на голову распятому корону. И никто из толпы не мог потом вспомнить, откуда взялась такая регалия.
Еще шаг. И вновь тело почти вжимается в тело. И невольник может кожей чувствовать касания загрубевшей от его же собственной крови ткани. Лицо клиента почти вплотную к лицу невольника.
- И водрузили…- еще раз, почти на грани слышимости, повторил Обер. Его дыхание касалось кожи невольника. Полоснул по лбу Себастьяна - как раз у кромки волос - кинжалом, и сразу же надел ему на голову корону. Посеребренный обод регалии впился в рану, отчего кровь сильнее заструилась по лицу Себастьяна. - И отдавали ему почести.
С этими словами художник отпустил парня, оставив его вот так висеть - коронованным, исполосованным стеком, с точащим по-прежнему членом, с окровавленным, изменившимся едва ли не до неузнаваемости лицом. И вышел из комнаты.
Чтобы вернуться через минуту с профессиональным цифровым фотоаппаратом в руках. Художник не надеялся даже, что сможет в точности сохранить с таким старанием вылепленную картину во всех деталях. И что не упустит чего-либо при написании фрески. А потому он сохранял для себя нужное. Электронные звуки, имитирующие щелчок затвора. Яркий свет вспышки. Быстрое движение, чтобы вытереть пот, выступивший над верхней губой и по вискам.
- …Как если бы все царства земные принадлежали ему.
Наконец проговорил и замер напротив, опустив фотоаппарат и широко расставив ноги, разглядывая раскрытого перед ним. Он воочию видел образ, который хотел воплотить на фреске.

19

Джордан устал. Дыхание разрывало грудную клетку и, казалось, что споры клеток вот-вот потекут розоватой сукровицей, смывая с натянутых мышц торса отпечатки багровых полос стека. Лопатки и ягодицы вдавлены  в раскалённую стену, озлобленная гримаса исказила черты, на мелко трясущихся губах кровавая плёнка. Удушливый запах собственной течки. Пальцы ног впились в пол. Скользкая от пота и крови шкура матовым пурпуром начинки граната в белилах слепящего света. Застывшая биомасса, принимающая форму наброска под рукой творящего безумца.
Это было более явственно, чем наплывшие от порки гематомы, чем брезгливое ощущение от собственного возбуждения, колотящего бурой кровью в члене, чем искусавшая, ванильная боль от крепко выдравшей руки. Невольник не хотел и не мог сопротивляться глубинному, естественному ходу происходящего жертвоприношения. В западне, попав в которую, он оказался заложником собственной гордыни, не было и не могло быть выхода для такого, каким он был всегда. Поэтому приходилось переступать через собственное представление о покаянии, без которого ему бы и в голову не пришло склонить перед кем-то голову. Джордан с мучительным превосходством над собой прежним, играл по правилам мира,  в который был загнан, как тот самый странник, приговорённый толпой к распятию.
Полыхнули скулы, когда мужская рука уверенно обхватила член и наградила его тугим кольцом. Мурашки заскользили по хребту от сдержанного бешенства, это было больно и унизительно быть рабом собственной похоти. Тёплая капля смазки медленно потекла по вершине, не давая противиться инстинкту гона. Сцепил зубы и, впившись острым взглядом  в чадящие глаза клиента, дал стянуть запястья, и вздёрнуть за руки до хруста в сведённых ожиданием суставах. Ломкая поза распятого человека, с натянувшимися до воя жилами, рельефно вылепленной гибкой фигурой и распахнутыми взгляду чреслами. В ушах звон улюлюканья толпы и пробивающие до живого мяса её желания. Распять. Распять. Распять.
Невольник трудно проглотил горький ком слюны, мелко дрожа от болезненного озноба. Полыхали только глаза, словно глазницы забили слюдой, и в отблесках её стыла мёртвая туша пригвождённого колом зверя.
Преследовавший запах железа. Едва взглянул в ту сторону, куда устремился безумец и побелел, как полотно. Задрожал до лязга зубов, прогибаясь  в своих оковах, беспомощно стараясь избежать венца. Пальцы ног зацарапали пол, в упругом рывке прочь столько отчаянного страха, словно видел пропасть. Но мужчина не давал воли, не позволял меряться силой, навязывая свою кровавую мессу мучительной близостью касания. Нежная кожа тёрлась о загрубевшую ткань окровавленного костюма, и Джордан морщился, тряс головой, и отступал перед вздёрнувшей его толпой.
Страх сильнее боли. Тонкое лезвие легче шёлка. Кожа расходится почти, как отрывается лист бумаги, и в слепящую красную прорезь боли с мягким чавканьем входят зубья короны. Щелчками кнута забилось в кадык сердце. Рёбра заныли, так больно вжался в стену. Джордан глухо завыл, роняя голову на грудь, содрогающийся от колотья в висках, с залитым кровавыми слезами лицом. Ноги подкосились от накатившейся слабости и если бы не твердь кандалов, то молодой человек просто рухнул на пол. Всё плыло перед глазами и он почти не воспринимал, как его, бесстыже раскрытого, вымокшего от крови и смегмы, глухо рычащего фотографировали. Изнутри всё сводило от жадного стыда, заливающего щеки жаром, от мягких щелчков фотоаппарата саднило сердце, меркло ощущение реальности, и в вопящем от бешенства сознании, путались картины молочно-белого света  комнаты и сияющих, белых стен той площади, где толпа призвала к покаянию за свою собственную необузданность…

