Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Охота за тенью


Охота за тенью

Сообщений 1 страница 20 из 25

1

Поначалу, как это всегда бывает на грани яви и сна, образы мелькали неопределенной, сбивчивой и бестолковой каруселью. Иллюстрации из академических изданий на библейскую тематику. Изогнутые, ломкие силуэты героев картин Леграмона - любителя «тростниковой фигуры в тростниках», как обозвал его стиль один острослов. Белая маска, которая, казалось существовала отдельно от тела, затянутого в черные драпировки - шелк и бархат, бархат и шелк. Маска… Ах, да. Софи просто слишком перебарщивает с косметикой, в результате получается выбеленный лик с едва ли не черными провалами глаз и ярко-красной щелью рта. Она сама - воплощение альтернативного искусства.
Серый шлейф Бриссака. Феерический человек. Травести с подросткового возраста, он умудрился сохранить свежесть восприятия самого себя даже к пятидесяти. Матовый пепельно-серый шлейф струится по полу, создавая впечатление завихрений мелкой-мелкой пыли… Пыли, которой становилось все больше и больше, она заполняла собой все пространство, превращая цветную картину в монохромное изображение.

Отредактировано Стефан Обер (2009-10-15 00:30:35)

2

Пыль, пыль, пыль... Белесоватый серый пепел ложится ровным слоем, мягким, как сладострастно спаленные в камине признания опостылевшего любовника. Стена сминается почти беззвучно, поднимая несколько небольших смерчей, которые принимаются играть друг с другом в пятнашки, но, устыдившись, с легким вздохом опадают все в тот же полупризрачный пепел.
Солоновато ирреальный привкус его оседает на языке, щекоча нёбо остриями стрел, разорвавшими тело святого Себастьяна. Ржавчина на языке заставляет небо передергиваться, роняя на разбегающуюся под взором равнину один за другим мгновенно сгорающие слои лазурно серой промокашки. Пепел ложится на чешую крупными хлопьями. Разбивается о левое плечо.
К поясу Змея привязано несколько лиц. Миловидные и суровые, отмеченные печатью страстей и оттененные флером невинности, все они что-то бормочут бессвязно, сплетничая друг с другом, и бахвалясь своими несуществующими заслугами. Рука зачерпывает пригоршню пепла и с размаху размазывает его по одному из лиц, заставляя то закашляться, а все остальные примолкнуть. Прищелкивает пальцами, стряхивая остатки, и тянется к Стефану. Ладонью вверх.

3

На миг ему показалось, что он задохнется. Остро-пыльное ощущение пепла в глотке, на губах, языке. Его солоноватый и в то же время пресный вкус. Он все же чихнул - и ничего не услышал. Это было как рождественское утро где-нибудь в Финляндии. В далеком антиутопическом будущем. Тишина, все вокруг замерло - то ли в ожидании, то ли в осознании торжественности момента. Тишина почти осязаема, она почти звенит рождественскими бубенцами. А сверху мягкой пеленой сыплются серые хлопья, рассыпаясь о плечи…
Змей. Чешуя - на вид мягкая, словно бы татуировка на коже, на миг даже захотелось прикоснуться, проверить, так ли это, какой окажется под пальцами. Мимолетное желание. Глаза. И вроде не разглядывал - а так хорошо врезалась в сознание янтарная радужка с щелью зрачка. И плащ - под стать здешнему миру: его теням, его рекам, его ветру, его снегу. Его пеплу. И множество лиц на поясе. Болбочут, шелестят. Интересно, у них хоть раз доходит до драки. И как могут драться лица?
Какое принадлежит именно ему? Все? Ни одно? Что за странное желание: везде и во всем желать конкретики, желать чего-то «настоящего», «истинного». Глупость, в самом деле.
Стефан не испытывал ни удивления, ни сомнения, ни страха. Кто он? Что тут делает? Зачем? - вопросы точно так же осыпались на землю, на плечи, оседали пылью в волосах, отчего Обер, отчего-то он был в этом уверен, поседел.
Змей воспитывал лица - призвал к дисциплине, измазав рожицу пеплом. Какой хороший способ воспитания. Под ногами змея - играющие в пятнашки смерчики. Несколько штук. Один осалил приятеля и теперь вырисовывает завихрения вокруг лодыжек обоих - спасается бегством от нового пятнашки. Тот же пытается поймать смерчик за хвост.
Казалось, его заворожило - во всяком случае хлопья пепла падали так медленно, словно это были кадры замедленной съемки. Казалось, можно отследить, не торопясь, весь пусть каждой крупицы. Но вот пепел упал наземь, и Стефан поднял взгляд, чтобы увидеть протянутую ладонь. Он сощурился, присматриваясь. Ладонь была совершенно чистой. Ни крупицы пепла. Даже странно.
Стефан протянул руку и коснулся руки, чтобы пожать, приветствуя змея. И тут же ощутил, как под ладонью перекатывается, струится, льется серая масса - словно бы возникая ниоткуда.
Он обернулся, чтобы убедиться - зала галереи, который вставал перед внутренним взором вначале, где он видел серый шлейф Бриссака, уже нет и в помине. Серая равнина в самом деле раскинулась от горизонта до горизонта, и к одной из этих линий упорно, с какой-то одержимой целеустремленностью, вышагивала тень Стефана Обера.

