Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Холл и общие залы » Обеденная зала


Обеденная зала

Сообщений 1 страница 20 из 45

1

http://i28.tinypic.com/2h89vyg.jpg

2

Для француза шеф-повар Вертепа весьма неплохо готовил лазанью. До того душного сырного аромата и тонкой хрустящей корочки, какая удавались Магде, ему было далеко, но с ней никто не мог сравниться в кулинарном искусстве. Восемнадцатилетняя девчонка когда-то обворожила итальянца низким грудным смехом, угольной чернотой кос и самым вкусным кальцоне, который ему доводилось пробовать. У Магды были золотые руки и чутье по части экспериментов с рецептурой. Витторио скучал по жене, скучал по посиделкам в их гостиной, когда за весь вечер не было сказано ни слова, но атмосфера любви и понимания согревала обоих. Они жили, что называется, душа в душу.
Магда не одобрила бы нынешних пристрастий супруга. Это немного омрачало удовольствие Бонати от посещения заведений, подобных Вертепу. Что-то отдаленно похожее на стыд не давало потом покоя. Не отказывая себе в праве развлекаться так, как пожелает, Витторио нашел способ уберечь себя от приступов совестливости. Свеча, зажженная в храме Марии Магдалины, приходившейся святой покровительницей покойной жены, в день ее рождения, искупала любой грех. Или нет. Атеист до мозга костей и заядлый грешник, Витторио не знал наверняка, но после соблюдения ритуала совесть замолкала еще на год.
К лазанье он заказал вино Chianti Classico, легкий зеленый салат, соус. Для завтрака это было слишком плотно, для обеда слишком рано. Непривычно обильный ланч должен был компенсировать отсутствие полноценного завтрака. До ближайшего городка Бонати добрался на частном самолете, заночевал в семейной гостинице и выехал еще затемно. Долгая дорога по мокрой трассе и дождливые сумерки утомили пожилого мужчину. По счастью, сервис в поместье был на высоте, что сгладило неприятные впечатления от путешествия. Вышколенные слуги забрали багаж, проводили гостя в номер уже убранный к его приезду.
Крахмальные простыни, мягкое освещение и шторы, предусмотрительно задернутые, чтобы не беспокоить клиента унылым перестуком дождевых капель. На столики в гостиной дожидался ящик с сигарами, пепельница. В спальне чуть слышно пахло последними осенними цветами – Витторио не сразу заметил букетик в вазочке на каминной полке, усмехнулся – и ольховыми дровами, сложенными в топке. Искусственный уют домашнего очага, не хватало только аромата свежеиспеченного хлеба. Молодой человек в униформе уже распаковывал его чемодан. Небольшую дорожную сумку Витторио оставил при себе. Впрочем, о случаях краж в Вертепе он не слышал. В замкнутом мирке поместья это было бы неоправданным риском.
После душа и переодетый в удобную недорожную одежду, Витторио чувствовал себя полноценно отдохнувшим. Так редко посещавшее его в последние годы благостное настроение разлилось в крови умиротворением. Он предвкушал аппетитный ланч и приятную компанию к нему. И то, и другое Бонати заказал заранее.
О некоем Рочестере сын Паскони рассказал ему пару недель назад. Луиджи младший имел пристрастие к охоте, но загонять предпочитал не безмозглую дичь, людей. В этот раз жертвой стал какой-то молодой журналист, сластолюбец и просто пресыщенный засранец, не верящий в бога, СПИД и несчастные случаи. Азартный, не знающий меры ни в сексе, ни в выпивке, со смаком гробящий жизнь ко всем чертям. Об этом обо всем Витторио с воодушевлением рассказывал его крестник. И для наглядности демонстрировал фото. Жертву вели давно. На пестрых карточках в немыслимых позах и с разными партнерами кувыркался привлекательный смуглый парень с жадными глазами хорошей шлюхи.
Умело затравленного зверя в богатых декорациях Вертепа Луиджи преподнес старинному другу отца в честь минувшего юбилея. Теперь Витторио ждал знакомства с "подарком", к которому относился заранее неприязненно. Официант осведомился, не желает ли гость чего-то еще, и предупредил, что невольника скоро приведут.

3

Молодой организм – предатель, это единственное, чем оправдывал себя Джордан, когда утром в субботу, лениво нежился  в постели, вспоминая, как вечером клятвенно обещал себе глаз не смыкать, и продумывать убедительную ложь, чтобы поскорее избавиться от кредитора. Конечно, у модного репортёра был очень солидный счёт и положение в обществе, при котором, не раздумывая, дадут в долг, но говорить о деньгах было стыдно тогда, и не понятно с кем сейчас. Впрочем, сумасшедшую ночь игры не хотелось, не хотелось вспомнить, как куражился,  как выставлялся, как не заметил, что потерял контроль над картами. Кокаин был, но он никогда не мешал выигрывать, что-то намешали в виски или чёрт попутал…
Джо откинул одеяло и сел на постели. Разморенный после сна  пытался согнать остатки сна. Зевал, тёр глаза, потягивался. Липкая испарина под мышками немного раздражала, молодой человек поднялся, босиком пошёл в ванную, и со вкусом принял душ, тщательно вычистил зубы и побрился. Вся церемония минут на сорок, и пока вытирался, услышал, как вошли в комнату, скривился мгновенно, в глазах мелькнуло раздражение, переросшее в сдерживаемую ярость, когда оказалось, что выйти эти господа не желают, а желают чтобы «мсье оделся в то, что передали для мсье». Сердце заколотилось сильнее от тона, которым было это сказана, но церемонность была такой чудовищно нешуточной, что молодой человек повиновался. Просто не отказался, когда перед ним услужливо разложили вещи, хмуро посмотрел на бирки, подавил усмешку и, повернувшись спиной, сбросил халат. Ежась после тепла, одевался торопливо, надеясь, что скорость вызвана просто тем, что зябнет, а не тем, что чувствует, как его оглаживают взглядами.
Ремня не было, но брюки сидели идеально, впрочем, как и безукоризненно подобранная рубаха, туфли и бельё. Правда в одежде было что-то неуловимо блядское, Джо это понимал, и без охоты бросил взгляд на своё отражение в зеркале, и тут же отвёл глаза. Неприятно засосало под ложечкой. Собственный вид был дурным. Вульгарным. Шалавы выглядели лучше. Поправил впившиеся между ягодиц трусы, зашнуровал ботинки, причесался  поданной расчёской, и швырнул её в угол комнаты. Сопровождающие хранили прежнее предупредительное молчание, не мешая мелко беситься. В конце - концов, обменялись елейными улыбками и Джо повели в обеденную залу, где его ждал «тот мсье, который приехал с Вами познакомиться, мсье».
А замок только-только пробуждался, и низкая пасмурность утра никак не отражалась на сонной роскоши убранства. Артерии надорванных жил – лестницы. Зевы чудовищных дверных проёмов. Шкуры ковровых покрытий под ногами. Легкое поскрипывание досок эшафота – начищенный до зеркального блеска паркет. Богатая вычурность империи. Запах, от которого всегда кружилась голова в этом месте, который нельзя было выветрить или  изгадить освежителем воздуха. Он словно вывернутая матка или густое семя, хлещущее в глотку, как обожженный раскалённым клинком нерв, тёк жирным соком порока. Приторный аромат блуда. Трепетали ноздри, когда Джо проходил знакомыми коридорами, невольно сутулясь, словно боясь, что его заметят.
Брызги хрустальной крошки в глаза, так остро, что зажмурился, словно и, правда, швырнули в лицо бокал. Очень яркое освещение зала, белоснежные манишки официантов и хрустящая свежесть салфеток.
Дыхание перехватило, и Джо шумно выдохнул, внезапно его заколотило от нервного напряжения. Просто глубокий вдох и медленный выдох, потом несколько пересчитанных столовых приборов, и вежливая улыбка, сидящему пожилому мужчине. Опрятный, но одет без кайфа, взгляд неприятный, но можно смотреть на собеседника, а на самом деле в окно, можно слушать, но услышать, одним словом, прелесть профессии журналиста для Рочестера заключалась в том, что он научился видеть в людях просто материал.
-Доброе утро, мсье, я Джордан, как Ваши дела? – Джо умел шикарно улыбаться и задавать вопросы, пока просто нужно было понять, что за тип этот чудак в очках.

