Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » "Что тут холодное в темноте"...


"Что тут холодное в темноте"...

Сообщений 1 страница 20 из 46

1

Место действия: Бретань, город Ренн. авеню Жанвье, отель "Великий Гэтсби." Время действия: за неделю до описываемой в основной игре ситуации

...Полная рука с хрустом свинтила жестяную крышечку с ледяной бутылки минералки «Виши». Зашипела струя, пузырясь, винтом ударила в высокий стакан на круглом столике.
Луи с омерзением пригубил воду, покосился на соседа.
- Не сомневаюсь, месье... Лувье, -  покивал седовласый (он еще не привык к новому паспортному имени подопечного), и закрылся разворотом вчерашней газеты «Le Figaro», на цветном фото президент Николя Саркози сложил губы пупкой, ниже -  заголовок: "Новый энергетический скандал в России. Заявление премьера Путина: выпад или провокация?»

Паршивый городишко. Дерьмо. Небо, как половая тряпка в тифозном бараке. Накануне в два часа ночи болтанка перелета из Парижа, морока с багажом, хлопоты с автопрокатом. Бывший бодигард Феликса– теперь водитель, охранник, и как подозревал Луи – надзиратель. Суперкарго.  Груз принял, груз сдал. Его дело доставить меня до места и отрапортовать: задание выполнено, шеф. Даже имя у него, как у бультерьера – «Неро».
Фас, Неро. Фу. Сидеть. Дай лапу. Служи. Молодец. Хоро-ошая собака. Удружил ты мне, папаша, с попутчиком. Век твою доброту не забуду.

«Великий Гэтсби» единственный в провинциальном Ренне пятизвездочный отель.
Громоздкое здание цвета красноватого горького пряника, белые рамы окон, фальшивая готика стрельчатых башенок, чердачных окон и балконов, роскошная проституточья пошлятина интерьера. Дотошна много церковного золота, пурпурного бархата, мрамора, хрусталя, ковров, помпезных позументов. Лязгал то и дело с подзвоном красного дерева капкан старомодного лифта, выпуская гостей. Снаружи по цельным  от пола до потолка стеклам холла-зимнего сада ползли мутные потоки холодного дождя – акварельными волнами мерещились кроны деревьев, ржавый ажур решетки запертого сада, шатровая верхушка мокрой линялой карусели.
Лулу  раздраженно задавил окурок в пепельнице и тут же вытянул из пачки новую – угодливая рука официанта протянулась из за плеча и щелкнула зажигалкой.
Обстановка такая,  будто на дворе не 2009 год, а старые добрые сороковые, когда Сталин,  Рузвельт и Черчилль надрали задницу Ади  Гитлеру. В моде трофейные фильмы, полнобедрые пин-ап герлз из солдатских альбомов и секс в открытом «форд де люкс» на скорости сто сорок миль в час с широко закрытыми глазами. Старая музыкальная машина – (палисандр, инкрустация, лак, черное рыло динамика, латунная копилка для приема монет) щерилась из угла, как дорогой гроб стоймя.
Лулу, по горло наливаясь медовой душной ненавистью,  следил за посетителями из под ресниц.
Публика за столиками – ну кого не возьми, вывести, расстрелять и закатать в цемент. Мы работаем до последнего гостя. Колоссальная старуха в «маленьком черном платье» размером с парашютное полотно, на слоновьей шее чернобурка,  на варикозных ногах – нейлон чулков. Пьет чистый джин, сканирует любого мужчину ниже пояса, как турникет в супермаркете. Жиголо с мышиным личиком сосет с причмоком креветку.  Выводок японских туристок –  косоглазые морские свинки в красных бейсболках. Лопочут, скалят лошадиные зубы, щелкают со вспышками зал. Смутно знакомая ряшка попсового певца – третье место в августовском хит параде на радио «Chérie FM», кажется Кристофер Май, потасканный, серый с похмелья. За его столиком - две восторженные соски в мини. Так и пялятся на своего эстрадного «божка». Наверняка у обеих уже мокры ежедневные прокладки, хоть выжимай. Держу пари, сестрички, что он импотент.

Официанты в белых фартуках, все как на подбор – лощеные хлыщи, увиваются вокруг клиентов. Чаевые приветствуются.
Музыкальная машина проглотила монетку  из утробы загнусил Рики Мартин «Viva la vida locа».
Лулу скептически поморщился. Чего еще ждать от захолустья, кроме хитов, старых как навоз мамонта.
Меж столиками  юлил,  любопытно заглядывая в лица посетителей, тарелки и меню узкобедрый чернокожий подросток, лет шестнадцати,  в  черной с фиолетовым форме и каскетке лифтбоя – из под козырька – курчавый вихор. Толстые губы, нос уточкой – Анкл Бэнс в юности. Назойливый и неуловимый, как муха.
Понаехали черножопые эмигранты. – Лулу в досаде рванул уголок бумажной салфетки.
Странно, почему он не на посту? Хозяин зала не смотрит на него, и даже когда парнишка изловчился, блеснул белками глаз и, без церемоний, сцапал из розетки старухи оливку на шпажке – она не шевельнулась. Официант с подносом, заставленном фруктовыми вазами и креманками с мороженым, едва не налетел на него – негритенок увернулся в сантиметре от столкновения, официант задумчиво смотрел сквозь него.
Только один посетитель, кроме Лувье, заметил лифтбоя-бездельника. Светловолосый, жилистый, с высокими скулами. Сощурил льдистые глаза. Крепкие, точного рисунка ладони  огладили набалдашник дорогой трости на крепкой подковке. Фильтр сигариллы так и не донесен до  тонкого иероглифа губ. Нарастает столбик пепла. Стынет черный кофе в белой тяжелой чашечке.  Он на порядок выделялся из общей пестроты туристического сброда, как заноза на грани зрения.
Лулу азартно зазнобило.
Молодой негр посмотрел ему в глаза, как прицелился. Сложил большой и указательный палец колечком «ОК», и – хоп - послал в щель музыкального автомата очередной медяк.
Из глубины развалюхи затрещали сквозь помехи старой записи аплодисменты, смолкли. Из небытия всплыл голос певицы, как утопленник из колодца. Детское сопрано... когда бы не гортанные обертона гарлемской оторвы. Судя по записи, шипящей, как старая пластинка под ржавой иглой, певичка умерла лет восемьдесят назад.
- «Что тут холодное в темноте
Жмется все ближе и ближе ко мне
Ноги мне вытянет, челюсть сведет,
Кость изломает и убьет.
О мама- мама!
Дай мне, смерть, еще год, еще только год.
*

Подросток в каскетке щелкал в такт сухими пальцами
Мелодия тянула  душу из под ногтей, старинный негритянский госпел, глумливо и глухо лился, смешиваясь с табачным дымом и паром кофепресса.
Лулу, неплохо знавший английский, толкнул под столом туфлей охранника Неро.
- Ты слышал?
- Ммм? – зашелестели газетные листы – Простите, месье?
Лулу махнул рукой на автомат
- Ты это слышишь? - нетерпеливо переспросил Лувье.
- Месье Лувье – с мягкостью детского психолога отозвался Неро – Я не знаток современной музыки.