4

Холодный янтарь змеиных глаз теплеет, наливаясь живым огнем. Пальцы сжимаются на руке художника, обволакивая ее. Пепел, пепел, серый пепел кругом и только тлеет под ним уголь внимательного взгляда.
- Питер, Питер, где твоя тень?
Голос пересыпается шорохом песочных часов, шелестом оседающего бархана. Ему отзывается вздох осевшего неба, которое делается светлее и ниже, будто разглядывая двоих, застывших на этой равнине, и, за неимением иного, сделавшее их центром вселенной.
Лица вскидывают взоры вверх, им неудобно смотреть от пояса. Но помня о том, что гомонить нельзя, они просто гримасничают. Подмигивают, морщат многозначительно брови. Тень уже маячит на горизонте, раскатывая его перед собой торжественной ковровой дорожкой. Изгибается неестественно, будто оглядываясь назад, замирает. И струится дальше и дальше. Легкий порыв ветра приносит новую тишину, с запахом свежесодранной дубовой коры и прикипевшей на ржавом железе кофейной пенки.
Время стоит, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, поэтому Змей, кажется, может ждать ответа бесконечно. Ему не нужно стискивать клыки на собственном хвосте, чтоб сомкнуть конец и начало в единое целое.
- Где твоя тень? - перемигиваются лица.
- Где твоя тень? - вздымает крупинки пепла ветерок.
- Где?..- внимательно и с интересом смотрит небо.

5

От простого прикосновения фигура как будто оживает. Змей - он же должен быть холодным по определению. Или не должен. В самом деле - кому и что должен змей?
Мысли путаются, бегают смерчиками под ногами, играют в пятнашки, перебрасываются смыслами, суетятся. И так спокойно оказывается быть вне этой самой суеты - просто стоять, как непонятно что символизирующее изваяние, сжимать несмотря ни на что теплую ладонь.
И мгновение, кажется, растянулось до размеров бесконечности, а после завернулось, схлопнулось, так и оставшись мгновением. И прозвучал вопрос.
- Я не Питер, - ответил невпопад. - Хотя это не важно.
Странно, но именно здесь и сейчас не было ни малейшего желания цепляться за какое-то имя. Воцарилось спокойствие, и мелкий человечек, вечно прыгающий в сознании с криками: «Я! Это я! Меня зовут Стефан Обер!» - примолк.
- Тень? Сбежала.
Ответил, и самому не понравился ответ во всей его правильности и логичности. От Обера тени не бегают. Они смиренно лежат в ногах, копируя движения. Если их вообще замечают, конечно.
Белое небо. Гримасы лиц. Сложившаяся в такую гостеприимную дорожку линия горизонта. И белое небо, которому подозрительно интересно, что происходит внизу. Запахи. Он жадно втянул воздух. Неужели тут есть что-то, кроме пыли. Есть. Что-то.
Стефан опустил взгляд, уже с  некоторым недоумением разглядывая все так же сомкнутые руки. И не спеша разжал пальцы.
- Я ее верну. Пойдем со мной.

6

- Не Питер? Почему?
И лица на мгновение отвлеклись от своих бесконечных перимигиваний и гримас, с одинаковым удивлением уставившись на художника. Действительно, почему не Питер? Что в имени тебе своем? Ты тень потреял, отчего цепляешься за имя?
Равнина играла сама с собой, то становясь оглушающе пресной, навязая протным комом жеваной промокашки в зубах, склеивая челюсти безразличием и останавливая бег крови в жилах. А зачем? Нет никого и ничего, кроме серого пепла, серого неба, серого мутного пространства между пеплом и небом.
То теплея, наливаясь жизнью. Позволяя ветеркам хвастаться друг перед другом украдеными ароматами, жестами, мыслями. Вот ленивый и сонный кошачий шаг, предсмертный писк мыши, грязно соленый запах свежей земли и живой крови, ломтик мягкого сыра и сводящий скулы аромат квашеной капусты. Вот страсть и нежность в глазах маленькой девочки, прижимающей к груди плюшевого кролика, в прореху на боку которого выглядывает комок несвежей ваты, аромат бергамота, отененный горковато-миндальным отзвуком цианида, да звон серебрянной ложечки о бок старинного брегета. Да еще тик-так, тик-так, последние секунды в китайский фарфор - богатый улов. Вот ненависть и алчность уличного мальчишки, треск дорогого сукна, хлюпанье разбитого носа, далекие гудки машин, жареная рыба и дешевый табак, отполированный флером страха и бессилия. Калейдоскоп, мозаика, хвастовство... И вновь все замирает, подергивается патиной... Отдаляется, отступая на шаг, еще шаг... еще...
- Пойдем, - неожиданно легко соглашается Змей. - Хотя, если хочешь, я могу отдожить тебе одну из моих.
Несколько смерчиков рассыпаются под ногами, ложась вперехест.
Короткий вскик в подворотне, аромат яблочного пирога, корица с кровью.
- Хочешь? - испытующий взгляд.