4

К полудню только начали продирать глаза те, кто сомкнул их с рассветом. Путаясь в лицах и личинах, Маски Осеннего Карнавала развлекаются ночи напролет, чтобы к утру издохнуть в своих кроватях и вернуться к жизни под вечер. Днем по галереям и залам старинного замка блуждали только те немногие, кому хватило здоровья и стойкости пробудиться от ночи карнавальной любви
В обеденном зале тихо, несколько столиков вразброс заняты одинокими гостями с отечными лицами и набрякшими веками. Разговоров не слышно, сидят угрюмые с похмелья. Пьют свой кофе, минеральную воду, апельсиновый сок, безвкусно жуют омлеты и мюсли. Расторопные официанты бесшумно мечутся по залу, перехватывают тарелки и жонглируют столовыми приборами и хрусталем, не издавая ни звука. Они приучены не тревожить покой клиентов, такой дорогой после бессонной ночи.
Кондиционер гудел за спиной. По центру стола стояла пепельница, зажигалка, на блюдце рядом лежала пачка Treasurer. Все еще запечатанная: первая сигарета не раньше, чем принесут кофе.
Столик в глубине зала напротив входа Витторио по традиции бронировал вместе с одним и тем же номером. Что поделать, если человек с возрастом становится консервативен в мелочах. Со своего места он мог видеть всех посетителей, тех, кто сидел за столиками, входил и выходил из ресторана. Абсолютно лишняя предосторожность, но со старыми привычками трудно бороться. И ему нравился вид из окна на лесную прогалину и дорогу.
По проходу между столов к нему шел еще не освоившийся в роли невольника "некто Рочестер". Охрана, сопровождавшая его, чуть отстала, вроде как не при чем. Но следили за каждым жестом цепко, беззастенчиво царапали спину молодого человека взглядами. И явно беспокоили своим присутствием бывшего клиента, резко сменившего статус.
Он был похож на кота, которому неосторожная хозяйка прищемила дверью хвост: уже и не больно, но шерсть на загривке все еще дыбом, а усы обиженно топорщатся. У Магды одно время жил кот. Приблудный оборванец с шалыми желтыми глазами быстро выходился, начал разбойничать. И двигался гибко, как этот парень, ловко вился под ногами и навострился смотреть снизу вверх с неоспоримым превосходством. Тоже не верил, что с ним может случиться беда.
Молодой человек представился как коммивояжер, быстро точно, ослепляя белозубой фальшью улыбки. Профессионал, натасканный нравится людям с первой фразы. Сразу торопливо расположить к себе, сплюнув ничего не значащую любезность и уловив тень внимания, приступить к делу. Если хочешь сбыть то, что самому не нужно, вцепись в покупателя клещом и не пускай, пока не отсосешь цену и свои проценты. Только поздно производить впечатление тому, кого самого продали.
Бонати тяжело посмотрел на молодого человека, молча вернулся к еде. Через минуту подали кофе и салат, на широкой плоской тарелке горячие тосты. Под крышечкой масленки ломтик масла, в вазочке джем. Среди пышной зелени маслянистые бока оливок и помидоров черри, творожная снежность кусочков брынзы. Капли кислого соуса на листьях салата как роса. Чудный завтрак для молодого мужчины, легкий и сытный. Хотя, какой у него сейчас аппетит.
- Мое имя Витторио Бонати, - зубцами вилки он указал на стул напротив, предложил сесть. – Для тебя, Джордан, просто господин Бонати. Будем знакомы.
В чашечке кофе, размером чуть больше наперстка, несколько капель бальзама, крепкого настоя на горьких травах. Некоторое послабление, чтобы сгладить неприятную встречу, аванс в счет будущего близкого знакомства. За ланчем Витторио хотелось видеть живого собеседника, а не манекен.
- В какую сумму ты оцениваешь себя? – бархатная терпкость глотка хорошего вина, и Бонати отставил бокал . – Свою свободу, возможность в течение двух часов уехать отсюда.

5

Сейчас Джо улыбался автоматически. Смотрели на него и раньше с мрачным пренебрежением, словно не собирались умело исповедаться, а хотели переломать кости или  пристрелить, но кому был не нужен пиар в наше время. Засветиться, побыть лицом обложки, умело извиниться за никому не интересные махинации со странами Третьего мира, потереть лоб и предложить свою кандидатуру в Конгресс или Палату Лордов. Только почему взгляд этого господина как его там, пригвоздил к месту, и молодой человек не посмел сесть, пока мужчина не указал вилкой на стул. Стульев было несколько, но момент был упущен, и Джо опустился именно на тот, на который указали. Мысленно бы достать диктофон, но оцепенел, ерунда какая-то, честное слово. Стало жарко, хорошо, что дезодорант качественный, а то пришлось бы отодвигаться из-за ощущения, что вспотел. Что-то новенькое, ведь знал, как разговорить даже изваяние Девы Марии, а тут как ягнёнок слушается, даже успел улыбнуться едва ли не смущённо, мол, простите-извините, что отвлекаю от ланча, как Вам, пармская ветчинка.
Слабо покраснел, и оказалось, что без профессиональной книжечки от CNN чувствует себя неуютно, прервать молчание не решался, с одержимым вниманием следил за тем, как пожилой мужчина поглощает пищу. Нельзя ошибиться, когда смотришь, как человек ест. Искусство более древнее, чем проституция и не менее искушённое, чем занятие сексом. Сочетание вкусов и цвета, приправы, силуэта пышных соцветий брюссельской капусты с перламутровым сочным филе стерляди и внезапно сверкнувший матовый бочок томата, брызнувшего слюдой начинки. Наверное, это было бы удачным началом для статьи, но господин Бонати явно не испытывал скрытого восхищения журналистом, и не собирался рассказывать дешёвые истории. Джордан считал, что неплохо разбирается в людях, и в бесцветных интонациях голоса собеседника уловил  нотку полного равнодушия к исповеди, славе или забвению. Он пришёл, чтобы поговорить о проигрыше и теперь в этом не было сомнения. Стиснул пальцами собственные колени, до боли, чтобы только не бледнеть.
Запах каких-то трав, ухоженные руки Бонати в сетке узловатых жил, разбегающихся при малейшем движении дождевыми червями. Дорогие часы. Перстень. Просто наблюдал, опустив глаза ему на руки, пока сквозь пелену похмелья слышал вопрос. Это был даже не страх или праведный гнев. Это был секундный паралич воли, когда оказалось, что шалость всё же заметили и выдернули из толпы, чтобы показать всем, что именно тебя сейчас накажут. Хоть бы один отвернулся, но ведь все смотреть будут. Сердце колотилось как сумасшедшее, дыхание стало чуть тяжелее, отнял взгляд от рук своего «покупателя»:
-Почему я решил, что это просто игровая ставка, не знаете, господин Бонати? – с деланной обречённостью во взгляде. – Мы славно выпили, казалось, что речь шла об очень круглой сумме, но я сел играть, а деньги сквозь пальцы, вспомните, каким Вы были в молодости.
Стал белее мела от охватившего волнения, вот-вот ждёт, что не выпишут стипендию, немного насмешливого снисхождения, и на грани удерживает себя, чтобы не впасть в панику:
-У меня есть свободными сорок  тысяч, не включая ценных бумагами...
Голос звучал мягко, убеждающе, как медовый спас, не иначе. Достал медленно сигареты, но не закурил, а стал крутить в пальцах пачку, со светлой улыбкой, глядя на собеседника. Только чуть дрогнули ресницы, когда понял, что попал, и тянул время, чтобы хотя бы не быть таким деревянным.