_____________________________________

*Песня американских негров рабов конца 19 века.

Отредактировано Луи Лувье (2013-07-05 15:37:17)

2

- На свете есть вещи и места. И некоторые из них - очень опасные вещи и места. От них спасаются бегством или не спасаются вовсе. Запомни это, сынок. - так сказал старый магнат  Марешаль своему блудному младшему сыну на прощание.
...Месяц назад Лувье метался по своей парижской квартире на авеню Матиньон. Домашний арест. Подписка о не выезде. Офис  благотворительной организации "У Господа нет сирот" обыскан полицией и опечатан. Вскрылись махинации с банковскими счетами фонда, дела о детской порнографии, совращении малолетних, торговле живым товаром и похищении людей.  Лулу хватался за сотовый, понимал, что номер прослушивается, не решался позвонить бывшим приятелям и подельникам. С колотящимся в горле сердцем ждал, что в любую секунду на пороге возникнет широкоплечий агент, сунет в лицо удостоверение с радужной печатью.
А дальше... В общей тюремной камере... Голодные слюнявые уголовники...Туберкулез, спид, сифилис. Они меня пополам порвут, когда узнают статью. Боже, со мной так нельзя, Боже, мать Твою, ну сделай что-нибудь!
Лулу бледнел дозелена, трясущимися руками пихал в рот горлышко коньячной бутылки, хлебал залпом, как горькую воду. Вспоминал, сколько документов, фотографий, файлов не успел уничтожить. К утру бывал уже пьян, как свинья, рыдал в кресле, обхватив голову руками, от острой жалости к себе. Как же... восемь лет все шестеренки так весело и гладко сопрягались, сходились пасьянсы и паззлы, капало бабло,  в любом элитном клубе только пальцами щелкни - и все отборные ебари Парижа - твои, налетают, только отмахивайся, да выбирай, как шоколадные конфетки из набора ассорти. В одночасье все вылетело в трубу.
"Из за каких-то маленьких ублюдков, которые даже собственным матерям не нужны. Не дети - плевки, отходы родильных палат, сами же потом, господа буржуа законодатели, с ужасом  читаете уголовные хроники, а меня, меня, за такую малость, что я давал мальчикам подработать... упекут за решетку. Пусть лучше богатые педофилы трахают приютских волчат, чем ваших чистеньких сыновей. Да вы все меня благодарить должны.
Выручил его только толстый кошелек папаши- промышленника. По делу прошли невиновные. Домашний арест сняли. Лулу вернулся домой в Лион. Отец пригласил его в кабинет. О чем шел разговор у фабриканта с младшим сыном - доподлинно неизвестно, но прислуга видела, что Луи вышел из кабинета через полтора часа, прикрывая ладонью расквашенный нос, и потом долго охал, накладывая на переносье марлю со льдом.
Через короткое время, отец выдал ему новые документы и контракт на работу в "Вертепе".
- А почему не VIP-гостем? Ведь я могу себе это позволить...
- капризно осведомился Лулу.
Старик сжал было кулак, но сдержался:
- Жирно будет. Мало того, что ты - педераст, ты еще и неудачник. Так бездарно развалил свой бизнес.
- Папа! - зашелся Лулу.
- Молчать. - тихо отрезал старик. Лулу сник и потупился.
- Хорошо, а что такое "Вертеп"?
- Поместье моего друга.
- И что там?
- Узнаешь, - со странной улыбкой ответил отец. - Неро тебя проводит до места. Буду тебе звонить время от времени.
- Я могу уехать оттуда в любой момент, - парировал Луи.
- Можешь, ангел мой. Только знай, что на первом же перекрестке власти тебя возьмут за толстую задницу.  Уголовное дело я замял, но на тех условиях, что ты будешь под жестким контролем. Я дал обещание префекту. Ты соображаешь, выродок, сколько мне стоило тебя отмазать? Вон отсюда и до отъезда мне на глаза не попадайся, или я за себя не ручаюсь.
Таким образом Луи оказался в Ренне. Отель "Великий Гэтсби" - последняя остановка перед странным местом с названием "Вертеп".
На свете есть места. И некоторые из них...
Почему "Вертеп"? В голову не приходило никаких ассоциаций кроме "рождественского вертепа" - в декабре на площадях устанавливали палатки с фигурками Девы Марии,  Младенца, Иосифа, ангелов и пастухов. Бред. Наверное, старая халупа, времен короля Дагобера, битком набитая психованными сектантками, которые дни напролет поют псалмы.
- Что тут холодное в темноте
Жмется все ближе и ближе ко мне
-  надрывалась черная певица.
Негритенок в каскетке хитро подмигнул и вдруг выдал финт: с медленным смаком, опытно, провел длинным красным языком по эфиопским губам. Подразнил влажным кончиком, как ящерка.
Лулу вытаращился на него. Сладко заныла поясница.
Вдох, вдох, вдох, а выдоха нет.
Вместо похоти Лувье почувствовал голод.
Неутолимый  голод.
Такого ему не приходилось испытывать ни разу в его сытой благополучной жизни. Когда внутренности скручивает винтом мясорубки, в деснах ноют зубы, муторно кружится голова, и до крика хочется кусать, рвать, все, что попадется на глаза - хоть деревяшку, хоть кусок хлеба, торопливо выковырянный из за щеки мертвеца, набить рот грязью, грызть собственные руки или вздутую падаль на обочине скоростной трассы.
Он скрипнул зубами, охнул.
Вжал кулак в подреберье.
Этого просто не могло быть с человеком, который полчаса назад более чем плотно пообедал (Мне можно! у меня нервный стресс и депрессия!), да так, что до сих пор не мог толком встать из за стола и, отдуваясь, мечтал незаметно ослабить ремень брюк.
- Вам нездоровится, месье? - Неро отложил газету.
- Ты видишь негра? - едва разжимая зубы, процедил Лулу.
- Там никого нет... - Неро в упор смотрел на черного юношу в каскетке. И судя по его тону - не лгал.
За соседним столиком звучно переговаривались две пергидролевые клуши:
- При отеле есть запертый сад... На реконструкции. Там так мило. Жаль....

Лифтбой четко шевелил губами, будто диктовал глухонемому.
Лулу, против воли, выговорил:
- Неро. Иди. К себе в номер. Спи. Не лезь ко мне. У меня дела.

- Что?
И тут Луи монотонно и очень громко сказал так, будто читал незнакомый текст по чужой подсказке. Одна из клуш дернулась и уронила чашку на блюдечко.
- Иначе. Я тебе. Вырву горло. И выжру яйца.
Неро резко отодвинул кресло, газета шлепнулась на пол.
До этого дня Лулу, как любой лицемер, обходился с подчиненными с  приторной вежливостью, мол - где вы и где я, держите дистанцию.
Сегодня прямо в лоб пожилому бодигарду уставились пустые, как яичная скорлупа, глаза. Зрачки сужены до точки. Один чуть больше другого.
Неро сам не мог потом объяснить, почему он послушался.
Телохранитель встал и вышел из зала, не оборачиваясь.
За высокими витринными стеклами мотались на сыром ветру стриженые кроны и живые изгороди оплетшие решетку запертого сада.
Черный подросток с улыбкой обернулся к сидящему за столом светловолосому мужчине с тростью, подмигнул, как заговорщик и приложил палец к губам.