7

Пожал плечами в ответ. В самом деле - а почему нет? Почему… Ветер в уши, порошит пеплом, задувает в пустые комнаты, выдувает воспоминания. В самом деле, какая разница.
- Никогда не сочувствовал англичанам. А уж английское имя… - усмехнулся, полез в карман, выгреб и оттуда горстку пепла, развеял по ветру и какое-то время смотрел, как разлетаются мельчайшие частицы. На миг показалось, что в их потоке мелькнуло чье-то лицо. Нет тени, нет имени, нет привязанностей, нет мыслей, нет желаний. А что тогда есть? Кто ты тогда сам, что здесь делаешь и что забыл. Не проще ли рассыпаться серой пылью так же, как только что рассыпался этот комок.
- Мне больше нравится Стефан. Хорошо звучит.
Равнина обманывала. Как женщина - мягкостью, уступчивостью, ложной лаской серебристого шлейфа. И жизнью. Поверни голову, принюхайся, прислушайся, подставь шею, чтобы почувствовать тончайшее прикосновение. И ты увидишь, почуешь, ощутишь.
Девочка находит придушенную мышь. Наверное, ее принесла кошка и положила с гордостью на ковер - вот моя добыча, хочу с тобой поделиться. Зараженная блоха перебирается с трупика мыши, пока девочка несет его к подоконнику, на игрушечного кролика, путается в вате, торчащей из бока.
За стеной раздаются приглушенные голоса: взрослые пьют чай. Через секунды истекают последними каплями молока, а от запаха бергамота перехватывает дыхание. Кто-то кричит, суетится, звонит - это уже не тот дом и не та спальня. Где же девочка с кроликом?
Аромат жареной рыбы сливается с запахом прогорклого масла, нестиранных вещей, немытых тел. Папаша - так надо было называть отчима - курит, пуская по кухне вонючие клубы дыма. Он большой и сильный, его совсем не волнует нытье или оправдания. Мальчишка, сегодня в очередной раз попавшийся на воровстве, мечтает о том, как тот случайно, совсем случайно поскользнется на лестнице.
Картины уже припорошены, тяжелый запах сменяется уже казалось бы привычным воздухом с  пресным привкусом. А лица издевательски усмехаются, перемигиваясь у пояса змея. Который предложил свою помощь и свою тень. В самом деле какое искушение.
- Твою не хочу, - решение пришло внезапно, точно так же, как и в ответ на вопрос об имени. - Никогда не любил носить одежду с чужого плеча.
Искушение. Чувство, несмотря на ответ, ворочалось где-то в глубине, подогревая, как греет хороший абсент.
Вдруг одна ассоциация заставила остановиться, сделать шаг ближе к фигуре проводника.
- Змей, - губы Обера тронула улыбка. Отчего-то довольная. Улыбка заполнила упавшую было паузу. - Это хорошо.
Стефан подошел к проводнику вплотную, так чтобы  чувствовать не только его запах, но и ощущать его столь неожиданное живое тепло через одежду.
- Знаешь, - произнес он потом, вышагивая по пеплу, - корица с кровью это отличный цвет. Великолепный по своей насыщенности.
Собственная тень все еще маячила вдалеке, уже точкой на горизонте.

8

Змей кивнул, соглашаясь с тем, что он Змей. И правда, почему нет? Отзываясь на слова, важно закивали и лица, подтверждая. Одно, со шрамом через подбородок, даже пожевало губу, задумавшись о чем-то.
- Пусть звучит Стефан, не хуже Питера. Тоже разделенное на две части. Только не такое звонкое. Больше похоже на песок. Мне нравится.
Сапоги Змея приминали пепел как неплотный, еще не слежавшийся наст. Казалось, что вот-вот и все же должен он захрустеть, как свежевыпавший снег, когда сотни и тысячи снежинок обреченно стонут, превращаясь в обычную труху, просто от того, что кому-то надо было пройти именно здесь. И каждая молит - "Только не меня, только не меня". Хотя, впрочем... Снежинки безгласны, и оттого умирают молча, нарушая тишину только едва слышным хрустом ломаемых костей.
- Я только предлагаю, - шаги асинхронны, но отчего-то гармоничны, - ты выбираешь.
И парочка теней, уже приспособившиеся важно вышагивать за художником, поблекли, и метнулись обратно к хозяину, оставляя после себя устойчивый аромат подсыхающей на солнце выдубленой шкуры, пару лунных бликов на смятой пивной банке, солоноватость прикушенной губы и отдаленный звук сорванного дыхания, с хрипом рвущегося из легких.
- Как думаешь, догонит ли Ахиллес черепаху? А черепаха Ахиллеса? Просто идти по следам твоей пропажи мы можем вечно. Меня это не расстроит, но у тебя могли быть и другие планы.
Вопросительно воет вдали изогутый костяк иссиня черного дерева. Тяжесть плодов невыносима, и часть из них, недозрев, падают и разбиваются о бритвенно-острые корни. Зародыши внутри плодов шевелятся, извиваются, тянуться вверх, к уютному материнскому древу, которое выгибается от боли, переоценив свои силы.