6

Последний кусочек лазаньи, истекавший карамельным соком подтаявшего сыра исчез во рту мужчины. На тарелке с салатом остались ошметки базилика и петрушки, ореховые крошки. Бонати неторопливо прожевал, допил вино, губы промокнул салфеткой. Только потом посмотрел на молодого человека по ту сторону стола, исполнившего роль перегородки в исповедальне. Самоуверенность Рочестера вкупе с беспутством вызвали сдержанный гнев Витторио.
Но улыбнулся понимающе, с ноткой отеческого огорчения и перспективой прощения во взгляде. Столь искреннее раскаянье, а более того испуг и зверский стыд, выбелившие лицо молодого человека, не могли не произвести сильного воздействия. Человек, более впечатлительный и меньше повидавший на своем веку, чем Витторио, и впрямь растрогался бы.
Зря ты, щенок, про молодость сказал. Надо быть вежливее, без этого искусственного панибратства, глядишь, и расположил бы клиента к себе. Выторговал если не спасение, так отсрочку. А так только раздразнил, напомнил, как в итальянском квартале потрошили таких же молодых кретинов, которые, вытряхнув на игральный стол все содержимое карманов, ставили на кон себя. Случалось и такое. Карточный долг свят, но обратно таких не принимали, заклевывали жестоко, как выпавших из гнезда. Витторио не участвовал тогда в кровавых расправах, но и не сочувствовал.
- В твои годы я был азартным, нельзя не признать, - небрежный взмах руки описал дугу, определяя границы былой азартности. – Но надо ведь знать меру.
От мягкой укоризны в голосе пожилого мужчины и рецидивист должен был почувствовать себя нашкодившим школьником. Но этого с глазами цвета жареного миндаля так просто не проймешь, стыд для него вроде острой приправы к основному блюду. Выпутается, отряхнется и снова вляпается в тоже дерьмо.
Остывающий кофе подернулся мазутной пленкой. Бонати с сожалением смотрел, как портится забытый невнимательным собеседником благородный напиток. Машинально щелкнул пальцами, подзывая официанта. Мальчик в искристо-белом фартуке появился моментально, подхватил грязные тарелки, исчез. Через пару минут явился джинном из бутылки с двумя порциями кофе. Смурному юноше напротив с ликером, взамен остывшего, а для Витторио большую чашку ароматного капучино.
Равнодушный к десертам, Витторио не мог отказать себе в маленькой слабости к приторно-сладкому кофе. И непременно с коричной картинкой на пышной шапке пены. Под него и закурить можно. Он курил все подряд, не разбирая вкусов, а дорогие сигареты брал для статуса, ради подзабытых понтов. Крышка пачки откидывается, как у портсигара, тонкая серебристая мембрана зашелестела безжалостно смятая в пальцах.
-  Ты ешь, не стесняйся. Волнения, стресс. Они ведь не только для нас, для стариков вредны, - зажигалку достал свою, с истертой гравировкой L.P. привычную к ладони. – Сердечные болячки в молодости зарабатываются. А от нервов случается язва. Неприятная штука.
Чиркнуло кремневое колесико, Бонати подкурился от заплясавшего рыжего огонька. Мягкий молочной густоты дым хлынул в легкие, обволакивая нежные слизистые ароматным ядом. Дурная привычка курить появилась сразу со смертью жены. Витторио, зная, что вызвал бы ее неодобрение, почти гордился собой, когда смог свести пагубное пристрастие к двум-трем сигаретами в день или одной сигаре под вечерний коньяк. В сравнении с парой пачек, которые запросто вытягивал до обеда, неплохой прогресс.
- Сорока тысяч мало. С акциями твоими никто возиться не будет. Считай, неликвид, - сухо поставил в известность, благожелательность испарилась. – Если это и правда все, ты крепко попал, Джордан.

7

Джордан бледнел, но пытался по-прежнему контролировать создавшуюся ситуацию, хотя первым признаком мучительной паники был не замеченный кофе. Рочестер любил кофе. Особенно с густой шапкой взбитого молока, с корицей и тёртым шоколадом, сладкий, приторный кофе от которого появлялась сладко-горькая терпкость на губах, усугубляемая затяжкой дорогой сигареты или глотком коньяка. Меланхоличные звуки джаза, отдалённые голоса людей, звуки купюры, превращаемые в тонкую трубочку, чтобы вдохнуть дразнящий снежок с чье-то кредитки. Молодой человек заставил себя быть почтительнее и, лишь невольно моргнув, когда перед глазами ладонь резанула границы дозволенного азарта, начал реагировать со вниманием на происходящее. До рези в глазах. Мраморные лица официантов, тарелки, заполненные едой; выдранными глазами рыб- оливки и жгуты солёного сыра, словно белая печень. Мокрые листья салата. Аккуратные разводы на опустошённое тарелки Бонати, словно бороздками рассекли вытекшие испражнения из трупа убитого зверя. Красное. Коричневое. Золотистое. Джо затошнило, и он торопливо взял чашку, которую заказали для него. Сделал глоток, чувствуя, как пенка щекочет губы, поставил так аккуратно как мог, едва звякнул фарфор:
-Я не голоден, спасибо, - голос прозвучал как чужой, и шальной мыслью, что кофе –то он то тоже за чужой счёт пьёт, вопрос о карманных деньгах уплыл куда-то в прошлую жизнь, когда у него забрали бумажник и телефон.
Бухало сердце, заставляя незаметно переводить дыхание и трогать предметы на столе: чашка, салфетка, крошечная ложечка и спасение – сигарету. Закурить, глотнуть дыма, обжигая горло, откинуться на спинку стула, удобно и свободно свисает кисть, расслабленно удерживающая сигарету. Просто помолчать, чтобы восстановить дыхание, ведь не правда не стресс, какой ещё стресс. Глоток кофе и прямой взгляд в глаза. Чуть дрогнули в улыбки губы, обнажая полоску белоснежных зубов:
-Действительно, волнуюсь немного, но сердце крепкое, - сцедил сквозь зубы, и смерил взглядом кота, который рассматривает дельное предложение поужинать, и не удержался, но показал большой палец, мол, во, сердце, не жалуюсь, понял?
Холмик пепла летит в услужливо поднесённую пепельницу, а то бы уронил на ковёр, не потушенный бычок туда же, и тут же вторая сигарета. Тонкая нитка пота стекла по виску, лизнула скулу и блестящей полоской соскользнула к шее. Молодой человек теперь слушал, затаив дыхание, давя в себе глухое раздражение или путая с ним страх. Признаться себе в том, что он кипел от унижения, Джордан не мог. Слишком стыдно. Услышал последнюю фразу и не донёс очередную сигарету до рта. Мелко задрожали пальцы:
-У меня больше нет, - всё же стиснул зубами белоснежный цилиндрик, и закурил, немного нервно выдохнул дым, - я могу взять денег в долг, но Вы не будете ждать, верно?
Пауза, которую, естественно не прервали, словно клещами выдирая весь этот бред о деньгах. В сознание же впилось иглой, что он попал. Крупно. Бездарно. На кураже влетел в гнездо кобр, и пантовым стриптизом их не накормишь. Передёрнуло. Взгляд снова на руки старика, засосало под ложечкой от вида этих выпуклых жил.
-Какой-нибудь заказной материал? , - медлил, выдумывая, во рту горчило от торопливого курения.
Унижался, клял себя, но понимал, что просто не в силах выдержать, чтобы с ним говорили таким тоном. Это снисходительное право получить прощение в глазах господина Бонати терзало гордыню до кровавых ошмётков.

