Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Охота в лесопарке. Перенесенный отыгрыш


Охота в лесопарке. Перенесенный отыгрыш

Сообщений 21 страница 28 из 28

21

-И я благодарю вас, господа. – Это был всего лишь вежливый ответ мсье Крэнборну. Что тут будет происходить дальше, Дона интересовало мало. Кажется, у этих аристократов какие-то свои дела, Райту не хотелось ничего об этих делах знать. Как говорится, меньше знаешь, крепче спишь.
Собаки прибежали. Теперь второго невольника никто не охранял. Нужно было поторопиться. Впрочем, расстояние невелико. Дональд шёл, сжимая левой рукой поводья Зигзага. Влажная земля под ногами, мокрая облетевшая листва. Скоро и ботинки промокнут, странно, что до сих пор в них не  хлюпает вода.
Азарт постепенно стихал, уступая место апатии. Снова захотелось спать.
Небольшой порыв ветра, водопад капель, сорвавшийся с ближайшего дерева. Холодная вода затекла за воротник пиджака, окончательно намочила и без того влажные волосы.
-Чёрт бы тебя... – Дональд не договорил ругательство. Он и сам не знал, что заставило его замолчать, но уж точно не учтивость по отношению к рабу, который пытался сбежать из поместья.
«Вот интересно, а что было бы, если б один из них всё-таки улизнул и отправился в городе в полицию или к журналистам? Скорее всего, ничего. Скорее всего, дело бы замяли. Тем не менее, ситуация сложилась бы не из лучших. А кто оказался бы виноват? Конечно, Райт... Получилось бы так, что это он упустил невольников».
Дон остановился примерно футах в двух от пытавшегося сесть на земле темноволосого парня, критически его осматривая, плюнул чуть в сторону. 
-Добегался, сучонок? – в голосе Райта не было особенной злости, а вот раздражение присутствовало. Неожиданно Дональд подумал, что не будь этой парочки, он давно бы уже валялся в тёплой постели. Отпустив поводья – Скунс был уверен, что смирный Зигзаг никуда не денется – он шагнул к невольнику и ударил его ногой в живот. Уверенный, заученный удар – сколько заключённых в далёкой Америке испробовали его на себе, и не сосчитать. Бил Дональд левой ногой, полностью распрямив её в самый последний момент, и во время удара слегка повернул корпус направо.
-А теперь, тварь, вставай. Мордой к ближайшему дереву, руки заведи за спину. Быстро! – если до этого Райт говорил негромко, лениво, с лёгким акцентом растягивая слова, то последнее он почти крикнул.

22

Холодные капли омывали слегка побледневшее лицо, когда юноша глухо охнул от удара в живот, на минуту выбившего из него дыхание, легким облачком растворившееся в тумане. Синие глаза с нескрываемой ненавистью смотрели на охранника, покуда юноша медленно поднимался, одной рукой еще сжимая пресс. Опираться на обе ноги было больно, утихшие было ощущение вновь противно и навязчиво прошлись по поврежденной голени. Одежда давно пропиталась холодной дождевой водой и, несмотря на более, чем жалкое состояние, Мишель старался еще держаться. Хотя – против кого держаться? Измотанный паренек с исхлестанной кнутом спиной, да еще и конём потоптанный. Против подготовленного охранника, явно более отдохнувшего, чем он сам. Очень смешно. Мишель коротко рассмеялся, сплевывая кровь с рассеченной губы, кода-то под ноги Райту, и отирая рот тыльной стороной ладони. Смех хриплый, нервный. Последнее, что остается, когда нет больше сил бороться – улыбаться.