9

Обер вслушался. Сте-фан. Нет, не так. Ссстеффффан. И правда, как  песок. Но метафора почему-то не понравилась. Вызывала какое-то чувство противоречия, желание найти что-то иное. Другой песок? Серый городской песок-пыль, выверенный, шлифованный покупной песок для часов. Песок, чтобы посыпать им пергамент. И, наконец, пляжный. Белый, блестящий под солнцем до рези в глазах - останки множества некогда живых организмов. Идти по такому - топтать измельченные кости. Разве что так. И все равно не нравится. Как и запахи-тени. Они будоражили что-то далекое, невысказываемое, но при этом вызывали что-то близкое к отторжению.
Остановился, поняв, что не попадает в странный, едва уловимый ритм шагов проводника. Или это опять-таки кажется, что не попадает? И здесь вовсе не нужно идти в ногу с кем бы то ни было, чтобы попасть в единый ритм.
«Выбор», - произнес про себя, повернувшись к Змею. На него отчего-то нравилось смотреть - некая особая гармония в фигуре. Сочетание текучей пластики и экзотичной структуры кожи. Обер подумал, что прямо сейчас попытаться проверить, как далеко по телу распространяется чешуя, будет несколько не к месту. Хотя ему же сказали о выборе. Стефан посмотрел на Змея. Потом на серую, истекающую пылью, равнину. А потом на дерево вдалеке. Единственная сейчас отчетливо видимая точка. Потом опять на Змея. Потом на дерево.
- Они настолько задурят друг другу голову, что черепаха станет Ахиллесом, а Ахиллес черепахой - во избежание недомолвок.
Выбор это замечательно. Особенно, если можно выбрать несколько вариантов. Можно? Нельзя? Интрига всей жизни.
- Но это не значит, что я готов во имя поисков стать собственной тенью, - он подошел ближе и аккуратно, давая возможность пресечь движение, положил ладонь на плечо Змея. И наклонился ближе, указывая в сторону дерева так, что оба теперь могли посмотреть вдоль протянутой в том направлении руки. - Идем туда. Мне хочется почувствовать его запах.
Обер не солгал ни на йоту. Именно это желание сейчас пересиливало все остальные.

Отредактировано Стефан Обер (2009-10-23 22:55:57)

10

- Идем.
Змей на миг касается пальцев, лежащих на плече. Я вижу, я понял. Равнина угодливо прогибается под ногами тех, кто выбрал цель. Пусть промежуточную, пусть на время, но цель. И расстояние, бывшее неизмеримо огромным, настолько далеким, что непонятно, как добираются звуки, наверное, одышло кашляя, присаживаясь перекурить, и поднимаясь дальше в путь, вдруг стало практически незначительным. Будто схлопнулось, отсекая все лишнее. Да и действительно, есть ли разница, где лежит пепел, поскрипывающий у тебя под ногами.
- А к чему ты готов?
Случайный вопрос, оброненный в пепел, и вздымающий небольшой фонтанчик легчайшей взвеси. Щекочет в носу. Заставляет морщить переносицу, будто вот-вот чихнешь. Смешной такой и звонкий вопрос, требующий такого же ответа.
Дерево будто само стремилось навстречу. Хотя какой смысл измерять время там, где его нет? Но все же, все же. Две цепчки шагов, которые не стыдно повесить на шею и самой гордой красавице, смыкая их в строгий ошейник. Раз, два, три звена на застежку, резкий и холодный блеск бриллианта. Когда-то он тоже был пеплом, и пеплом станет снова.
Пару недозрелых плодов повредило чем-то, и они, уже безнадежно испорченные, гниют прямо на ветвях, тараща пустые и бессмысленные бельма на пришедших. Горячая, густя вязь корней пульсирует странной, но такой яркой жизнью. Воздух остановился и замер испуганно, боясь пошевелиться. Только едва слышные причитания и стоны, в которых нет отдельных фраз и слов, просто набор звуков на одной, режущей нервы битым стеклом, ноте.
- Сюда?

11

И цель словно бежала навстречу. Любопытно, если поманить тень - она тоже прибежит сама? Пепел похрустывал под ногами, выстилаясь в подобие дорожки. Чем ближе к почерневшему, налившемуся болью и агонией стволу - тем более твердой. Словно под пеплом постепенно, сантиметр за сантиметром все ближе к поверхности, проступал камень. И вот уже под ногами первые ошметки разорвавшихся плодов.
Обер втянул воздух - не стесняясь, шумно, со вкусом. Желание почувствовать запах, втянуть, вобрать, сделать часть этого мира частью самого себя становилось все сильнее. И вонь - перезрелые фрукты; подгнивающая плоть; свежая, еще теплая, только что выпущенная из аорты, кровь - показалась едва ли не сходной доброму глотку глинтвейна у камина. Такая же терпкая, пряная и согревающая все тело. Повинуясь все тому же желанию, Стефан опустился на колено у разодранного корнем плода. Погрузил руки по запястье внутрь. Липкое, скользкое, теплое обволокло пальцы, ладони. Что-то скользнуло под ними, шевельнулось. Когда он высвободил руки, те были в чем-то буром - та самая корица с кровью. Обер, не разворачиваясь, уперся в землю, погружая кисти в пепел. А потом поднялся, оставаясь в подобии серых перчаток.
- К поиску, - ответил наконец на вопрос. - Или к тому, чтобы создать заменитель.
Он подошел вплотную к дереву, так, что темная, горячая, живая древесина теперь пульсировала почти у его лица, он почти ощущал эту пульсацию, это тепло кожей. Поднял руку. И прикоснулся, чувствуя, как дерево вздрагивает под пальцами.
- Мне кажется, все начинается отсюда, - кивнул на переплетение корней внизу, у ног. - Поможешь?
И принялся оглаживать ствол, почти откровенно лаская - то касаясь подушечками пальцев, то проезжаясь всей ладонью, то нажимая, стискивая. Одну руку держал за спиной, а другой, не прекращая своеобразной ласки, опускался все ниже, к корням, огладил одно выгнутое дугой корневище, другое - так, словно ласкал коленку случайного любовника. Или не случайного. Или единственной любимой женщины, наконец-то встреченной в лабиринте этого безумного мира. Ладонь не спеша скользила, и корни зашевелились, раздвигаясь, открывая темнеющий среди серого пепла проем.