Отредактировано Луи Лувье (2009-10-31 13:53:22)

3

Последний день лета. Кручень дождевых струй беззвучно поет хоралы водосточным трубам. Так. Только легкий шелест. Толи осень началась раньше срока, всего на день, но раньше. Толи лето решило оглушительно хлопнуть дверью уходя.
Маленький убогий городок со своими маленькими и убогими хлопотами. Провинциальная помпезность пятизвездочного отеля. Горячий крепкий кофе, черный как адова смола и так же запекающийся на губах. Только таким кофе и может быть в это провинциальном Лимбе, через который проезжают в блистательный Ад по пропускам. Золото или платина в оттенке кредитных карт, тяжеловесные слова не менее тяжеловесных людей. Вот и готов очередной пропуск. Почувствуй себя сатанее самого сатаны. Горчинка тает на губах, когда такой же черный, как выжимка из этой густой жижи, мальчишка проскальзывает мимо.
Сгустилось, наползло, нахлынуло. Неправильность. И как игла в виске долбит. Неправильность... Классика затертого локтями и поеденного молью пафоса - красный костюм лифтера, черная кожа, сверкающий взгляд. Пепел. Растет, ширится столбиком на тонкой вишневой сигарилле. Хрип. Скачущая игла на старой пластинке. Сипит, каркает, изображает мелодичный голос. И неожиданное светлое пятно. Мягкое округлое лицо с дерганным и цепким взглядом впивается на миг в зрачки, словно пытается выяснить ответ на какой-то вопрос.
А остальная жизнь вспенивается бурной пеной вокруг - будто хоть сейчас собирай и выплескивай. Голоса, разговоры, обрывки фраз, оттенки вкуса, бахрома запахов. Сальная грязная тряпка. Подкисшая капуста. Выжареное масло лижет рыбный бок. Нет, не то... Соль и пряности в креветочном панцире. Апельсиновая корка. Латте-ваниль. Прованский паштет на травах и веточка укропа. "Кажется сегодня суббота, да, ягненочек?"... Тонкое блеянье объемного тела. Старушечья высохшая кожа. "Суббота". Как отзыв. Острый чесночный соус. Переломавшийся недавно баритон.
Жженый мальчишка поворачивается, кивает, прижимает палец к губам, которые беззвучно шепчут: "Суббота". Ваниль, ваниль и миндаль.

4

Все навалилось одновременно: ненормальный голод, безнадега, тоска, перелеты, ночевки в гостиницах, страницы желтых газет (шрифт заголовков брыызгал в глаза как раскаленное масло) тоже мне раздули историю: ужасное злодейство, ограбленное детство, полицейские дознания, унижение, и самое мерзкое - бессилие, и угодливо покровительственные замашки телохранителя-надзирателя. Чертово колесо жизни, перемололо кости, намотало душу, как кишки на маховик.
Хотелось классического провинциального скандала. С битьем посуды, уховертным дамским визгом, понятыми, протоколом (ничего, папаша отстегнет еще тысчонок двадцать, с него не убудет).
Он обвел ищущим, хищным взглядом людей за столиками, помотал головой, как лошадь, не думая ни о приличиях, ни о парикмахерской укладке.
Подкатить что ли к грузной старухе, цапнуть ее пятернями за груди и бухнуть сходу:
- Voulez-vous coucher avec moi, ce soir?
Ага. Никакого скандала не получится, она сразу прилипнет, как жвачка к ботинку и придется поневоле - чтобы не думать что слабо - все таки coucher avec elle, ce soir. В твоем репертуаре, прикол, братец Лис. Отдувайся потом на этом прелом лежалом мясе, показывай мастер-класс...
Бабку отметаем сразу.
Японские туристки могли возбудить на провокацию пожалуй только очкастого потного социопата- отаку, любителя сейлормун, суши с доставкой  и грязных трусиков - панцу.
Ну кто... кто...
Лулу мучался, как амазонская змея, которой некуда девать яд из мешочков под клыками и она готова кинуться на все, что угодно.
Нужно срочно что то простое, как орех.
Уже не раздумывая, он уставился на белобрысого с тростью. Тот четко поставил кофейную чашечку на розетку. Курил, смотрел внутрь себя.
Отлично.
И идти недалеко. Так, алгоритм действий прост, сейчас я подойду, скажу, он мне ответит, я еще хлеще, слово за слово, хуем по столу и он либо попортит мне "портрет", либо позовет портье и хозяина зала.
Лувье поднялся, сильно отодвинув стул, выбил из пачки ментоловую дамскую сигаретку, которые курил исключительно из дешевого понта (ментол терпеть не мог охранник Неро) и не подошел, а нагло подвалил к столику невозмутимого клиента. Навалился пузом на спинку свободного стула и выдал:
- У Вас не занято? - и не дожидаясь ответа, плюхнулся на стул, сцапал чужую зажигалку, смачно и долго закурил, и глядя прямо в голубые спокойные глаза виз-а-ви, подпер щеки ладонями, не выпуская фильтра из зубов процедил первую глупость, которая пришла в голову:
- Скажите, Вам никогда не хотелось убить всех людей?

--------------------------------------
Voulez-vous coucher avec moi, ce soir? (фр) - не хотите ли вы переспать со мной сегодня вечером.

Отредактировано Луи Лувье (2009-12-29 13:12:24)

5

Кадр сменился почти мгновенно. На кофе плеснуло молоком. Вскипело ментоловой пленкой. Жженый сахар на ванильный сироп. Только повисло в воздухе несказанное слово, как его тут же стерло наждаком первой банальности.
Что-то тяжеловесное заворочалось горле. Всклокотало терпким дымом наконец таки донесенной до губ сигариллы. Откуда на месте хищного зверя оказалась вздрюченная ливретка? Швайне. Отсыпьте мне полкило похохотать в блестящих обертках.
Ласковый улыбчивый лед дрогнул в поймавших лицо бесцеремонного французишки глазах.
- Если Вы, мудло недотраханное, не будете курить эту ментоловую поебень за моим столом, то нет, не занято.
Трость чуть слышно стукнула об пол, опираясь полированным боком о край стола. Пальцы метнулись, аккуратно вынимая из чувственных изломанных губ тонкую сигарету и безжалостно размазывая ее по пепельнице.
- Вы решили порадовать меня очередным философским вопросом или это Вас действительно волнует?
Доброжелательная улыбка, предложенная сигарилла.
Думалось исключительно, как их имеют обыкновение называть, табуированными эвфемизмами. Какого ёбня этот выблядок в жопу пяленный припиздовал елозить по ушам? Утром вздрочнул неудачно? Или хер в штанину завалился и теперь без философских выебонов не достать? Подать сюда эмалированный электродрочископ с с мудяной педалькой и будет нам машина счастья. Херус экс машина.
Зигфрид качнул головой, избавляясь от настойчивого наваждения. Махнул рукой, подзывая официанта. Заказал бутылку "Перье" и чизкейк с маааленькой вишенкой.
- Так что Вы хотите от меня?