23

Может ли человек смириться с собственной смертью? Да. Вполне. Особенно тогда, когда терять в сущности нечего, а будущее настолько призрачно и незнакомо, что в душе невольно возникают сомнения. Ян очень сильно хотел оказаться на свободе, но правда была лишь в том, что сподвигло его на это решение неизбежная смерть или каторга в каком-нибудь дешевом борделе. Наверное, он бы и не покинул никогда Вертеп, если бы суровая реальность не настигла его так скоро. Он не держал в руках денег, у него не было близких и родных, но вместе с тем у него все было. Внимание клиентов, безудержный секс, от которого он порой получал больше удовольствия, чем сам клиент, простые мелкие радости и неимоверная любовь к жизни. Каждый невольник, не будь он глуп ценил свою жизнь как никто другой из свободных граждан. Ян мог бы гордится этим. И если уж быть совсем откровенным, то именно здесь он был по-настоящему свободен. Не физически, но в своих мыслях и желаниях. Сейчас, находясь в пучине бессознательного, когда тревога сама собой исчезла, в голове у Яна крутились исключительно самые запоминающиеся из самых хороших моментов в жизни. Все они случились когда-то здесь, в Вертепе. Чтобы перечислить их хватит пальцев одной руки, но они все же были…
Туман рассеивался, Клодель чувствует прикосновения к своему телу чьих то рук. Это совсем не больно, даже приятно. От чего-то ему не холодно, а даже наоборот. И запахи совсем другие. Не дождя или сырой земли, а тонкий аромат дорогого одеколона. Секунду Ян думает, что сейчас находится в комнате с клиентом. Но потом вспоминает в подробностях весь этот утренний забег. Медленно он приоткрывает глаза. Веки настолько тяжелые, что у Яна не получается полностью поднять их. Он смотрит через узенькие щелочки, фокусируя свой взгляд на размытых силуэтах. Он зашевелился, попробовал сменить позу, но у него не получилось. Только через минуту после пробуждения он смог оценить ситуацию – он лежит на руках какого-то мужчины, а второй заносит над его животом что-то… яркое, блестящее… Это НОЖ!
- Нет! – тихий возглас. Ян хватается за руку держащего его охотника, будто утопающий за спасательный круг. В глазах стоят слезы. Ян больше не может сопротивляться. Инстинкт самосохранения желает бороться, но душа раба желает вознестись…

Отредактировано Ян Клодель (2009-11-06 18:54:54)

24

Зигфрид не отрывает взгляда от смываемых дождем рун. Дональд куда-то ушел, но немец этого почти не заметил. Он весь был там. На грани. Где тьма сгущается снаружи и расступается внутри, позволяя увидеть знак. Лезвие ласкает мокрую кожу, позволяя только одной алой бусине скатиться из-под острия.
- Вопрос принят.
Невольник приходит в себя в эту минутную паузу. Мутные глаза будто плачут дождевыми каплями. Слабое шевеление и хриплое "нет". Вот только Зигфриду до этих звуков нет никакого дела. Перед ним только жалобно блеющий жертвенный агнец, которому суждено быть пищей для заданного вопроса. Это уже не человек. Не личность. Просто материал. И поэтому колено немца прижимает бедра юноши к земле. И голос, неестественно спокойный и неживой произносит.
- Держите его крепче, Роберт.
Нож входит в мышцы брюшины, и преодолевая сопротивление плоти, идет наискось, справа налево. Тело под ножом бьется и воет, и в этом звуке уже нет ничего человеческого, все человеческое осталось где-то там, за гранью. Вдох. Соленый запах крови, смешанный с дождевой водой. Рука ведет лезвие четко, точно скальпель хирурга. Выдох. Зловоние и смрад показавшихся из разреза внутренностей. Очень много крови, будто бездарный статист в дешевом фильме плеснул целое ведро на землю, обрывки одежды, колени Зигфрида и руки англичанина. Клокочущий вой захлебывается собственной кровью, что пошла горлом. Сердце все еще пытается гнать ее по венам и щедро выплескивает и в рассеченный пищевод и на грязную землю, усыпанную палой листвой.
Зигфрид запускает руки в исходящую паром на прохладном воздухе брюшину и тянет вверх увесистый комок кишок. Движение кисти и покрытый багряной слизью ком плюхается на землю, источая невероятную вонь.