12

- Начинается... - тихо прошелестел Змей опускаясь в пепел рядом с художником.
Одно из лиц улыбалось, блаженной улыбкой безумца, добравшегося до сокровенного. Пальцы легли поверх пальцев. Проскользили  и по ладони и по чуть шершавой, томимой непонятным жаром коре. По узловатому переплетению сросшихся корней. Нырнули в приоткрывшуюся впадинку. Древесина под прочной корой обжигающе пульсирует и чуть подрагивает, то стремясь прильнуть к ласкающим в разном ритме ладоням, то будто стараясь отпрянуть, словно боясь и желая чего-то.
В звуки страдания вплетается нота нерешительности и наслаждения. Капли мутновато белесого древесного сока сочаться из раскрывшихся по всему стволу небольших трещинок. И скоро пальцы обоих покрыты вязкой жидкостью, смешанной с пеплом, вездесущим пеплом.
- Что тебе важнее? - голос плывет, в унисон вплетаясь в стоны дерева и приобретая откровенно интимную окраску, - Вернуть свое или получить необходимое?
Отголоски желания бархатисто проходятся по языку, оглаживая фразу. Проем между корней манит влажной тьмой, приглашающе раздвигаясь все шире и шире, так что туда уже можно войти, пусть и слегка нагнувшись. С отчаянным вскриком разбивается очередной плод, сорвавшись от сладострасных конвульсий ветвей.
Брызги летят во все стороны и Змей стирает со скулы художника насыщенно багряную каплю с острым замахом корицы и облизывает пальцы, довольно улыбаясь.
- Она готова...

13

Довольно прикрыл глаза, когда проводник присоединился к столь ответственному делу. Касания. Движения. Ласки. И видимая реакция обоих. Казалось, дерево отчетливо стонет под руками, впитывая все, что внезапно решили ему дать.
Он не мог видеть самого себя, но отчетливо чувствовал, как расплываются губы в особой, чуть рассеянной довольной улыбке - как всегда бывало, когда Стефан сталкивался с откликом на страсть. Или на ласку. Он мог улыбаться так любовнику. А мог - приблудной собачонке, которая всем существом подается к руке, которая гладит и кормит.
Он смотрел в темный проем, который открывался все шире и шире, глядел на то, как движутся, раздвигаясь все сильнее в подобии сладострастной неги, корни. Как истекают они липкой росой, пачкая руки обоих. Смотрел - и остро, до стука крови в висках ощущал рядом проводника. Его тело. Дыхание - оно единым звуком вырывалось из губ множества лиц. Пульс. У него в самом деле был пульс - как странно.
Обер повернулся следом за движением Змея, не отрывая ладони от уже явственно изгибающегося, почти жгущего пальцы, скользкого от росы переплетения корней. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот облизывает пальцы. Для того чтобы податься вперед и слизнуть остатки субстанции с его губ. Или иллюзию этой субстанции.
- Получить, безусловно, - легкий, быстрый ответ. Для него это было в этот момент само собой разумеющимся.
И с этими словами Обер шагнул под арку сплетающихся в пароксизмах корней, уперся липкой перепачканной ладонью в свод - жестко, на этот раз без намека на ласку, изображая в этот момент нечто наподобие опоры. И со всей силы ударил кулаком по пульсирующей горячей древесине. Раз. Два. Три. В одну точку. Под свод.
И улыбнулся - на этот раз сосредоточенно, как человек, ощущающий, что выполнил действие правильно, услышав, как падают один за другим плоды с ветвей и как каменеют под рукой, едва не сломав ее, раздвинутые корни.
- Когда я получу - это так или иначе будет моим, - уточнил, поворачиваясь к проводнику, ожидая его ответа.

14

Имитация поцелуя дает художнику приторно-острый вкус и вязкость перечной лакрицы на губах. Лица хмыкают на ответ, увердительно кивая. Змей откидывается назад, опираясь на локоть, полуложась в мягкий, обволакивающий пепел. Взгляд неотрывно следит за каждым движением художника, будто смакуя. И серые "перчатки" на ладонях, и смазанную полосу на скуле. Первый удар вызывает содрогание и дерево, будто выкручивает в судороге. Эта имитация родовых схваток заставляет умолкнуть непрерывное бормотание и исторгнуть полный муки стон. Еще удар, еще. Дикий вскрик полосует по ушам, и все плоды, даже те, что еще только начинали завязываться, осыпаются с материнского дерева, обрывая пуповину черенков. Спазм, и пульсирующий свод разомкнутых корней застывает входом.
- Главное, не потеряй снова.
Змей смеется, легко и непринужденно, восставая из пепла, который опадает с плаща, соскальзывает с рук, стремясь обратно, в уютное и теплое небытие в массе своих собратьев, таких безликих пылинок.
- Идем.
Плавное скольжение во тьму и пальцы лежат на запястье Стефана, не давая тому сбиться с дороги. Шаг, другой, и своды раздвигаются, позволяя идти не нагибаясь. Что-то живое пульсирует под ногами, ритмично и бездумно, прогоняя волны практически мышечных сокращений. Стены и потолок усеяны мелкими, постоянно шевелящимися хлыстиками, которые ощупывают идущих, касаются с робостью девственницы, впервые узревшей возлюбленного обнаженным. Милосердная темнота скрывает от взоров зевающие в истоме рты и чуть шевелящиеся жвала. Тьма, тишина. Полнейшая наполненность жизнью.
- Хочешь свет?
Вопрос звучит интимно, мягкой кисточкой мурашек пробираясь по позвоночнику.