8

Белесая дымная лента рождалась на тлеющем кончике сигареты, лениво тянулась вверх. Пританцовывала неспешно, то свивалась игривой змейкой, то чертила замысловатые зигзаги, острые углы. Витторио крутил в пальцах упругий фильтр, сбивая, задавая дымной пляске новый ритм. Через витые узоры, каждый из которых сам по себе был уникален, не моргая, смотрел на молодого человека перед собой. Между ними на чисто убранном проворным официантом столе – пепельница, как нейтральная полоса меж двух враждующих личных пространств. Витторио вежливо нарушал границы, Рочестер злился, нервничал и отступал.
Сидел, как на иголках, глядел пристыжено, но храбрился. За сигарету схватился, как за спасительную соломинку, выдернул из мятой пачки с общипанными уголками. Закурил, затяжки нервные резкие, одна за другой, с жадностью оголодавшего. Дым вырывался тонкими лоскутами сквозь зубы, рассеивался в кондиционированной прохладе. Курили молча. Серые хлопья пепла оседали на керамическом дне, грязным снегом припорашивая черный глянец. Рочестер дергался, тянул время, Витторио спокойно ждал, неторопливо глотая табачную горечь дыма.
Бурый кленовый листок на молочном сугробе пены просел, зубчатые края утратили хищную четкость. Докурив до серебристого ободка, Бонати затушил сигарету в пепельнице, ложечкой вмешал корицу в сливочный кофе. Сделал первый глоток, наслаждаясь ароматом. Поверх кромки кофейной чашки с интересом посмотрел на застрявшего в тяжких раздумьях юношу.
Если бы воздух можно было попробовать, покатать на языке, как лакричный леденец, он был бы кислым от досады с перечно-жгучим послевкусием страха. Напряжение молодого человека хрустело на зубах песчаной пылью. То, что казалось затянувшимся розыгрышем, из тех, на которые можно только вымученно скалиться, обернулось серьезной неприятностью. И вчерашняя пьяная шутка уже не кажется смешной, от нее явственно несет нечистым заношенным бельем и перегаром.
- Понимаешь, Джордан, мне от тебя ничего не нужно, – подался вперед, тяжело облокотился на затянутую в дорогой льняной наряд столешницу. – Я простой владелец антикварной лавки. Какие заказы?
Он улыбнулся с легкой грустью, как будто даже сожалел, что ничего не может спросить с глупо попавшей в руки золотой рыбки, переоценивающей свою значимость. И эта детская непосредственность – "у меня нет больше" – словно верил, что пожалеют и отпустят так просто. Бонати не терпел слабаков. Ему нравилось, что парень не сдался слету, решил еще побарахтаться напоследок. Но сопротивление его было до того неубедительным, что ладони Витторио зудели от желания придушить и тем окончить страдания жертвы.
- Твоих денег не хватит, чтобы перекрыть доход, который ты принесешь, – честно обрисовал ситуацию, никаких экивоков. – Как шлюха ты стоишь дороже, чем журналист.
Некоторая доверительность, которую он подпустил в голос, была сродни насмешке. Иллюзорная завеса сигаретного дыма ограждала их столик от зала. Немногочисленным выползшим на завтрак гостям было плевать на приватную беседу двоих. Кто-то перебрал накануне, другой, не покладая рук, трудился над надежно зафиксированным телом невольника. Здесь каждый волен развлекаетья, как умеет.
- Попробуй уболтать владельца поместья, вдруг да выгорит? Язык у тебя подвешен,– мужчина рассуждал вслух, наблюдая за сменой эмоций собеседника. – Только за карточный стол ты сел с плохими парнями. Поставил себя, проиграл. Ставку надо отдать в точности. Или ты и с ними договоришься?

9

Зал наполнился гостями, усилился гул голосов и звон посуды, где-то хлопнуло пробкой шампанское, раздался визгливый смех и непристойная брань, кому-то пришло в голову притащиться с невольниками, другие восседали за столами, устроив ступни на коленопреклоненных  пэтах. Отталкивающее зрелище, особенно, если гость выглядел как перекормленный боров или потел, как промежность в жару или имел плотоядный вид вечно голодного хорька. Красивых лиц было мало. Вероятно, сказывалась бурно проведённая ночь, и те, что с аппетитом теперь поедали луковый суп и смачно чавкали, словно бульдоги в собачьей похлёбке, очень походили на импотентов, которым не терпелось задарма пожрать и выпить, нежели на баловней судьбы. Смрадно пахло едой и человеческими телами, а ещё кремом для бритья и обувью, кофе и пепельницей, и всё это обволакивало липким маревом, мешая сосредоточиться. Сигареты не помогали, да, и пачка пустела прямо на глазах, а, сколько они тут сидели? Минуты? Час? Мучительно хотелось рявкнуть на этот старика, который навязчиво демонстрировал свою снисходительность, но кто был этот старик?
Джордан по-прежнему сидел вальяжно, курил, словно во время незатейливого интервью, сигарету брал в рот мягким, ласкающим движением, и старался не выходить из себя. Ну не пошла тактика про бедного родственника, так почему бы не сменить её? Почему –то молодой человек был уверен, что его доверительная манера произведёт впечатление, слегка удивился, что шалость не удалась. Взял чашечку двумя пальцами, не за ручку, а за округлый бочок, медленно взболтал содержимое и снова взгляд на Бонати. Острый, с неприкрытым издевательским сочувствие, мол, конечно, тебе –то что может быть от меня нужно, рачий член. Не выдержал лишь, когда назвали шлюхой, вспыхнул, крепче стиснул пальцами чашечку, на скулах заходили желваки, но на губах по – прежнему кривая улыбка. Ах, ты, козёл старый…
Разозлился всё – таки, больше не на то, что шлюха, а на то, что усомнились в профессионализме журналиста. Карие глаза от вскипевшей ярости потемнели почти до угольной черноты, выдохнул струю дыма в лицо старику, томно улыбнулся на спич, ломался, чтобы не испортить собственный выход:
-Шлюха я или не шлюха,  не твоё собачье дело, ясно? – голос понизил, слова цедил сквозь зубы, манерное хабальство гея, который смачно шлёт на хрен опущенного, - если тебе ничего от меня не нужно, то разговор закончен.
Поднялся из-за стола, и медленно-медленно содержимое чашки вылил в чашку господина Бонати. Сплюнул под ноги:
-Своих кабанов пришлёшь, которым я проиграл? – вежливо поинтересовался и взял салфетку, чтобы вытереть пальцы, и рот после кофе, но с таким видом, словно вкус самого господина Бонати для шлюхи просто непередаваемо гадок. – Сказал бы им, что шулерство, это не хорошо, это плохо. Поганые у тебя дети, старик. Воспитывать надо было. Поменьше по притонам шастать, и жене изменять.
Смерил насмешливым взглядом:
-Отдам я им, не парься, там один даже очень сладкий был, голубенький такой, цветочек…каждому по разу и разойдёмся? А на большее я не согласен, хоть режь…Ты смотреть будешь? Или твоя миссия закончилась? Скажи, договорился, мол…
Джо говорил отрывисто, резко и глухо, почти зло, старательно выдерживая паузы но вероятно подобные картины между двумя одетыми людьми не считались оскорблением высокого духа служению этому месту, и внимание они не очень привлекли. Молодой человек,  правда, спиной чувствовал, что охрана просто располосовала его спину взглядами, но видимо не сочла, что пора паниковать и бить дубинкой по почкам. Лихорадочно сглотнул слюну, шаг к старику и довольно фамильярно похлопал по плечу:
-За кофе не могу заплатить, включи в счёт...