20

Он не торопился. Ни тогда, когда нажимал кнопку фотоаппарата, выбирая наиболее нужные ракурсы, то выставляя приближение, чтобы выхватить ту или иную деталь, то снимая всю картинку целиком. Обера неожиданно захватил сам процесс, он поймал себя на том, что прокручивает в сознании некую мелодию. «Мы  имеем право знать, скажи нам…» О, этот говорит. Он говорит всем своим телом - вот оно, кардинальное отличие Агнца ада.
Вереницы образов прокатывались в сознании, уже очистившемся от физических стимуляторов, но пьяном от нахлынувшей волны вдохновения. Образ на мгновение наложился на реальность, сливаясь с исполосованным привязанным к стене телом воедино.
Пытаясь удержать это ощущение, Обер, медленно, словно боясь спугнуть некую очень экзотическую птицу, положил фотоаппарат в шкаф. Забрав оттуда взамен небольшой пакетик. И замер, рассматривая. Фотографии, конечно, будут великолепным подспорьем в работе, но если он не впитает всю картину до остатка, если не вберет в себя каждый нюанс возникшего внезапно ощущения - и деньги, и время будут потрачены зря.
Словно протягивая руку той самой птице, приглашая усесться, погостить, попробовать предложенные зерна, он тихо, размеренно продолжил историю, которая должна бы подойти к завершению.
- Толпа безумствовала. Люди срывали с себя одежды, протягивали руки, ликовали и рыдали одновременно. А потом на город опустилась тьма. В ней не было ничего необычного или мистического - просто сумерки буднично открыли двери ночи, попутно удивляясь царящему переполоху. Рядом с крестом зажгли факелы. Кто-то танцевал. Кто-то пел. Кто-то изливал свою похоть на стоящего рядом и принимал чужое желание. Казалось, ночь закрутила огненным колесом души тех, кто принял участие в то ли казни, то ли оргии. А наутро жители города проснулись в своих домах.
Стефан помолчал немного, наклонил голову и, не торопясь, расстегнул рубашку. Не снимая ее, он приблизился к все еще распятому невольнику. Одним движением сбросил с него корону - как отслуживший свое реквизит -  и очень буднично развязал веревки, освобождая запястья. Перехватил его руки, разворачивая лицом к стене. И невольник мог слышать частое дыхание клиента.
- Их тела были отдохнувшими, разум свежим, а улицы города чистыми. Ничего, сколько-нибудь напоминавшего совершенное, не было и под городскими стенами.
Он заставил невольника поднять руки над головой и локтем прижал его запястья к стене. Расстегнул собственные штаны, неторопливо вышел из упавшей к ногам ткани. Задел украшенное следами стека тело вставшим членом.
- Но если присмотреться внимательнее, на некоем дереве можно было найти небольшие дырочки - словно бы от гвоздей. Хотя кто знает, что именно приколачивали к стволу.
Он тяжело огладил спину невольника, демонстрируя его самому себе.
- Хотя в самые  короткие и жаркие ночи жителям города не давали покоя видения огненного хоровода, который, казалось, не оканчивается до сих пор. А потому они старались провести эти ночи без сна. Так и зародился местный карнавал.
Последнюю фразу художник произнес с негромким смешком, а потом, без перехода бросил:
- Задницу отставь сильнее. Прогнись.
И дернул бедро невольника на себя.
А потом разорвал, помогая себе зубами, прихваченный из шкафа пакетик со смазкой, выдавил гель на пальцы, отбросил упаковку и, потратив с полминуты на растяжку, вставил Себастьяну сразу на всю длину. Запрокинул голову, выдохнул шумно и довольно, сжимая сильнее бедро. Кольцо на члене невольника он словно бы игнорировал.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Комнаты Стефана Обера