6

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.


---------------------
боши - так французы пренебрежительно называют немцев
"париго" - жаргон парижских "низов"

Отредактировано Луи Лувье (2013-07-05 15:38:08)

7

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Зигфрид фон Вейхс (2009-12-30 21:41:34)

8

Лулу медленно и глубоко глотнул минеральной воды, на автомате.  Колом в горле стало ледяное, когда услышал про то как они с генералом де Голлем зажигали в коленно-локтевой. Аж из угла рта потекло под золотистый шейный платок.
Все, айне кляйне гестапо пидарасен, зря ты отсюда не сделал нах хауз, на карачках полчаса назад. Сегодня у тебя не день Бэкхема. Это я тебе, голуба, говорю на полном серьезе.
Снаружи цельные стекла зимнего сада выхлестывал косой дождь. Музыкальная машина поперхнулась и смолкла.
Лувье поднялся, аккуратно, как хирургический халат,  снял и повесил на спинку стула бежевый пиджак от Louis Vuitton, устало зевнув, от души потянулся, - полы голубой шелковой рубашки выбились из под перетянутого пояса.
Один жест - опивки из стакана в лицо немца.
И два слова:
- Пойдем, выйдем.

Отредактировано Луи Лувье (2009-12-30 22:09:12)

9

Ледяной выплеск в лицо. Мгновенно размокший в кашу табак. Исходящие пузырьками шипучие капли бегут по темно-синей, почти черной "с искрой" ткани пиджака. Вся правая щека мокра от дорогой "элитной" водицы. Но грим не смазался, безмятежная синь взирает из-под век.
Зифрид медленно, очень медленно сплюнул разклякший окурок. Попал четко в центр пепельницы. Черная бусина, белая бусина. Щелк, щелк... В мозгу медленно и со скрежетом проворачивалось что-то неподъемное. Щелк... Черномазый лифтер похотливо улыбался, елозя задницей по стене. Господь шесть дней творил этот мир, а на седьмой сказал - "заебись". И все заеблось, и настала суббота. День седьмой. Шаббат, шабаш, саммеди...
Почти неслышимый от шума в ушах скрежет стула. Трость прыгает в руку хозяина. Упирается в пол. Левая рука подставлена в сторону француза еще одним оскорбительным жестом, мол, мадам, прошу, пройдемте.
- Выйдемте.

10

До стеклянных дверей шли молча, плечом к плечу,  даже не глядя друг на друга, а зыркая и сверля. На выставленную калачиком издевательскую "подручку" немца, Лулу фыркнул и вызверился так, что с нитяным мясом погибла вторая пуговка.
Возник, как прыщ на ровном месте хозяин зала, бледным голосом проблеял:
- Господа... чем я могу помочь?
Лулу наклонил голову, сглотнул и с улыбкой бросил:
- Брысь.
И точно - прыщ опрокинулся за стойку в хозблоки, звонить? Не, не будет он никуда звонить. Провинция держится за репутацию, как старая дева за целку.
Облитый немец невозмутимо цокал тростью, как на променаде. Леденил лицо. Бесит, ох, как он меня бесит, вот как заноза в глазу, освенцимский голубок, жопа нордическая, цельнометаллическая.  Ананербе рассекреченное. Ну я те устрою Нюрнбергский процесс, демона кусок.
За алой пеленой бешенства Лулу все же глянул на часы ""Jaquet Droz" на своем правом запястье. Жалко не было, он прикинул, выдержит ли браслет, дорогую швейцарскую игрушку можно было на крайняк использовать как кастет.
Оба со странной церемонностью заводных щелкунчиков вышли под дождь, спустились по пяти ступенькам неосознанно в ногу. Отошли от окон зимнего сада гостиницы, откуда пялились рожи.
По голубой сорочке Лулу дождь выморосил свои точечные узоры  - в запале он этого не замечал.
Ржавая калитка решетки, скрипит на ветру. Сад за чугунным литьем, переполненный дождем, как губка. Мокрая крыша карусели матового стекла. Странно... Стеклянная карусель, такого не бывает. И говорили что сад заперт - а тут все настежь.
Очень кстати. Здесь век не убирались.
Прелые листья пружинят, чавкая по кладбищенски, под ногами. За кустами шиповника с налившимися ягодами они остановились друг против друга, вне зоны видимости из гостиницы.
Лулу, будто бы приходя в себя,  виновато развел руками, нежно улыбнулся, светлые пряди кокетливо налипли на лоб. Холодные капли проникли под натянутый меж уцелевшими пуговицами шелк. Защекотали горячую белую кожу. Это был знобко и неприятно. В Ренне он был с виду не в лучшей форме, после неприятностей и судов в Париже и Лионе он изрядно разъелся, распустил брюхо докругла,  с таким телом было удобно... изображать безобидного тюфяка и труса, для самовлюбленных дураков, которые на эту маску покупаются.
Лулу вкрадчиво залепетал, глядя на немца  из под ресниц томно и вроде бы близоруко:
- Мсье, мне так неловко... Я был не прав.  Позвольте мне принести Вам мои глубочайшие извинения...и... на полуслове -
Бросок.
Лбом в переносье, коленом в пах.
Блок.

Отредактировано Луи Лувье (2009-12-31 07:09:38)

11

Три, четыре десятка шагов, и каждый точно сухой костяной щелчок. Всего ничего, точно манекен прошествовать по залу кафе, получить заряд дождевой воды еще и в левую щеку. Светлые пряди липнут к черепу, и обтягивающая его маска лица улыбается. Каждый шаг как вбитый в крышку гроба гвоздь. Щелк, черная бусина. Щелк, белая.
Душный, вяжущий горло запах прелой земли, гниющего дерева и сладковатый, похожий на давешнюю падаль, запах роз. И хочется разорвать себе горло, пальцами вышкрести изнутри эту гниль, не дышать вовсе. Тело сжатой пружиной точно клацаньем метронома следует за движениями трости.
Лицо белокурого француза будто остывает под этим дождем. Уходит дурная кровь, которая распирала кожу, будто перезрелый помидор, перепивший влаги готовился треснуть прямо на ветке. Тронь - и брызнет уже начинающей портиться плотью прямо на пальцы.  Буквально, тает боевой запал, опускаются плечи. Во только взгляд. Таким не смотрят те, для кого мир не подернут вечным туманом. А ведь раньше он так не смотрел, аrschgesich*, смотрел прямо, далеко.
Бормочет что-то... Что? Слова не доходили до немца в полной мере, и за кустами шиповника ему померещилось круглое черное лицо, нахально ржущее во все свои невыбитые зубы. Черное лицо с белыми зубами. Взгоношенная болонка становилась умильным лисом.
Щелчок, как боек курка бьет по капсюлю и удар. Dreck... Тело изгибается, изгибается уходя от удара, но безнадежно не успевает. Беззвучно хохочут кусты шиповника. Лоб бьет в скулу, заставляя на миг вспыхнуть в голове что-то обжигающе звенящее. А колено едва не размешивает яйца в кашу, и только первоначальный порыв смазывает движение, полуповернув и перенаправив удар в бедро. Что-то неприятно хрустит в кармане.
- Engelhuren...
Шипение сквозь зубы, замах в лицо, так и не доходящий до цели, и трость жестко и зло бьет кованой подковкой в коленную чашечку.
Убью суку.
________
*страхопиздище
дерьмо
ангельская блядь (нем. разг.)