10

Не понравилось щенку, вспыхнул сразу. Кровь хлынула к лицу, отлила от мозга, лишая здравомыслия, а на щеках выступили гневные красные пятна неровного румянца. Еще бы, шлюхой справедливо назвали, приласкали грубым словом против шерсти. Ему проглотить бы, улыбнуться и стать шелковым, а он вызверился. Глаза полыхнули недобро, челюсти сжал до зубовного скрежета.
Луиджи клялся, что парню не привыкать, что он сам рад будет раздвинуть ноги и еще станет благодарить. Луиджи болтал много, похабно смеялся, широко разевая крупный рот, делился выцеженными слежкой деталями и собственными скошенным на один бок мнением о будущей добыче. Слушая крестника, Бонати думал, что молодой мафиози торопиться с выводами. Сам он рассчитывал на взрыв. Вот, дождался.
Джордан не закатил позорную истерику с визгливыми воплями и битьем посуды из сервиза на несколько дюжин персон. Каждый жест его был пропитан ядом презрения, в голосе тихо клокотала ненависть. Вальяжный кот обернулся змеею, болотной гадюкой с остриями отравленных жал в глазах. Похорошел сразу, вместо затравленного взгляда и дрожащих пальцев прижатого в угол мальца, дерзкий гордец. Витторио любовался им молча, хмурился только, усмиряя собственный сытый гнев.
Охранники напряглись, подняли головы, насаженные на бычьи шеи, смотрели, но вмешаться не решались. Соображали туго, нужна ли господину клиенту помощь или рано его беспокоить. А стоило подозвать, налетят, вырубят непокорного невольника, будут месить ногами, вышибая дух, пока оскорбленный гость не даст команду прекратить. Зрелище вышло бы так себе, виденное много раз с декорациями из обхарканных стен и мусорных баков, с другими участниками. А этот наглый избалованный парень слишком хорош, чтобы выблевывать отбитые внутренности на паркетный пол.
- За кофе расплатишься сам. Тебе не понравится, как, – губы сжатые в тонкую линию выдавали злость. – Руки-то, побереги. Ты ведь из братии бумагомарак, тебе пальцы еще пригодятся.
Быстро, настолько быстро, насколько мог человек шестидесяти лет, Бонати провел болевой прием. Уже не такое гибкое, как еще десять-двадцать лет назад тело помнило простейшие навыки уличных драк. Их каждый выходец итальянской окраины Чикаго знал с рождения и не забывал до смерти. Одной рукой ухватил за запястье, другой заломил пальцы, выворачивая кисть против естественного сгиба сустава. Поднялся, не ослабляя хватки, вышло не очень ловко. Точный удар под колено сбил парня с ног. Витторио выпустил его руку, с удовольствием вцепился в густую шевелюру, намотал на ладонь, чувствуя, как туго натянулись жесткие пряди.
- Тебе их еще за то, что передергивал, не сломали. Пожалели девку, –удобно вывернул голову молодого негодника лицом к себе, чтобы глаза видел. – За зад твой сладкий и за личико смазливое скидку сделали.
Услужливые официанты в числе сразу двух штук уже вились у стола, убирали посуду, меняли пепельницу. Посматривали с опаской на одичавшего парня, так некстати решившего показать свой норов. Нервно озирались посетители. Обращая внимание на шум за одним из столиков, безошибочно угадывали в статном молодом человек, одетом с щегольским блядством, невольника. В глазах заблестел  интерес. Мутные с похмелья лица ожили. Влажно раскрытые вывернутые рты улыбались, языки оглаживали сальные губы. Гости ждали, как взъярившегося парня осадят, накажут тут же. Витторио не стал устраивать сцен на всеобщую потеху.
- Ты сядь, Джордан, сядь. В ногах правды нет. А разговор у нас еще только начался, – к взмокшей ладони прилипли длинные витые волоски, выдранные из богатой гривы невольника. – И это ведь от тебя зависит, понравится он нам обоим или только мне. Тебе завтрак точно не заказать? А то, может, нагулял уже аппетит?
Ласково потрепал парня по щеке, как послушную бульдожку за отвислые брыли. Сам опустился на стул, тяжело перевел дыхание, вытер руки о свежую салфетку. Сбитый сердечный ритм выравнивался. Нет, не те уже годы, беречь себя надо. Бросил взгляд на Рочестера, покачал головой, жалея, что не приложил того нахальной мордой о край стола. Побоялся не рассчитать сил. В приступе ярости раздробить парню нос, рассадить скулу было бы не очень удачно. Но руки так и чесались вмазать зарвавшемуся ублюдку.

Отредактировано Витторио Бонати (2009-10-16 02:28:30)

11

Хватка у старика оказалась стальной, и Джордан невольно заскрипел зубами от боли, когда пальцы господина Баноти так крутанули кисть, что, кажется,  вывернулись жилы. Ладонь онемела, а в следующие миг крепкий удар под ноги заставил молодого человека рухнуть на колени. Только успел удержать равновесие, чтобы не упасть ничком,  болезненно поджимая ноющую руку, тяжело опёрся здоровой ладонью о пол. Опора не пригодилась, старик даже вздохнуть не дал и так дёрнул за волосы, что Джо глухо зарычал. Зверюге стало больно. Сердце заколотилось в глотке, словно забившаяся в сеть птица. Дышал тяжело. Смотрел зверем, злобно, неистово, только белки сверкали. Одну руку, ту, что выкрутили, прижимал к себе, инстинктивно боясь, что лапку-то могут покалечить сильнее. Слушал, внутренне артачась на каждое слово, как пощёчины получил, невыносимо жарко от стыда, но с коленей не подняться. От указания на место мелко трясло, словно ознобом прошило. Слова – плевки. «Девка», «Сладкий зад», «Смазливая мордашка».
Не смазливая сейчас,  просто перекошенная от боли, такой, что в носу щиплет. Упрямый изгиб губ, в глаза бы не смотреть вот так, снизу вверх, так старик словно чувствовал, как унизить и заставлял смотреть. В расширяющихся от боли зрачках горечь и злоба.
Лицо пылает, словно и правда отхлестали по щекам, и чувствует, как поплыло в их сторону внимание похотливых взглядов, как вокруг вдруг стало тихо-тихо, словно есть перестали, выжидая, что сейчас будет. Господин Бонати дёрнул так, что Джордан не выдержал и прикусил губу до крови, давя хриплый стон. Корни волос словно обожгло, саднило виски, в глазах потемнело. Люто ненавидел себя за то, что по-прежнему на коленях перед стариком, за то, что больно, за то, что не рванул и не вцепился Бонати в глотку. Спутанные волосы упали на глаза, прилипли к вспотевшей шее, словно отдалённо раздавался вопрос о завтраке и разрешение подняться. Разрешение. До тошноты засосало под ложечкой, мерзко и стыдно. Состояние, словно злые слёзы душили до ломоты в рёбрах, но смотрел с вызовом, а когда старик снисходительно потрепал по щеке, не выдержал и закрыл глаза, чтобы не видеть его взгляда.
Поднялся с пола, и тяжело опустился на стул, колени гнусно дрожали после неудобной позы. Кисть ныла, а голова мучительно звенела, словно битым стеклом набили. Машинально стёр испарину над верхней губой, ссутулился, взгляд исподлобья:
-Яичницу с беконом, - голос был деревянным, - капуччино, сок.
Унижаться так до конца, можно и завтрак заказать, всё равно за кофе платить придётся. Вздрогнул, вспомнив, что сказал Бонати о плате, и судорожно сглотнул. Небольшая трёпка, а всё тело словно трактор переехал. Разнеженный, словно барышня, избалованный, равнодушный и горячий, чувственный и азартный. Сам про себя всё знал, а вот то, что растеряется не подозревал, поэтому поднялся и сел, а не в морду ботинком. Хотя в душе понимал, что вызверится, да стихнет, придумает, как увернуться.
-Давай говорить, - с трудом оторвал взгляд от своей руки и посмотрел на Бонати. Усмехнулся с трудом, заставляя себя глаз не сводить со старика:
-Ты мне тоже не нравишься, ну у меня же мордашка смазливая, попортишь, будешь платить.
Пауза, чтобы сделать вдох глубокий и успокаивающий выдох, и снова повторить и снова. Болело. Знобило. Злился. Но терпел. Небольшой урок для острастки, но внутри поскуливала гордыня, заставляя нервно глотать дым, не видеть, будто ослеп, что охранники довольно убедительно поглаживали рукоятки дубинок.

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-10-16 06:57:53)