Отредактировано Зигфрид фон Вейхс (2009-10-25 00:11:36)

15

Слизывает вкус - перец, лакрица и что-то еще, трудно уловимое, - то ли для того чтобы запомнить, сохранить. То ли для того чтобы распробовать лучше. Ухватить ту самую неуловимую составляющую. Не ухватил. Надо будет попробовать еще раз. Отряхивает лицо от серой пыли, что бурно сыплется будто бы отовсюду из-за энергичного восстания Змея. Обер смотрел на него из-под свода корней и картина вызывала удовлетворение композицией. Змей против древа. Хорошо бы и вправду запомнить.
- Постараюсь, - слова прозвучали глухо - то ли пористая структура тоннеля отражала таким образом звуки. А то ли сам Стефан до сих пор не мог смириться с тем, что произошло. В самом деле - какого черта. Он все время воспринимал тень как нечто само собой разумеющееся. След. Оттиск руки. Картину. Неожиданно он подумал о некоторых оживших сюжетах собственных картин. Произведениях, решившихся жить собственной жизнью. И содрогнулся.
Пальцы Змея. Машинально, едва ли отдавая полный отчет, в том что делает, мягко высвободил запястье и заменил его ладонью. Отчего-то это  давало ощущение правильности происходящего.
Ритм тоннеля, который даже не кажется - и есть живой. Сокращения мышц, ворсинки, сосочки, хлыстики, которые тянутся к инородным предметам в стремлении пощупать, ощутить, проверить на, возможно, коэффициент потребимости.
Стефан вытянул руку и перехватил один из хлыстиков. Сжал. И на руку тотчас потекла некая серовато-темная дымчатая субстанция.
- Смотри, - он растер ее по руке, и та тут же словно бы покрылась тенью. - Ничего не напоминает?
Он отпустил хлыстик и пошел дальше, рассматривая свод. Сощурился. Ничего не видно и в шаге. Хочет ли он свет. Еще бы. Кисточка прошлась по позвоночнику, и Стефан не стал противиться ощущению - потянулся с хрустом, насколько позволял тоннель.
- Да.
Еще бы, свет был бы весьма кстати - он хотел рассмотреть подробнее стены. Стефан протянул руку, ухватывая еще один хлыстик и сжимая его. Тот дернулся и выпустил очередную порцию странной жидкости. Обер обернулся к Змею и произнес, почти касаясь его скулы:
- Хочу.
И повернулся обратно, всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть в неверном свете какую-то выпуклость в стене впереди. Огромное, в полтора человеческих роста и толщиной с торс взрослого мужчины, оно шевелило множеством отростков, заливая все вокруг тенью.

16

Мягкий полумрак, вдумчиво глядевший в спины идущим, заклубился, заворачиваясь сам в себя, пожирая даже малейшие частички света. Танцующие пылинки и частички пепла, с каждым шагом предательски сбегающие с одежды художника, закружились в какой-то невообразимо сложной, и одновременно с тем простой фигуре. Простой, если смотреть на нее изнутри, но непонятной снаружи.
Лицо зверя на поясе Змея оскалилось, обнажая клыки, и беззвучно рявкнуло на них. Абсолютная, обволакивающая тишина и содрогающиеся от непроизнесенного приказа живые стены. Агония бесконечной жизни. Постоянного движения.
Лицо, или в этот миг вернее было сказать морда Змея заострилась, отрывая губы и на миг демонстируя два ряда игольно острых зубов и мелькающий между ними раздвоенный язык. Клубящийся свет извиваясь подплыл почти вплотную, и клыки сомкнулись, поглощая его. Миг. Или вечность абсолютной тьмы и тишины. Расплескалась, разлилась по стенам, поднялась к горлу и затопила с головой. Мгновение ничего. Только лакрично душный комок тьмы в горле.
Хриплый выдох и Змей выплевывает переварившийся и густой комок невыносимого яркого света на волю. Он взмывает вверх и тоннель вздрагивает от ожога. Ярко. Больно. Горячо. Тени пляшут и кривляются в ярком свете.  Отростки гигантской многоножки, вросшей в стену дрожат от непривычных ощущений. Все те вечности, что они провели во тьме, он ни разу не видели света. Им больше по душе полумрак. Он мягок и ласков, в нем даже хруст раздираемой плоти и предсмертный крик кажутся признанием в любви, в миг всеобъемлющей нежности.