12

Белое каление.
От разбитого колена пульнуло током двести двадцать ослепительно под лобную кость... Лулу коротко взвыл, шатнулся, на секунду ослеп, от боли и злобы.
Падать нельзя, сгибаться тоже, уклоняясь от второго удара,  он  поскользнулся, проехался ботинком  по прели и грузно рухнул на больное колено, будто выполняя какое то дикое "па".
Уёбок, я тебе хребет вырву, эту палку вставлю!
Не зевай, пиздюль не дремлет. Теряя дыхание, Лувье удалось завалиться и перекатиться, срывая с шеи чертов платок, не дам тебе для захвата ни хуя.
Он подсек немца под колени, впился пятерней в пах с прокрутом, будто виноград давил, и повалил противника наземь, свободной рукой ловя на перелом его правое запястье.
Огреб по спине.
Ловкий, падла.
Лувье навалился на немца, как на блядь, всем теплым тяжким центнером без малого. Зарычал в лицо с хрипом и брызгами:
- Порву, фраер!
Ну и пошло месилово, в листьях, в чмокающей грязи, бешеное, как случка на свалке, или эпилептический припадок на пару. Трещала ткань, все шло в ход, и кулаки и колени и зубы, драки только в кино бывают красивыми.
Колено немца  отлично так въехало под яйца. Лулу бросился было вырвать горло, голод, голод, голый, белый, как кокаин. Но промахнулся, выкусил лоскут рубахи и надорвал кожу на плече.
В пылу драки без правил, катаясь друг на друге в захвате, воя, как драные коты в марте, оба не услышали, как, звякнув, медленно пошел круг стеклянной карусели за кустами. Под сопатый издевательский стон воздушной шарманки-калиопа мерно опускались и поднимались слепые лошади пробитые посреди витыми штырями. Видимо техник проверял механизм.
Озверелое, неузнаваемое в грязи и кровяной юшке лицо Лувье нависло над лицом  немца, он жадно, как рыба на суше открыл красный рот, хватая воздух, выдохнул не осознавая, коротко и зло,  прямо в оскаленные яростью губы противника. Их общее  дыхание отдавало на привкус - осенней ржавчиной, сырым мясом, вишневым табаком и почему-то зеленым кислым яблоком на откусе.
А дождь все лил и лил...

Отредактировано Луи Лувье (2009-12-31 15:05:15)

13

Холодная злость плеснула и выгорела, полыхнув напоследок, осыпаясь тонким пеплом. Мелкой взвесью смешалось с грязью, с осенним плесневелым месивом. Холодно не было, о нет... Было тепло, даже жарко.
Короткие злые удары, хрип и вспенивающийся ненавистью оскал, так что кровавые пузыри лопаются на губах и выламывает челюсти. Сводит судорогой. Дорогая ткань давно в палой прели. Трость валяется в луже. Алая юшка с лица француза падает на губы Зигфрида, а кожу обжигает кисло ржавым выдохом.
Яблоки... Откуда здесь, блядь, яблоки? Зеленые...
Рывок придавленного тела и пародия на объятие. Немец, пытаясь состроить из оскала улыбку, отчего получается почему-то странно, сипло шепчет, отдаривая своим дыханием в ответ.
- Wir sitzen im Dreck.*
И чуть желтоватые от крепкого табака зубы впиваются в ключицу лягушатника, желая выдрать живой комок мышц из такой близкой плоти. До хруста, до боли в челюстях, до дрожи... Бикфордовым шнуром побежало по позвоночнику, разбрызгивая по сторонам плещущий беззвучный смех и сипение древних мехов. Шибануло в голову, тонкими льдинками взбивая наливающийся красным туман в глазах. Не удивляйся, именно так и сходят с ума...
- Останови меня...
Губы двигаются, но с них не срывается ни звука. Небо темнеет. Нарастающий звук карусели перешибает близким раскатом грома. Сильно и сладко пахнет жженым воздухом.
- Или дай себя убить...
Пальцы рвутся к кадыку. Раздавить, вырвать, выдрать с мясом, и вдохнуть. Вдохнуть оттуда сладости, кислинки и ржавчины, прямо из разодранного горла. Идет гроза.

________
Наше дело дрянь (нем. разг.)

14

Ключица. Хрупкая изогнутая кость, опасно близкая к коже. Щелчок зубов. Ключик, замочек. Выходи тебе водить.
Нет. Убить. Не дам. Не в этой жизни...Я никому не...
Лувье из последних сил, перекатываясь набок в жирную черную  грязь, перехватил запястье немца, пальцы его, ненавистные, как клыки,  тянулись к напряженной шее, нет, мимо, смазали по щеке четыре бороздки. Задрожали и затихли.
Лулу тяжко отвалился и, смеясь на хрип, закрыл лицо руками.
Свистящий детский звук органчика-калиопа. Вращалась под косым дождем  стеклянная карусель противосолонь. И бессловно путаясь в зеленых с прожелтью мокрых липовых кронах сходила из пасмурной простудной пустоты, из бессонницы небес, хрупкая  ранняя осень-первоклассница.
Холодно, мокро, больно и стыдно.
Лулу кое-как выпрямился на коленях, ввалился спиной в шиповный куст, отер с круглого подбородка кровянку, слюну и грязь.
Тесные штаны на заднице весело лопнули по шву в напряге драки, мерзко сквозь белье холодила ягодицы разжижиженная дождем почва. Лулу полуголый и битый нелепо заворочался, но встать не смог.
Лулу слегка развел пальцы, глянул на лежащего рядом, отпускала морока, его заметно знобило.
Он нащупал в чавкнувшей жиже трость, которая походила на пролежавший в могильнике десяток лет коровий рог.
Хмуро и виновато он подвинул трость к немцу. Наклонил голову к плечу, машинально выпутал из волос грязищу, растер пальцами и закашлялся. Перешел сразу на немецкий, говорил он подчеркнуто правильно, как образованные иностранцы, интонируя слоги не совсем там где надо, но понятно. Да и чего там не понять, если всего два слова и вышло:
-Хватит? Мир?...
Ужасно было скользко, тошно, неловко, и облямудело,  просто ну совсем невозможно, господа присяжные заседатели.
Вот так. Хоть застрелись до смерти.
Лулу лихорадочно вспоминал  полузабытый язык Гёте и Геббельса.
В голову лезли фразы из хрестоматии:
"Как я провел лето* у бабушки, тьфу, у гросс-муттер. Хорошо ли я там развлекался? Гут. А точнее? Зер гут."
Их бин... Как это по ихнему.
- Их бин Людвиг. - выдал он, и на вдохе, втянул в губы каплю крови. - А генерал Де Голль полное говно...
Останови меня, Бог...
Остановил, когда бы мог
.
Над двумя слепленными из субботней грязи и крови куклами в рост человека, медленно выплыло из марева солнце.
Вправо ходи или влево ходи... мы черные пешки барона Самди.
Отвернувшись, Лувье протянул грязную ладонь немцу. И шумно смущенно  вздохнул.