12

Мрачная тяжелая злость набухала, раздавалась вширь, разукрашиваясь прожилками брезгливости и досады. На невольника Витторио смотрел неприязненно, еще не отойдя от желания влепить тому оплеуху. Парень не нравился ему, его заносчивость не нравилась, не нравилась несдержанность. Нравилось только, что по лицу его можно было читать, как по детской книге с иллюстрациями, не ошибешься. Вот он стыдился, губы кусал, бледнел картинно, как напуганная девчонка, а зацепили, взвился мигом. Теперь присмирел, сник разом, взгляд только по-прежнему колючий, непокорный. Выкрутиться, вырваться, только бы не платить паскудный долг, в который вляпался, не думая, что его красивого отдавать заставят.
Бонати кивнул суетливому официанту с настороженными оленьими глазами, подтверждая заказ молодого человека, себе попросил еще кофе. Ланч затянулся, но торопиться некуда. Приезжали сюда как раз, чтобы развлекаться, никуда не спеша вкушать все радости, которые может позволить себе жадная до всяческих удовольствий плоть.
- И не стыдно тебе, Джордан? Тебя мать не учила старших уважать и за карты не садится? – до женщины, которая разродилась этим мерзавцем дела не было, нравилось вот так по-стариковски бесить молодого-холеного. – Особенно если играть ни черта не умеешь.
На столе перед ним уже стояла новая чашка капучино. В этот раз на фоне пенной облачности летели не иначе, как на юг стаи схематических птичек. То ли утки, то ли журавли, кто разберет, кого подразумевал неизвестный художник от кулинарии, рисуя коричные галочки. Витторио крутил чашку на блюдце, пол-оборота в одну сторону, пол-оборота в другую и дважды вокруг своей оси. Коричные птички махали нарисованными крыльями-стрелочками, силились выпорхнуть из чашки. Кофе не хотелось, Витторио закурил, больше гоняя сигарету во рту, чем всерьез травясь никотином.
- Не нравлюсь, значит? Играть нравилось, - злился еще, донце чашки звякало о блюдце. – Ценил бы, шельма, что я с тобой разговоры разговариваю. Другие цацкаться не станут. Хочешь засыпать и просыпаться под клиентом, будешь.
Раздражение сошло, когда сообразил: не понял еще парень, что будут другие. Что не развлекаться приехал, отсидеться-отлежаться в чьей-нибудь гостеприимной постели ему не случится. Луиджи только с виду разгильдяй и повеса, но если что и делает, то на совесть. Норовистому красавцу, так запросто проигравшему себя в карты, просто не повезло. Наследник Паскони лично проверит, чтобы новоявленный невольник не отлынивал от работы.
А работа будет. Уже теперь его на части рвут голодным взглядами, раздевают и пожирают живьем.  Присматриваются, прицениваются, определяют на глаз потенциал новичка и статус того господина, который первым взял его. Алчные до жестоких забав звери, они готовы платить вдвое, чтобы заполучить себе молодое поджарое тело уже сейчас. Кто быстрее сообразит, кто больше заплатит. Удар молотка. Продано.
- Ну, вот что, – пожевал губами Бонати, примериваясь к молодому человеку, как к куску пирога. – Есть вариант, при котором ты сейчас станешь ласковым и уедешь со мной через три дня, или продолжишь гнуть свое и останешься мотать свой срок.
О том, что не выпустят его живым отсюда ни через месяц, ни через год, не стал упоминать сейчас. Даже если Джоржан и выберется из чертового поместья, где люди растворялись бесследно, его прихватят люди Паскони уже там, на воле. Заточкой под ребро или просто раскроят череп, так или иначе, но живого не оставят, чтобы языком не молол.
Витторио даже почти пожалел молодого наглеца, который теперь еще будет через силу наслаждаться завтраком, а скоро станет неопознанной грудой мяса и костей, человеческим отходом. И на счастье свое не поверит в драматический оборот, пока дышит и может азартно скалиться от обиды или пряча смущение, пока ловит ноздрями сигаретный дым и глотает горький кофе.

13

Есть не хотелось. Запах жареного бекона раздражал носоглотку, отвлекая от обволакивающего аромата истекающих похотью людей вокруг, словно маслянистые пальцы забираются под рубаху, лапают голое тело, выкручивают соски, гладят ниже, у пояса брюк. Джордан молча взял вилку и разломал яичницу на пополам, мельком посмотрел на нож, что лежал рядом с тарелкой, просто случайный взгляд и снова вернул его растекающемуся по фарфору желтку. Жёлтый сок в хрустальном стакане. Румяная корочка свежего хлеба. Просто возил по тарелке изогнутый ломтик бекона и никак не мог заставить себя поднести его ко рту. Пахло кофе и кисловато – дымом сигарет. Молодой человек сидел откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу, слегка покачивал носком ботинка, стараясь не зажиматься, хотя для этого требовалось столько самообладания, что его колотило от нервного перенапряжения. И он знал, что Бонати читает его как раскрытую книгу, не скрывал особенно, что взбешён и, что  неблагодарная скотина, и скалится будет, если занесут руку, и вцепиться пока не получит сапогом под рёбра, и характера звериного и ничего не смыслит в покорности. Не хотел только чтобы старик видел, как трясёт от унижения, скрывал, что напуган. На упоминание о матери вспыхнул, выражение недоброе, прикусил язык, не позволяя себе огрызнуться, от мучительной тревоги судорожно сглотнул, гоня горькую от некотина слюну, чтобы не харкнуть в этого старого пидора. Но промолчал, не хватало ещё семью вмешивать, снова испарина выступила,  и снова привычное движение тыльной стороной ладони, чтобы стереть над верхней губой. А уж как не хочется признаваться себе, что ошибся в тот вечер. Гордыня не позволяла, и пока даже не подозревал, на что соглашался. Бонати убедительно говорил, стыдил как щенка, удерживая за ошейник и отскочить не давал, хлестал прутом, воспитывая, а щенок только зубки скалил, зло сверкал глазами, норовя выдраться из рук.
Поводил вилкой по тарелке и, наконец, с тяжёлым вздохом проглотил немного яичницы. Голодным был или нет, так и не сообразил, взял сок и сделал жадный глоток, посмотрел на своего благодетеля, словно льда за шиворот сыпанул, и пока слушал, что тот говорит, гонял желваки на скулах, щурился, упрямая складка залегла на лбу.
Услышал про клиентов. Отстранённо, как передачу послушал, не о себе точно. До смеха просто блевотная программа. Замер просто. Глаза широко распахнулись, смотрит на Бонати как на помешенного. Дед одурел. Сбрендил. Помешался. Только сердце ледяным кровавым набатом в висках, словно оглох, только пульсирует яремная вена на горле, да жилы так проступили будто от удушья. Локтям в стол упёрся, и голову стиснул, чтобы не лопнула. При Бонати уже можно. Он как подтирка рядом, никуда не деться от него. Раз, два, три, четыре, пять вышел зайчик погулять…В жар бросило. Выдохнул, пальцами в волосы вцепился:
-Ласковым…говоришь, - едва разлепил губы, кривясь в гримасе отвращения. Рефлекторно просто представил себе Бонати в качестве любовника. Невежливо конечно, но расхохотался, глаза наглые, взгляд ласкающий, с издёвкой, так на больных смотрят или на юродивых, которые  могут своими язвами жонглировать, блевать хочется, а обидеть жестоко.
Отсмеялся, вытер демонстративно воображаемую слезу салфеткой для губ, широко улыбнулся, сверкая белыми как жемчуг зубами:
-Насмешил ты меня, - с сарказмом и доверительно, понизив голос, хрипловато от смеха, вкрадчиво, - могу постараться, но потребуется твоя помощь…Три дня говоришь, а утром я сваливаю и тебя больше не вижу?
Говорил с улыбкой, рассматривал внимательно, мелко-мелко крошил хлеб, к завтраку так больше и не притронулся. Хребтом чувствовал, что смотрят раздевающими, похотливыми взглядами, ждут, спёрто дышат, пачкают трусы, елозят. Выдохнул через нос. Вперил в Бонати властный, ледяной взгляд и спокойно сказал, будто не было до этого ничего другого:
-А пошёл как ты на хер со своей лаской…Доступно?

__________________Собственная комната

Отредактировано Джордан Рочестер (2009-10-19 19:51:53)