17

Только что все происходящее воспринималось как должное. Осознание правильности. Осознание внутренней логики реальности сна. Пыль. Пепел. Серая равнина. Дерево. Почему бы и нет, собственно. Почему бы не быть плодам-зародышам и почему бы путникам не войти в теплое, пульсирующее живое нутро дерева. В утробу. Почему бы не заставить вход замереть, послушно дожидаясь, пока путники выйдут обратно. И только сейчас Стефана накрыл страх. Темный, как сама тьма, обволакивающая обоих, поднимающийся к горлу, словно бы исподтишка, как поднимались пылинки с того, что разве что благодаря расположению в пространстве можно было назвать полом. Страх поднимался все выше, грозя затопить полностью, а пылинки танцевали, выстраиваясь в странную фигуру, от которой едва ли можно было отвести взгляд. Во всяком случае, только не сейчас. Процесс завораживал. Стефан смотрел на то, как крутятся пылинки, на то, как рявкает, то ли усмиряя их, то ли обозначая как объект охоты, морда Змея. Клыки, язык. Пасть. И свет в пасти. Мировой Змей.
Вспышка.
Он не выдержал - на мгновение наклонил голову, прикрывая слезящиеся глаза локтем. Это было как тысячи фотовспышек разом. От тьмы - к режущему глаза свету, который выхватил безжалостно контуры, вы резал фигуры диким контрастом, заставив тени в ужасе зажаться по углам, под отростками, ножками, щупальцами. Они таились, плескались в выемках, словно темные лужицы непонятной, таинственной субстанции.
И лишь только когда глаза более-менее привыкли к свету, он медленно, словно боясь новой вспышки, отнял руку от лица.
- Бойтесь желаний своих. Они имеют склонность исполняться, - легкая, едва заметная усмешка. - Так, кажется, написано.
Стефан повернулся, чтобы рассмотреть то, что было едва различимо в сумраке, и замер. Увиденное почему-то восхищало. Огромное насекомое, вросшее в живую стену тоннеля, в панике шевелило лапами и жвалами, не в силах высвободиться, чтобы укрыться от слепящего света. Со жвал капало что-то светло-желтое, чтобы упасть на пол и исчезнуть там с тихим шипением. Нежно-розовое брюшко передергивалось, как будто бы внутри что-то шевелилось, отчаянно пытаясь выбраться наружу. Мохнатая лапа пропорола воздух рядом с лицом художника, и тот приблизился на шаг.
- Великолепно.
Само ощущение - как выплюнутый свет - прекрасно и нелогично. Во вросшей в стену многоножке не было ни особой эстетики, ни гармонии, ни даже эпатажа. Ничего. И тем не менее она вызывала необоримое восхищение. Еще немного - и это восхищение пошло бы горлом. Но художник спешил. А потому он вскинул руку, поймал одну из бестолково мечущихся лап и рванул, отламывая.
И повернулся к проводнику, вглядываясь в его лица - в одно за другим - в отражения, кроющиеся в глубине зрачков.
- Я нарисую новую тень. Но мне нужно видеть себя, чтобы это сделать. Помоги мне.
И перевел глаза на мельтешение, на соединение невозможного и возможного, где должно бы находиться одно-единственное лицо. Единственная пара глаз.

Отредактировано Стефан Обер (2009-11-02 00:06:35)

18

Отломанная конечность в руке художника жила какой-то своей, ей одной понятной жизнью. Скрючивала коготок, почти убирая его под мохнатые от волосков щитки хитина, подергивалась. Место излома пульсировало, будто пыталось найти что-то и присоединить, прирастить к себе. Оторванная от целого, она сама стала целым и большим, но искала для себя... что? Неизвестно.
Змей взглянул на художника, и вместе с ним взглянули десятки глаз. Тех самых, в которые Стефан так вглядывался.
- Говорят, глаза - зеркало души, - легкая улыбка, - поэтому выбирай. В какие из них ты хотел бы смотреться? Отражение в которых из них, тебе больше по нраву?
И лица на поясе, будто проникнувшись важностью момента, приосанились, разгладили лишние морщины, прекратили переговариваться беззвучным шепотом. Только уставились в глаза художника, точно требуя - выбирай.
Зверь, непонятно какой породы, вытянутая морда хищника, темная, чуть подернутая пепельным недлинная, но густая шерсть. Оскал клыков и капля крови смазана по нижней губе. Тяжелый и властный взгляд, привыкший принимать подчинение как должное. Запах влажной шерсти и едва уловимого смрада разложения. Молчит. Ждет. Тонкое, точно штрихами набросанное лицо. Легкая темная щетина на скулах. Гуляющая рассеянная улыбка на губах. Кажется, точно исчезнет вот сейчас, вместе со своей улыбкой. Породистый нос с легкой горбинкой, светлая кожа, ярко синие глаза под падающей на лоб почти белой прядью. Холодный, изучающий, вскрывающий скальпелем взгляд. Горчинка табака и палая осенняя листва. Темное лицо сына древних народов. Едва заметные клыки, раздвигающие улыбку, и безумие, кровь и тьма в черных как застывающая смола глазах. Белоснежный волчий мех и расплавленное золото взгляда, за которым стоит все тоже. Алая тьма безумия. Почти человеческий взор, мягкость и понимание, презрение, вдохновение, игра - разноцветные глаза и заостренные кончики ушей, почти прижатые к черепу. Гроза и пламя костра, в котором резвятся саламандры. Бесконечная синева. Синева взгляда, синева пустоты, синева нежности, за которой ничто. Грань. Смерть зовущая и ждущая. И еще одно. Чешуя, взбирающаяся по скулам, янтарь, рассеченный напополам бритвой зрачков, который, кажется, вот-вот дрогнет, прикрывая, приглушая себя веками. Тонкая кожа над чешуей, чуть заметные морщинки. И улыбка. Змей.