25

Теперь  Роберту ни до чего нет дела, кроме распростертого на земле умирающего тела. Он вряд ли слышит слова охранника, его учтивый прохладный тон, который обязателен для беседы с клиентами. Райт прощается с ними. Или говорит слова благодарности? Какая может быть благодарность за то, что лишили сна и заставили верхом скакать по лесопарку?  Но он обязан поблагодарить и сейчас. Это этикет. Клиентам он не интересен, но для исполнения обязателен. За спиной стихли шаги. Райт покинул их, чтобы вернуться ко второму беглецу и этому несчастному не поздоровится. На нем выместят сорванные планы на утренний сон и отдых. Ему не позавидуешь.
И все же.
Роберт  где-то на грани сумеречного состояния и нормального восприятия. Не безумие и не разум. Тонкая размытая линия зигзагом кидает мозг то в одну сторону, тот в другую. Ему, то кажется все верным и правильным. На самом деле кому нужен этот кусок плоти? Ведь с беглецом в замке не станут церемониться. Да и в возрасте он, а таких здесь не держать. То он не мог глаз оторвать от лица немца и все что они делали казалось бредом.
Истошный вопль сознания заглушен вонью свежевспоротого живота и вывалившейся из него требухи. Руки Зигфрида, как величайшую драгоценность держат дымящиеся паром кишки в пальцах.
Вот уж чье безумие не имеет границ и вряд ли имеет дно.
Мысль, что сейчас нужно во что бы то ни стало завершить начатое. Это его каприз, который он вбил себе в голову тоже отчасти безумие.
А кто из них менее нормален и более разумен.
Потом ему начинало казаться, что Зигфрид сейчас получает едва ли не плотское  возбуждение и удовольствие, вспарывая живот пришедшему в сознание рабу.
Рука инстинктивно перехватила плечи, пальцы потянулись к шее, легли на сонную артерию. Не нажимали, ждали чего-то.
Какой сигнал мозг подаст и будет ли он вообще?
Или до конца пожелает слушать крики – высокие, разрывающие пространство, хриплые и исполненные страдания, затихающие и превращающиеся в булькающее хрипение?
Рука держит плечи, вторая отрывается от шеи и странным ласковым жестом стирает с лица умирающего влагу.
По лицу Роберта струится дождь, слепляет короткие ресницы, виснет  тяжелыми каплями на них и на густых мокрых прядях, течет по подбородку. Губы изгибаются в неосознаваемой, непроизвольной улыбке.
- Не беспокойся, не отпущу.

26

Над головой зеленая пена густой листвы и редкие всполохи серого неба. Тяжелые капли дождя разбиваются о лицо, слепят источающие слезы глаза. В диком изобилии воды, не видно, что человек плачет. Ему страшно умирать, но еще страшнее остаться здесь. Ян вдруг понимает, насколько же сильно он устал. Устал боятся, устал ждать чуда, устал от одиночества, может быть не столь явного, но от этого не менее горького. Его тело истощилось, потеряло прежнюю красоту и упругость. Его душа заморенный голодом зверь, слаба и безучастна ко всему, что происходит вокруг.
Невольно задумываясь о смерти, когда у тебя на глазах убивают очередного невольника, Ян до ужаса боялся, что его смерть будет такой же холодной и бездушной, словно каменное изваяние. Свинцовая пуля пронзит ли его голову или крепкие челюсти волкодава перегрызут его горло, он боялся, что в последний путь его проводит только земля. Холодная, сырая почва скроет его под четырнадцатифутовым одеялом. Не смотря на то, что опасения Клоделя подтвердились, он умирает не один. Пусть он не знает этого мужчину крепко обнимающего его за плечи, пусть он и его соратники стали причиной его бесславной гибели, но они дали ему сейчас гораздо больше, чем могли себе представить. Говорят перед смертью человек способен оценить прожитую жизнь по достоинству и простить всех, кто когда-либо причинял ему душевную или физическую боль. И Ян простил. Каждого.
Острое, как бритва, лезвие охотничьего ножа на раз пронзило брюшину. То, что знал Клодель о боли, было ничто по сравнению с тем, что ему довелось пережить в последующие несколько секунд, которые растянулись для него на целую вечность. Ее нельзя было вытерпеть, нельзя было остаться безучастным к той вспышке больи что взорвалась в его утробе. Человек забился и завыл, словно попавшее в капкан животное. От этих криков закладывало уши,  а редкие птицы и животные, срывались с насиженных мест и бежали прочь. Теперь здесь пахло смертью, и запах этот мог привлечь сюда только падальщиков. Ногти Яна впились в руку охотника, что крепко держал его не давая вырваться, оставляя после себя кровавые полумесяцы. Нож, разрезающий ткани, подвергал тело адской агонии и новой порции яростных криков, которые наверное, долетали даже до поместья. Кровь хлынула горячим потоком из глубокой раны, скатывалась по бокам и впитывалась в мокрую тяжелую землю. Вместе с ней утекали и жизнь, быстро и неотвратимо, будто бы вода, покидающая битый сосуд. Ян не чувствовал холода, как и того что силы покидают его с каждой секундой и он уже не различает зелени, серости безмолвного неба и нависшее над ним лицо улыбающегося довольного человека. Безумие вошло в свои права, благословляя собравшихся на бессмысленные и бессердечные поступки. Каждый из участников этого ужасного и непостижимого действа был под властью Его Величества.
Двадцать секунд и Ян уже захлебывается собственной кровью. Он не может не кричать и оттого эти визги теперь приобрели противный булькающий характер. Он чувствует руки в своем животе, болезненную ласку длинных горячих пальцев, будто бы обнимающих его изнутри, чувствует нестерпимую вонь, но он не понимает что этот запах источает он сам, что это запах неотвратимой и близкой смерти. Судорожный вдох и длинный беззвучный выдох. Человек замолкает раз и навсегда. Теперь он по-настоящему свободен, теперь его наконец оставят в покое, теперь его будет обнимать только земля.