14

Брезгливо смотрел Бонати на хлебные катышки, которые сыпались на тарелку и мимо, на скатерть из-под длинных сильных пальцев. Молодой человек напротив, сложенный великолепно, как античный герой и с бесстыдной улыбкой сатира, волновался. Мелко дрожали сильные пальцы, напряглись узкие кисти, запястья, плечи, на шее вздулись вены. В глазах смешливое неверие и обида, за то, что грубо обрывают крылья и прямо с неба, и мордой о твердую неприветливую землю. Потом еще подавится собственным сумасшедшим весельем, но сейчас доволен собой, натужно, через стыд.
На него было неприятно смотреть, словно им можно было заразиться, как холерой, как гнойными язвами от одного только прикосновения. Хотелось вымыть руки, прополоскать рот, часто сплевывая. Это же притягивало, будоражило сильнее, чем вызывающая внешность и дерзкий с поволокой взгляд. Оттенок жалости отвратительный, как слой холодного застывшего жира, портил это блюда. И придавал особый вкус порченого плесенью деликатесного сыра.
- Ты не понял, щенок. На хер пойдешь ты, как и хотел, неласково и не на один, – усмешка сытая жесткая, с примесью казенного сочувствия, каким пропитаны стены хосписов. – До вечера будет время обвыкнуться. Отдыхай, отсыпайся, сладкий.
Он планировал погостить в Вертепе дня три, теперь стало интересно задержаться дольше. Хотя не так молод и здоров, чтобы дрессировать зубастого мальчишку, который продал себя в бордель по глупой секундной прихоти. Впрочем, Бонати еще не помнил случая, чтобы приглянувшийся Луиджи парень избежал ловушки, будь хоть семи пядей во лбу. Этот, нет, не дурак, только живет, как будто сам себе три века намерял.
Разглядывая искаженное гневной веселостью лицо Рочестера, Витторио раздумывал, не стоит ли навестить его потом, когда истечет месяц гадливого заключения. Поглядеть на него, когда пройдет все круги здешнего ада, на каждом витке которого вонючая грязь и похоть становится глубже. Сперва по колено, потом по поясь в этом дерьме, и не успеешь опомниться – стоишь по шею, судорожно ловишь губами воздух, боясь захлебнуться омерзительной жижей чужих желаниях и собственного унижения.
- Отведите в комнату. До вечера он мне не нужен, – приказал охранникам, поднимаясь из-за стола.
Они маячили за спиной Джордана, так, что видеть не мог, но чувствовал, что видят они, хмуро следят за причинившим беспокойство господину клиенту невольником. С места сорвались с удовольствием, цепными псами, почуявшими послабление привязи. Отыгрывались за его выходку, за то, что не поспели вовремя, не уняли, прохлопали и теперь злились вдвое против прежнего. Привычные работать на публику, двигались они быстро, с блеском демонстрируя себя. Не тратили жестов попусту, но красовались, так, чтобы залу было любопытно смотреть. Бонати поморщился недовольно, пошел прочь.
Не видел уже, как один из охранников выбил стул, другой вывернул локти парня, фиксируя надежно. Полетела со звоном посуда, недоеденный завтрак. Нарисованные птички-галочки и облака молочной пены плеснули из чашки, остались на скатерти жирными пятнами.
Витторио только у выхода приметил за столиками старых знакомых, постоянных посетителей аукциона. Оба большие оригиналы и люди с безукоризненной репутацией. Один имел две страсти – каннибализм и коллекционирование акварелек с морскими пейзажами, говорил, то и другое успокаивает его дурной нрав, что для юриста нелишнее. Другой был поэт, вдохновение которого рождалось из стонов пытаемой жертвы. Ходили слухи, он содержит глухонемого мальчика, чьи бессловесные мольбы во время порки, приводят его в состояние экстатического безумства, плодом которого становятся прекрасные стихи.
Одни из многих оголтелых монстров, которые пасутся здесь, насыщаясь страданиями и позором невольников. Без ложного стыда Бонати причислял себя к ним, справедливо считая себя не самым страшным зверем в этом лесу. Вот он не приказал наказать за хамство, только велел не приносить еду невольнику в комнату и перекрыть воду. От жажды парень не умрет, разве что пересохнет в глотке, до чесотки захочется умыться. Легкий дискомфорт, как мера воспитания.

>> ?

15

-начало-

Большой зал с порога ослеплял роскошью  и блеском.  Анри даже пришлось прищуриться, привыкая после приглушенного освещения коридоров к свалившемуся на него великолепию.
Слишком блестящая позолота, слишком белые скатерти, в начищенных столовых приборах тысячекратно отражаются блики – голова шла кругом, но Симон тряхнул шевелюрой и как можно увереннее прошел через зал, усаживаясь за небольшой стол у окна.
Бесшумно скользнул официант с профессиональной улыбкой, оставляя переплетенное в тонкую кожу меню. Анри открыл первую страницу.
Сейчас идея пойти обедать в общий зал не казалась ему такой уж прекрасной, но сидеть в одиночестве в отведенной ему комнате тоже было скучно.
Они прибыли поздним вечером, и господин Табоне, всю дорогу грезивший проходящим в поместье маскарадом, тут же оставил своего спутника, потрепав его на прощанье по щеке.
-Развлекайся, малыш, – бросил Марк, не скрывая своего нетерпения. – Все оплачено, так что не о чем не думай.
Анри беспомощно схватил его за руку, прижимая ладонь к своим губам.
- А если я вам понадоблюсь?
-Не понадобишься, – рассмеялся мужчина, мягко высвобождаясь.. -   А если вдруг, то поверь, я сам тебя найду, где бы ты ни был.
Табоне развернулся и скрылся за дверью, разделявшей их покои. Анри услышал, как щелкнул замок.
Утомленный долгой дорогой, он принял душ и сразу улегся спать.
Симон не вчера родился, и общение с мсье Марком  также откорректировало его взгляды на мир, но замок оглушил его своей откровенностью, разнузданностью, вседозволенностью. Так и не освободившийся от строго, почти пуританского воспитания, Анри умывался, избегая смотреть  на стеклянную этажерку в углу ванной, где бессовестно были разложены средства интимной гигиены, контрацепции, прочие предметы, назначение которых было в том, чтобы сделать неоднозначный отдых гостей приятным и незабываемым.  В спальне, в гостиной, за видимыми приличиями, все детали будто кричали об основной цели прибивания здесь. Анри почти физически  ощущал волны чувственности, вожделения, возбуждения, пронизывающие старинные стены. Не в силах больше находиться в своих комнатах, он решил найти, где можно перекусить.
Улыбчивый мальчик в униформе, встреченный в коридоре, с удовольствием показал Симону дорогу в обеденный зал, и даже не засмеялся, когда Анри  в ужасе отшатнулся от обнаженного раба в цепях,  в сопровождении двух дюжих охранников, пересекшего его путь.
Симону казалось, что он попал в сон, в зазеркалье – какая-то часть его сознания отказывалась поверить, что такие места могут действительно существовать. Он считал, что сексуальная распущенность и вседозволенность должны быть тщательно скрыты, спрятаны, и даже не мог представить, что количество людей готовых заниматься такими странными и иногда пугающими вещами таково, что для них создан целый мир в стенах старинного замка. Его же существование всегда ограничивался домом, семьей, работой и мсье Табоне, который и открыл для Анри постыдный мир чувственного, запретного, неприличного.
Сделав заказ, Симон принялся разглядывать интерьер обеденного зала, прихлебывая минеральную воду с лимоном, принесенную официантом.
В зале было пусто, только в дальнем углу медленно  и чинно вкушал свою трапезу пожилой лысоватый мужчина, чем то неуловимо напоминающий Марка. Анри присмотрелся: под крахмальной скатертью явно кто-то находился и шевеление белой ткани, закрывающей колени мужчины полностью, не оставляло сомнений в сути происходящего.
Симон, залился краской отводя глаза – похоже, ему придется или привыкнуть не обращать внимания на подобные вещи или безвылазно сидеть в своей комнате. А господин Табоне ясно приказал развлекаться, хотя как именно, Анри так и не понял.
Насмешливо улыбающийся официант поставил перед ним заказ. Анри разозлился, потому что прислуга и не собиралась скрывать, что развлекается смущением и растерянностью Симона.
Он поджал губы, с преувеличенной старательностью разрезая омлет – он не позволит испортить себе аппетит ни насмешками, ни развратным поведением окружающих, ни возбуждающими фантазиям, которые в нем будил замок. Анри просто поест, выпьет бокал вина и пойдет развлекаться… например, в библиотеку. Ведь должна же быть в таком огромном замке библиотека? Или кинозал? Хоть что-то, что отвечает его представлениям о    _приличных_ развлечениях.

16

Комнаты Стерлинга

Обеденная зала как всегда приветливо встретила посетителя. Стерлинг не особенно задумываясь приземлился за первый попавшийся столик, разумеется снабженный пепельницей. Мужчина закинул ногу на ногу, так, что юбка чуть раскрылась, позволяя легко выудить сигареты и зажигалку из под подвязки чулка. Проделав этот привычный маневр он закурил, блаженно затягиваясь ароматным вишневым дымом Captain Black и не обращая на окружающий мир совершенно никакого внимания.

Идиллия продлилась ровно до момента вторжения в нее молоденького официанта с меню в руках. Jinx уткнулся в изучение аппетитных названий еще более аппетитных блюд, пока не остановил свой выбор традиционном двойном croque madame и большущей чашке мятного чая. Приняв заказ официант испарился, оставив Стерлинга наедине со своей сигаретой.