Отредактировано Луи Лувье (2010-01-05 12:24:28)

15

Молнией выжгло, выдрало из реальности пару мгновений... Полыхнуло так, что свет на миг сменился тьмой и настала тишина. Вставшие дыбом на загривке волоски отчаянно ждали грома, но он так и не пришел. Только мелодия, где-то на границах, или даже за границами сознания, неуловимо изменилась. В горле комок взбесившимся жеребцом встал на дыбы и долбанул кованым копытом прямо в хребет. Время пошло вспять. Стрелки часов изогнулись дугой и осыпались ворохом веселых бабочек со вспоротого брюха вынесенного рекой утопленника. Щелкнул из внутренностей серо-зеленой клешней маленький рачок. Завертелись в обратном ритме насаженные на вертела шестов безглазые, распялившие пасти в беззвучном крике лошадки, единороги и зебры. Сдавило грудь. Рядом сдавленно заперхало и захрипело... Смеялся француз.
Оскал, казалось, пристыл к губам и понадобилась уйма чертовых мгновений на то, чтоб стянуть его с лица, едва ли не руками плавя неподатливый застывший воск гримасы. Синие глаза глянули хмуро и смешливо из под широкой грязной полосы, перечеркнувшей лицо поперек. Зигфрид даже не дергался встать. Просто оперся на локоть полулежа в месиве грязи, осенней листвы и поджухшей травы, будто какой римлянин на пиршественном ложе. Вот только тога подкачала. Вместо кровавого подбоя щеголяла отличной прорехой подмышкой и коричнево-серыми пятнами вразброс. Точно из дорого костюма довольно успешно делали армейский камуфляж.
Абсурдность происходящего еще не успела подкрасться к сознанию и все воспринималось весело и правильно. Очень весело... От кровавого хрипа в горле тоже хотелось смеяться. Очень правильный оттенок.
- Мир... - немец невозмутимо и почти пафосно чихнул, утирая нос ладонью, отчего тот не стал чище. И переходя на довольно правильный французский с легким режущим акцентом, - и желательно весь...
- Да бог с ним, с этим де Голлем...
Лошадки медленно передергивались в очередной судороге, проламывая задом обыденность. Какой-то невнятный силуэт с его, Зигфрида, тростью, приложил пару пальцев ко лбу, повторяя жест когда-то, тысячу лет назад уже виденный, и скрылся за стеклянной стеной.
- Рад знакомству... - пауза, переиначивая на французский манер обратно, - Людовик.
Ладонь легла в ладонь, и их сцепку ожег неожиданный луч солнца. Надломился на измочаленном стебле цветок шиповника. С розой на сердце, с крестом на груди... Мы белые пешки барона Самеди...
- Зовите меня Зигфридом.

16

Он не сразу отнял ладонь от ладони, смотрел на лежащего, наклонив голову и улыбаясь.
Значит, Зигфрид. Кольца Нибелунгов, Золото Рейна. Ничего так. Куда хуже, если бы его звали, к примеру, Йохан. Мало ли имен. Есть же у нас имя Жезю. Я бы удавился мамкиной пуповиной за час до родов,  если бы узнал, что меня назовут Жезю. 
Ключицу дернуло, Лувье  кое-как приткнул кровящий прокус грязным лоскутом рубашки. Огляделся, оценивая и собеседника и себя. Все было настолько феерически глупо, что даже уже смеха не вызывало, ощущение  дурошлепского кошмара, где человек раздевается догола,  становится под душ и соображает, что делает это посреди футбольного поля, на стадионе, где все трибуны полны и орут и свистят. А ты стоишь, раззявя рот, весь в мыле, с губкой в руке и думаешь: о как, братцы, а где тут у вас полиэтиленовая шторка?
А фигу. Нетути шторки. Так и стой. Обтекай.
В запертом-незапертом саду цвиркали безымянные мелкие птицы. Отряхивали с ветвей быстрым порхом золотые дождевые капли. Стесняясь лопнувших штанов, Лувье деловито выправил рубашку из-под пояса, кое-как поднялся, стащил ее через голову и повязал рукава на бедрах, свесив на задницу грязный шелк. Остался в заляпанной кровью и глиноземом майке. Колено особо не сгибалось и даже сквозь ткань было вздутым  и горячим, с тесным пульсом.
- Что делать будем? - осведомился, покосившись на Зигфрида - Я мог бы позвонить... гм, тестю. Вы наверное не заметили, сидел там рядом со мной пожилой... Это муж моей жены. Точнее брат моей сестры. Ну короче, он мою жену родил, мы к нему едем. В Сен-Мало. Точнее к ней. Она мне родила. Позавчера. Ребеночка, маленького такого. Вот. - он даже показал ладонями, насколько маленького, судя по размерам "супруга "Лувье ощенилась. Причем недоноском.
Он оценил что несет, и аж зажмурился. Состояние, как на экзамене, когда билета не знаешь и мучительно "плаваешь". Рождественская пурга...
Господи, ведь вроде головой не ушибался... Надо срочно логику. Логику, боженька, я знаю у тебя ее много. Поделись. Он же подумает, что я идиот с разжижением мозга. Нафиг я тестя приплел, какая жена, откуда. Еще задвинь ему телегу, что ты коммивояжер. Торгуешь пылесосами и сверхпрочными гандонами с подсветкой и усиками. Да вообще, что я тут разоряюсь, какая мне разница, что этот тевтон долбатый  обо мне  подумает. Зииигфрид... Ну и что что тевтон... чего я привязался. Я вообще неизвестно кто, отец француз, мать шведка, а я не получился... И не такой уж он долбатый... Сам ты долбатый. Вот вернется он к своей Гретхен-Медхен в свой Франкфурт, к примеру на Одере, станут они есть баварские сардельки с капустой, он ей скажет: Сидел я в ресторации,  никого не трогал, кушал кофий, и тут на меня наехал с распальцовкой и матерком толстый румяный псих... гроссе агрессер. Ну нах не поеду я больше в эту Францию, тут с тобой, душа моя, останусь... А ведь и впрямь не приедет... И что я тогда буду делать?  Все. Стоп. 
Спокойные голубые глаза немца.
Лувье напрягся и выдал таки логику.
- Я все это к чему, Зигфид, я мог бы позвонить тестю, чтобы он нам помог...  Но у меня мобильник в пиджаке остался. А нас таких красивых на ресепшене охрана отловит. Может они уже "люльку-фараонку" вызвали... с синим огоньком. - он осекся.
(Отставить жаргон, ты что озверел совсем, он не-мец. Вагнер, Гейне, Дюрер, Шикльгрубер, у них высокая, блин, культура, а ты тут как марсельская хипесница по феньке кроешь.. П-придурок.)
- Ээээ, я имел в виду полицейскую машину, герр Зигфрид. - он вздохнул, вспомнил, как в кармане у немца в драке что-то хрустнуло - Мы можем конечно поступить, как граждане свободной Европы. Сделать лица и вернуться.
И совершенно погибая,  сиплым заговорщицким шепотом, он выдал, растирая пальцами горло:
- Я совру, что  мы искали трюфели.
Угадай, Лулу, кто из нас в таком случае свинья...Гадать нечего. Что уж там. Я за нее.