ООС: Персонаж умер. Всем спасибо за игру!

Отредактировано Ян Клодель (2009-11-10 18:26:08)

27

Тело под коленями дергается в последний раз и замирает с судорожным булькающим вздохом. Зигфрид поднимает от переплетения внутренностей руки, словно затянутые теперь в алые лаковые перчатки. Маслянисто поблескивает свежая кровь, по которой чертят свои дорожки дождевые капли, перемешивая и смывая ее.
Материал неподвижен и можно смотреть. Стазис. Момент истины.
Требуха чистая, значит, физические увечья спрашивающему не грозят. Нет следов болезни или травмы. Ровный жемчужный блеск. Пальцы разминают скользкую кишку, а нож раскрывает ее, вываливая содержимое. На удивление немного. Ноздри уже не чувствуют запахов. Почти.
Обрезок брыжейки заслоняет картину. Печень. Двойная отметина. Селезенка расползается под пальцами. Почки, симметричны, небольшой круг. Колесо. Колесо фортуны. В аппендиксе пара непереварившихся мелких косточек. Острый скол. Король мечей, валет жезлов. Достойный противник, пораженный... чем-то пораженный. Чем-то увечный. Нечего терять. Пустая двенадцатиперстная. Небольшая припухлость. Опухоль? Болезнь? Чья? Непонятно.
Руки движутся безостановочно, надрезая, приподнимая, выдергивая, раскрывая, чтоб можно было посмотреть. Увидеть. Семенники. Легкие. Сердце. Видится усмешка. Чья-то легкая улыбка. Перебивка планов. Неожиданный результат. Крови поровну во всех поджелудочках. И там и там по темному комочку. Добыча. Но чья?
Немец забывшись отирает лоб тыльной стороной ладони и на нем остается широкая кровавая полоса, которую дождевые капли тут же принимаются трудолюбиво растаскивать по всему лицу.
- Ты удачлив.
Глухой голос роняет слова, будто камни в море. Прозвучало и только круги.
- У тебя будет соперник и будет вызов. Ты не откажешь. Потому что предложат ставку, выше которой нет. Но исход не ясен. Не могу сказать точно. Но везение на твоей стороне и стороне твоего соперника. Поровну. Что-то мутное с выигрышем.
Зигфрид откидывается назад, добавляя еще одну полосу к уже размытой. Тянет, пачкая красным, сигарету из пачки. Закуривает.
- Рискуй. Твое везение с тобой. - выделил голосом слово и прихватил губами мокрый окровавленный фильтр.

ООС. Ян, спасибо.