Только теперь, ожидая свой завтрак, он принялся лениво скользить взглядом по посетителям обеденной залы. Народу сегодня было немного. Для завтрака было слишком поздно, а для обеда слишком рано. Так что все просторное помещение было в распоряжении всего нескольких гостей. Стерлинг зацепился взглядом за молодого человека сидящего неподалеку. Тот выглядел как-то особенно не в своей тарелке. Юноша выглядел растерянным и смущенным.Чуткий на подобные сентименты Jinx невольно задался вопросом, что это создание тут вообще делает. На клиента он был однозначно не похож: эти богатые господа излучают уверенность и чувствуют себя в Вертепе как рыба в воде. На невольника мальчишка тоже не тянул: в нем не было настоящего страха, забитости или откровенной развратности, которые присущи местным рабам. Рассматривать парня как Мастера вообще было бы комично.

Оставалось только предположить, что это спутник кого-то из клиентов. Бедняга. Ему должно быть и правда не по себе. Стерлинг ухмыльнулся и подмигнул ему. Просто так: посмотреть на реакцию.  Уж больно забавно молодой человек смущался. А в ожидании завтрака заняться было нечем. Ну не читать же Financial Times или Wall Street Journal, в самом деле. Жаль, что издатели еще не придумали BDSM Weekly - это могло бы скрасить утренние часы за чашкой кофе многим Мастерам по всему миру.

Отредактировано Стерлинг Ройс (2010-01-13 22:44:19)

17

Грейпфрут с медом – пища богов. Расправившись с основным блюдом, Анри откровенно наслаждался лакомством, аккуратно отделяя кислую мякоть от толстой кожуры. Вместе с сытостью, пришла расслабленность – как все же мало надо человеку для счастья.
Он обмакнул вилку с ломтиком фрукта в мед и отважился поднять глаза от тарелки. Сейчас он, по собственному убеждению, чувствовал себя вполне освоившимся в непривычной обстановке.
В зале что-то неуловимо изменилось.  Симон обвел взглядом помещение и заметил, что среди посетителей появился странный человек: в женском наряде, но совершенно точно не дама. Он в упор смотрел на Анри, а потом подмигнул.
Первым порывом Симона было спрятать глаза, но он усилием воли сдержался и встретил взгляд незнакомца, постаравшись придать себе как можно более независимый  и уверенный вид, несмотря на вспыхнувший на щеках румянец.
Вообще, он слышал о трансвеститах или транссексуалах, и даже видел, только всегда путал: кто из них просто одевается в женские шмотки, а кто действительно совмещает в себе физиологические признаки обоих полов.
Сейчас он почувствовал, что в нем просыпается неуместное любопытство, поэтому, изобразив равнодушие, поспешил вернуться к неоконченной трапезе, преувеличенно сосредоточив внимание на любимой еде.

18

Мимика молодого человека лишь подтвердила, что Стерлинг не ошибся. Краснеть, но пытаться изображать независимость было очень в стиле чьего-то личного балованного питомца. Не иначе. В парне явно проскользнуло любопытство, а затем было задушено его "моральными устоями". Все это выглядело ужасно весело. Стерлинг решил, что день задался. Ну в самом деле, даже за завтраком ему был уготован столь очаровательный сюрприз! Благодарная публика для какой-нибудь выходки.

Мужчина, недолго думая, прихватил свою пепельницу и направился к парню. Jinxу уже сто раз пророчили, что его проделки когда-нибудь сведут кого-то в могилу (возможно, его самого). Однако, не поиграть в кошки мышки со столь подходящим объектом он был просто физически не в силах. Ну может же у скромного джентльмена быть одна крохотная слабость, не правда ли? Во истину, "лучший способ справиться с искушением - поддаться ему" (с).

Стерлинг подошел к столику юноши и сел на край, умудрившись ничего не задеть, не столкнуть и не опрокинуть. Это было проделано элегантно, как нечто само собою разумеющееся. От мужчины едва ощутимо пахло корицей. И он был чертовски хорош собой в этой бесстыдно-эпатажной одежде. Мастер поставил свою пепельницу на столик и  затянулся сигаретой. Цитата из Уайльда, пришедшая на ум Jinxу несколькими мгновениями ранее, навела его на фразу, которая стала началом разговора.

- "Когда человек думает, то у него удлиняется нос, выступает лоб, или что-то иное обезображивает его лицо!" (с) - процитировал он с легкой ухмылкой. Изумрудные глаза бесстыдно скользили по молодому человеку. - Не лучше ли поберечь собственную посредственную внешность, избавившись от ненужных размышлений о вопросах высокой морали? Здесь масса более приятных способов провести время,  - сообщил Стерлинг задумчиво.

Ни "здравствуйте", ни "добрый день", ни "как поживаете", ни "можно ли мне присесть" не прозвучало. Представляться мужчина тоже не собирался. Спрашивать как зовут собеседника - тем более. Вся его манера держаться и говорить были "неприличными", "неправильными" и вообще не вязались с общепринятыми нормами. Стерлинг был из тех, кто умел бесцеремонно ворваться в чужую реальность и вынудить ее вращаться на свой собственный лад. Именно это он пытался проделать и в этот раз, откровенно развлекаясь за счет чужого смущения.

19

Приближающиеся неприятности Анри заметил, когда уже было слишком поздно. Он только успел отметить про себя ловкость странно одетого мужчины, с которой он передвигался на каблуках. Марк когда-то тоже пытался обуть Симона в туфли, но через пару шагов тот упал, вывихнув лодыжку, и на этом бесчеловечные эксперименты с чувством равновесия юноши были закончены.
Зеленоглазый трансвестит или транссексуал, Анри так и не вспомнил правильного названия, бесцеремонно уселся на стол, ухмыляясь, и вызывая безотчетное желание отшатнуться. Но, поскольку Симон дал себе слово быть увереннее, сдержался, лишь пододвигая ближе к себе чашку дымящегося кофе.
Цитату он опознал безошибочно, но развязный вид, невежливость, сводили на нет приятное впечатление от литературного вкуса и интересной внешности незнакомца.
Наглость всегда ставила его в тупик, но следуя своим замыслам, Анри поднял взгляд и, как можно спокойнее, произнес.
- Я рад, что гармонию вашего лица ничто не нарушает, в том числе мысли о «высокой морали».
В конце фразы его голос ощутимо дрогнул, поскольку было невероятно трудно произнести слово «мораль» в подобном месте, рядом с воплощающим сексуальность и непристойность мужчиной в женской одежде.
Чтобы скрыть возникшую неловкость от исполнения неприсущей ему роли, Симон опустил кусочек сахара в чашку, и принялся размешивать его, тихонько постукивая ложкой по тонкому фарфору.

20

То, что юноша попытался "кусаться" раззадорило Стерлинга еще больше. Многие на его месте уже бы стушевались и смутились бы окончательно и бесповоротно. Уж такая это порода - питомцы влиятельных лиц мира сего. Обычно, именно таких и выбирают богатые сильные мужчины: послушных, благопристойных и смазливых. Сам Jinx был некогда такой же игрушкой, поэтому прекрасно понимал мотивацию и реакции собеседника.
Поэтому он ни на секунду не сомневался в произведенном эффекте. О нем ясно свидетельствовало яростное размешивание сахара в ни в чем не повинной чашке. Подобное издевательство над фарфором можно было считать насилием. Да и дрожь в голосе Стерлинг не упустил из внимания. Юноша, правда, попытался даже сострить, чем заслужил себе большой плюс в глазах Мастера. Некая претензия на чувство собственного достоинства?
Стерлинг чуть подался вперед, так что его пальцы сжали подбородок юноши, вынуждая того приподнять голову и посмотреть в глаза собеседнику.
- Я рад, что вы находите мою внешность гармоничной, - ухмыльнулся он хищно. - Однако, вы все еще не пригласили меня к завтраку! - в размеренном глубоком голосе прозвучали требовательные нотки. По сути, Jinx только что велел парню пригласить себя к столу.
Как раз в этот момент вернулся официант с подносом, на котором дымилась чашка мятного чая и долгожданный croque madame. Он вошел в залу и, поравнявшись со столиком, замер выжидая дальнейших указаний от посетителей.
Стерлинг вопросительно приподнял бровь, не сводя глаз с сидящего за столом юноши. Ожидая, как тот себя поведет.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Холл и общие залы » Обеденная зала