-----------------------
хипесница - На блатном жаргоне хипесом называли преступления, совершенные при помощи красивых женщин. Этих женщин, соответственно, называли хипесницами. Обычная схема хипеса была такова — красотка заманивает изголодавшегося мужчину к себе на квартиру и укладывает в кровать. «Неожиданно» появляется «муж», вытряхивает мужика из постели, а заодно требует возместить «ущерб», иначе… Большинство кавалеров, боясь огласки, предпочитало откупиться. Однако были и другие варианты хипеса.

подземные грибы-трюфели обычно ищут с обученными собаками или свиньями.

"люлька-фараонка" - прямой перевод на русский язык слэнгового выражения, соответствующего нашим словам "ментовозка", "бобик", "воронок" - то есть полицейская машина.

Отредактировано Луи Лувье (2010-01-06 14:37:50)

17

Француз выпростал себя с земли и как-то даже щегольско повязал на бедра грязную рубашку. Шик. Новое слово модельного бизнеса. Черт дери, такое впечатление, что этот человек все делает с вызовом. Даже говно ложками будет есть бросая нарочитые взгляды, поправляя галстук и сдобрив бальзамическим уксусом.
Боже, какая великолепная чушь... Зигфрид едва заметно поморщился, ощупывая немеющую и дергающую болью скулу. Наверняка через полчаса зальет иссиня фиолетовым. Ему родили жену? Все правильно, да... Голову прошило раскаленным гвоздем. Маленький пятачок на черепе и вглубь, внутрь. Если жену не рожать, то откуда ж ее взять? Как Бен Бецалель лепить себе голема? Чушь. Во первых он глиняный, а во вторых он еврей. Не голем, Бен Бецалель. Хотя, если папа еврей, то сыночек кто получится? То-то же... Нет, все правильно, жену надо рожать, братом сестры, да, проверенная родословная, хорошие гены, чистая кровь... Родить себе жену братом сестры... Как музыка. Хрустальный перестук тоненьких косточек птичьего горлышка в симфонии сфер. Нееет... Ну не такую же маленькую. Или это уже не жена? Сводный щен троюродного хранителя государственной печатки. Той что на правом мизинце. Но все равно маленький.
На губах поселилась понимающая, но немного неодобрительная улыбка. Спокойный, почти теплый взгляд. Да, не повезло вам, Людовик. То-то вы на людей кидаетесь. С ментоловыми сигаретами.
Тестю это брату сестры. Да, понятно...
Телефон... Неудобное крошево в кармане острыми углами впивающееся в бедро. Надо помочь человеку вызвать люльку для новорожденной... новорожденного... или это уже сделал хозяин? Синие огоньки, видимо, традиция... Наверное, все же мальчик. У него жена мальчик? Была бы девочка, были бы розовые огоньки. Хотя кто этих французов поймет? Сколько лет не провел во Франции, так и не понял, и Марсельза и Версаль, расшаркивания перед рывком на баррикады... Не понимаю, решительно...
Снова дернуло в голове. Сильно, ржаво, солено. Закровила изнутри губа. Тфу ты...
Зигфрид зачерпнул подпихнутый комок грязи, который должен был бы по идее быть тростью. Попытался встать, оскользнулся, задумчиво осел опять в грязь.
- Разве мы нарушили закон, мсье Людовик?
С передышкой второй рывок оказался более результативен. Высота взята со второго подхода. Хрустнула, распрямляясь спина. Трость уперлась в разъезженную телами лужу. Точно два борова в грязи. Едва не хмыкнул.
- Я думаю, что уважаемый портье и не менее уважаемые официанты не станут возражать, если мы сейчас пройдем по своим номерам. У Вас же есть сменный костюм? Примите мои извинения, кстати.
Карусель дернулась с надрывным хрипом и застыла. Сыпануло зябкой листвой. Только цветок шиповника невредимый валялся в грязи. Щелк...
- Помилуй бог, мсье, какие трюфеля в сентябре?
Немец встал совсем рядом, поворачиваясь к выходу.

Отредактировано Зигфрид фон Вейхс (2010-01-07 02:07:09)

18

Роза в грязи.
Лулу задержался ровно на секунду, неожиданно легко для своих габаритов нагнулся, поймал, выпрямился и заправил шиповный алый цвет за ухо. Совершенно не задумываясь, как сувенир или трофей. Пошел, по мокрому парку, как солнечная сволочь по подиуму. Плавно виляя бедрами не из форсу, а потому что болело, мать его, битое колено.
Остановился в ржавых воротах рядом с немцем, обернулся через плечо.
И с невероятной галантностью повел бровью.
- Герр Зигфрид. Если надо, трюфеля созреют в сентябре, как миленькие. И подснежники в январе. И даже то, чего на белом свете вообще не может быть. Все решаемо, кроме смерти. Главное, миновать охрану.
Он огладил грязными ладонями грязные бедра. Все под прозекторским льдистым взглядом визави.
( что ж ты сверлишь меня так, зараза,  ну прямо по самое не балуйся, свидетель-скальпель. Сканер белобрысый. Рентген голубоглазый. Взгляд как мураши рыжие под кожей ползают. Или мне кажется? Или хочется, чтобы казалось. Да, мне хочется, чтобы ты своими оловянными лупетками пырился на меня. А собственно почему мне этого хочется? Все. Я запутался. Дальнейшее в папке Top secret. Ничего не знаю, подумаешь, немчура. Мы пойдем по своим номерам. Прямо вот так ... Как? Как дураки. ).
Лулу зло одернул рубашку на заднице. Он уже не пытался втягивать живот или отчищать замурзанные щеки. Его бесило, что мысли не слушаются, и что замерла стеклянная смеющаяся каждой гранью под солнцем стеклянная карусель. Как хочется бросить в нее камень. Пусть разлетится вдезбеги за то что крутится только посолонь  и не умеет повернуть время на час назад. Да я б ни в жизнь к нему не подошел. Он бы мирно допил бы своей кофе, докурил сигариллу... И...что?
И все.