Отредактировано Зигфрид фон Вейхс (2009-11-02 01:24:42)

19

- Хорошо, - взгляд вскользь. Словно бы мимоходом мазнул, не придавая значения деталям, оттенкам, нюансам. Словно бы слизнул за раз все лица, позирующие перед ним. И продолжил, противореча словами движению: - Но выбор непрост.
Повернулся к стене. Прикрыл глаза на мгновение, отчего перед внутренним взором в молчаливом хороводе, вольно гримасничая, закружились многочисленные лица. Посмотрел на чистую стену. Перехватил инструмент поудобнее. Казалось, лапа насекомого так и норовит вырваться, отчего-то очень отчетливое ощущение того, что дай ей волю - вопьется прямо в грудь. Как  там говорят - истинный художник пишет сердцем… Обер не имел ни малейшего желания проверять эту метафору буквально. Но что поделать, если более безопасного инструмента для него не нашлось? Не голые же руки окунать в эту дрянь, в самом деле.
Он окунул коготь в  темную тягучую субстанцию, поднес к живой стене, прочертил линию - скорее шаблонно, выводя вприкидку абрис фигуры. Тьма тут же впиталась в мягкое, пульсирующее, дрожащее. Впиталась, чтобы смешаться с чем-то, похожим на сукровицу. Наверное, коготь все же расцарапывал нежную ткань.
Обер отошел на полшага, глянул придирчиво, кивнул. И вновь взглянул на проводника.
Зеркала, зеркала, зеркала. Как бы не заблудиться в  зеркальном зале среди отражений.
Тяжелые, масляные мазки. Зверь. Он был. Просто был и в то же время обладал некоей притягательностью. Тянула капля крови на губе, тянул легкий запах тлена. Что-то в нем было от очарования тех, кто пытается сочетать тонкие сигареты в изящном мундштуке полированного дерева, шелковые перчатки до локтя и первобытную разнузданную жадность. Или не в нем, а с ним? Стефан так и не смог понять.
А вот тут словно бы анимация, рисованная штриховкой. Контуры, тени - живые, меняются при мельчайшем движении. Штрихи то истончаются до почти незаметной линии, то становятся отчетливее, почти врезаясь в беззащитную реальность.
Отчетливый, но ненавязчивый запах хорошего табака, в который примешивается вишневый привкус. О взгляд можно порезаться. Наверное. Или нет? Пастель и почему-то тушь.
Яркие, широкие мазки. Словно некий темный вихрь с огненной сердцевиной. Иногда наоборот - кто может просчитать, прочитать, измерить и задокументировать хаос. Напиши его портрет, и всякий раз - от пробе к пробе, от наброска к наброску - он будет меняться. Весь, целиком, органично и объемно. Стефан откровенно залюбовался тем, как плавится смола в зрачках.
Шерсть - белая, густая, - но при этом никакого желания прикоснуться. Если, конечно, собственная рука все еще представляет ценность. И рубины в темной оправе вместо глаз. Гравюра.
В глаза следующего хотелось смотреть долго. Хотя бы из-за всего того богатства, что в них отражалось. Глубина, множественность, мудрость. Кажущаяся прозрачность. Мягкость и жесткость одновременно. Рисунок на стекле.
Безбрежность. Грань, где градация настолько размыта, что едва отслеживается взглядом. Четкость в сочетании с переходом от цвета к цвету, от оттенка к оттенку. Переходом в тьму. Акварель.
- Я выбрал.
Обер подошел вплотную к проводнику, чтобы коснуться одного из лиц. Он бы мог сравнить его со многими картинами, выполненными в разной технике. Например, тушь и краски. Но вместо этого он лишь коснулся скулы, проверяя - в самом ли деле это чешуйки или же только замысловатый естественный рисунок на коже. Стефану хотелось это сделать с того самого момента, как он назвал своего проводника Змеем.

20

Гладкость чешуи под пальцами. Теплая, живая. Выбранное художником лицо приподнимает бровь и улыбается.
- Ты выбрал.
Подтверждает, закрепляя высказанное решение. Все остальные лица будто истаивают, текут шоколадом и маслом на полуденном солнце в августовский день. И только выбранное ложится в ладонь и возносится наверх. Точно маска прирастает к тому, что никогда не было лицом. Так, осколки чужих фантазий, оборваные нити невысказанных слов, невообразимая мешанина из "было", "есть" и "будет", щедро разбавленнная "а вот так могло бы быть" и "и так бывает" и приправленная как щепоткой острого каенского перца "да ни в одном кошмарном сне не хотел бы увидеть". Все это скрывается, уходит, исчезает, становясь просто воспоминанием, смутным, и оттого еще более терпким и сладко ноющим где-то в мозжечке.
Лицо становится единственно верным и возможным и улыбается Стефану живым янтарем взгляда.
- Будешь смотреть?
Змей отшагивает, прямо туда, в объятия многоножки, и все эти хлыстики, конечности, жвальца, оплетают его, будто лаская. Раскидывает руки, касается нежно брюшка, поглаживая, и то подрагивает от смеси страха и удовольствия. Полная незащищенность, снабженная арсеналом когтей и жвал, в броне из хитина. И тонкая полупрозрачная кожица, коснись чуть посильнее ногтем и все, разойдется, выпуская нутро наружу.
Взгляд прямо в глаза художника.  Спокойный, ровный, вопросительный. Только свет и тени пляшут по обе стороны вертикальных зрачков.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Охота за тенью