28

Жертва уже не кричит, захлебнулся болью и собственной кровью, глаза  распахиваются видят что-то такое, что может постигнуть взгляд умирающего, становятся невыразимо прекрасными на короткое мгновенье – прозрачными как вода в лесном ручье. Взгляд застывает и мутнеет, лицо недвижимо и теряет мимолетную красу Смерти. Она поцеловала его? Взяла с собой? Куда унесла? Что теперь с ним?
Мысли прыгают, путаются, бьются в голове.
На мускулистом предплечье Роберта маленькие полукружия ногтей, маленькие ранки оставленные измученным беглецом, тонкие дорожки размываемой дождем крови.
Часть боли и страданий он почувствовал, принял и пропустил сквозь себя. Словно единая связь устанавливается между человеком, убитым по его прихоти.
Слова Зигфрида. Слова и голос.
Его руки – алые о крови, сноровистые, спокойные и уверенные. Как можно разглядеть в месиве внутренностей судьбу? Предсказать ее?
Но голос немца спокоен. Уверен так, как бывает уверенным голос Пророка.
От запахов мутило. Свежая парная кровь невыносимо воняла, быть может, еще хуже и страшнее, чем развороченный желудок и кишечник.
А Зигфрид говорил то, от чего по загривку прошла короткая волна колких мурашек. Скатилась по хребту вниз, стянула живот фантомная боль и пропала.
Мгновенное ощущение причастности к чему-то запретному. К Высшей, Страшной Непостижимой силе.
Соперник и вызов. Ставка, выше которой нет.
Он заслужил это. И если ему придется поставить Жизнь, это будет расплатой за то, что они делают сейчас.
Зигфрид закончил, потянулся за сигаретой, выбил из пачки одну и окровавил фильтр.
Роберт заворожено смотрит, как губы немца касаются запачканной красным сигаретной палочки. Очнувшись, машинально и быстро выбивает ее из пальцев:
- Ты понимаешь, что мы с тобой только что погубили живую душу, Зигфрид?  Это уже не шутки. Куда мы его отправили? Что с ним будет?
Веками в семье Роберта чтили Бога, древние рыцари воевали за святую веру, другие предавались Сатане и служили ему, проклиная Христа, сына Божьего.
В аристократическом, обожающем комфорт и наслаждение теле Роберта, перемешана кровь святых и грешников. И сейчас она буквально становится отдельно существующей от него живой субстанцией, наполняет тело тяжестью и сознанием неотвратимости произошедшего.
Пальцы ловко и быстро выбивают новую сигарету из пачки, Роберт подкуривает ее и подносит ко рту Зигфрида.
- Кури эту. Но ты уже коснулся губами его крови. Помнишь, какая грядет ночь? Бал Сатаны. Мы повязаны теперь. Нужно будет завершить начатое. Отпустим душу этого несчастного, ведь смерть его безобразна и дух не успокоится. Пусть Зверь проведет его через круги ада и подарит Покой. Мы должны это сделать.
Такие светло-карие глаза как у Роберта часто отталкивают своим намеком на схожесть со звериными - волчьими или тигриными. Других, наоборот, заводят и возбуждают.
А дело все не в оттенке радужки и не в темном, сейчас с иголочную булавку зрачке, а в том, что истинная сущность смотрит изнутри человека на мир.
- Чтобы все сбылось и он упокоился ты – невозмутимое воплощение зверя, проведешь обряд. Ты ведь дорожишь душой? Не моей, так своей или душами тех, кто от тебя ушел. Пусть уходящие уйдут мирно и обретут покой.
Голова мертвеца соскальзывает с колен Роберта, когда он приподнимается и наклоняется, чтобы опустить ладонь на затылок немца и приблизить лицо, глянуть напряженным неподвижным взглядом и тихо проговорить.
- Мы сейчас прокляли себя. Назад дороги нет, верно?
И уже в голосе Роберта звучит Игрок, всегда живущий у него внутри, а губы искажает странная улыбка.
Вертикальные зрачки Змея прямо перед ним, все вокруг темнеет, зрачки оказываются на лице… нет морде Зверя, вокруг полыхают факелы и курятся благовония.
Кровь и гнилое содержание кишок давно ушло и впиталось землей, проросло дивными травами, сгустилось чарующим ароматом греха и превратилось в дивный напиток жертвенного вина.

Наваждение исчезло и они снова в лесу, под мелким моросящим дождем, рука Роберта все еще на затылке немца и лицо все еще близко-близко, светло-карий взгляд изучает вертикальный зрачок змеиного зрачка.

ООС. Ян - огромное тебе спасибо за великолепную игру и терпение)

Отредактировано Роберт Крэнборн (2009-11-15 11:30:15)


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Охота в лесопарке. Перенесенный отыгрыш