Лулу скорбно поддакнул:
- И я прошу прощения за чепуху.
И тем не менее вышли из сада одновременно не пуская друг друга вперед.
Во дворе гостиницы "Великий Гэтсби" из припаркованный машины вылезла  семья туристов : Мама,  папа, сын, собака - лабрадор с мячиком в пасти.
Мама ойкнула и прижала сына к себе.
Лувье и немец ровно так же, как и до драки, чуть не в полонезе, поднялись в ногу по лестнице.
В листьях и осенней ржави от ботинок до макушек, как землекопы или ассенизаторы.
Розочка за ухом Лувье пылала алым, как хлесткое издевательство.
Оба с чопорными  великосветскими лицами: взор вперед, щеки втянуты, подбородки задраны. На лбу незримая надпись: Мне великолепно наплевать на весь подлунный мир
Охранник на дверях только хрюкнул, и тут же, морща лоб начал тыкать в кнопки мобильника.
Документы  с собой и  ключи.
Ну вот и все. Холл. Традесканции. Фальшивые узоры арт-нуво.  Кляклые грязные следы по красной ковровой дорожке.
Ростовые зеркала по стенам.
Бля... Кто эти люди? Разбейте зеркала в нафиг... Отражение это удар ниже пояса.
Лулу, искоса глядя на немца понял: это конец.
Видимо простудился, то  жар швыряет, то в холод. Аспирину бы... Поможет? Ведь должно помочь..
Кивнул,
Быстро сказал:
- Прощайте.
И не оборачиваясь, рванул от Зигфрида к лифту. На полпути передумал и потопал по лестнице, хватаясь за перила.
... В номере охранник и надзиратель Неро увидел и аж пискнул горлом, как резиновая утка. Закудахтал:
- Мсье... Да как же. Кровь?
- Ничего. - процедил Лулу и хлопнул дверью ванной, и уже оттуда хрипло отозвался, чуть на сорвав  щеколду - Ненавижу.
Остальное потонуло в гуле двух сорваннных кранов - горячего и ледяного.
Неро послушал чуток, пожал плечами и врубил телевизор.
Как всегда хорошие парни побеждали плохих по всем каналам, кроме трехчасового выпуска новостей...

Отредактировано Луи Лувье (2010-01-08 14:59:55)

19

Бедро в бедро, едва не столкнувшись в воротах. Текучая плавность чужой боли и ровное щелканье собственной злости. Трость точно метроном. Ровные, тщательно вымеренные вспышки. Микровзрывы в двигателе внутреннего сгорания. Только едино что и дающие энергию для движения. Сгорание внутреннее. Пожирающее самое себя. Вмиг, впрах, вничто.
Вежливый, чуть снисходительный кивок охраннику на ресепшене. Да, наверх. В номера. И все. Они все больше не существуют. Ни шепчущиеся посетители, ни осевший на задницу лабрадор, ни телефон в руках гостиничного секьюрити.
Только живой потертый ковролин, красным вялым языком выкатился по пасти лестницы. И лежал неподвижно. Чудовище издыхало. Пламенеющий цветок шиповника метнулся и исчез на ступенях. Зигфрид пожал плечами и ткнул кнопку лифта. Лязгающая тварь приняла в свою утробу, точно заставив родиться наоборот. Пластиковая карта ключа скользнула в паз. Довольное чавканье замка и гостиничный номер, стелется под ногами. Кто-то рядом тоже щелкнул дверью. А у них много посетителей. Странно. Обычно эти этажи всегда заполнены едва ли на четверть. А, к черту. Медленно затухает внутри уже едва дымящий огонек, застывая привычным льдом, стеклом, мертвым пеплом в стеклянном шаре. Их еще дарят детям на рождество. Встряхни и он будет долго кружить там, в стекле, падая снегом на искусственную равнину, маленький домик, с видом на небо...
Трость в стойку, костюм к черту и голову под обжигающе горячую воду душа. Пепел осел, успокаиваясь. Кажется, почему так кажется, что если тронуть его языком, он будет жжено соленый и пушистый.
Часа полтора безмятежной тишины, полпепельницы, ощетинившейся окурками, точно молодой дикообраз, полбутылки "Джек Дэниэлса", отвратное пойло, но на душе теплее. Вялая дрема, залом запястья из широкого рукава тяжелого халата, и почти дотлевшая до пальцев сигарета. Тонкий, розовеющий на распаренной коже шрамик. И вежливый, буквально извиняющийся стук в дверь.
- Да? - кого там черт принес...
Прилизанный мальчик лет сорока. Язык не поворачивается назвать его по другому, чем мальчиком. Крысеныш на меду. Немец поежился в кресле, усадив, как оказалось, управляющего отелем, в кресло напротив. Белесая бровь удивленно поползла вверх. Оказывается, администрация отеля приносит свои извинения за инцидент. Да, никто не хотел бы шумихи, конечно. Тем более, если уважаемые постоянные клиенты будут довольны. Вы же непременно остановитесь в следующий свой визит у нас. Конечно, бесплатная бронь...
- А скажите, что это у вас за произведение искусства висит напротив моего номера?... Не знаете? Досталось по случаю? Подарил постоялец? Новый Орлеан? Как любопытно... Я бы выкупил. Предоставите в качестве компенсации? Замечательно. Всегда буду рекомендовать ваш отель, и исключительно компетентную и заботливую администрацию.
На душе осталось чувство гадливости и захотелось помыть руку, которую пожал трепетно крысеныш, просачиваясь за дверь. Как он сквозь нее не прошел? Чудо.

20

Охранник и надзиратель Неро барабанил в дверь ванной.
- Мсье Лувье! К вам пришли! Мсье! Вас ждут.
Шум воды затих.
- Пошел в жопу. – глухо отозвался голый Лулу, жестко выжимая волосы через плечо.
Неро обернулся через плечо, скорчил посетителю физиономию «пардонмесьесейчасвсебудет» и, понизив голос, зашипел в замочную скважину.
- Мсье Лувье! Здесь пос-сторонний человек! Управляющ-щий! Вы уже полтора часа там торчите!
- Тем более в жопу. – упрямо повторил Лулу.
Нет, ну вот же ж,  бля, старый доберман, он еще время мое засекает. Однозначно: убить всех людей. Не просыпясь. 
Одеколон на ладонь,  по груди и щекам, холодит и щиплет. Бежевую водолазку через голову,  блекло-голубые "линялые" джинсы застегнул, ... ну ладно, сначала выдохнул, а потом, я сказал, за-стег- нул. Носки...
Мать вашу, в этом мире не бывает двух вещей: Большой Чистой Любви и парных  носков.
Отщелкнул задвижку. Распахнул дверь.
Оперся ладонью на косяк. Нагнул мокрую  голову.
- Ну?
Неро развел руками и отступил.
Посреди комнаты стоял высоченный, будто собранный из коровьих костей старик. Головой в потолок, как великан из «Твин Пикс». Орлиный профиль индейского вождя, медные скулы, амбразуры глаз. Седые волосы с высокими залысинами убраны в хвост. Серый костюм-тройка с заламинированным бейджиком отеля на кармашке для платка.
На вид ему было лет сто. И все эти сто лет (уже после смерти) он пролежал на крыше лесного индейского захоронения, источенный дождями и расклеванный тотемными воронами.
- Прошу прощения за вторжение, мсье (он сверился с липким квадратиком стикера в органайзере)  - Лувье. Я – Иеремия Гэтсби, управляющий отеля. Я хотел бы выразить мое искреннее сочувствие за непредвиденный инцидент...
Лулу уселся в кресло, закинув ногу на ногу.
- Гэтсби? Ну надо же. Тот самый «Великий Гэтсби»? Так кажется ваше заведение называ...
- Да, – спокойно кивнул великан – Я однофамилец, так вот...
- Не надо. – Лувье отмахнулся, с омерзением пригубил минералки – (полцарства за бутылку холодного пива, девственность и трезвость – это настоящие половые извращения). – Я этого... немца прекрасно знаю, его зовут... этот как его... (нибелунг? Гофман?  Вагнер? Фауст хренов? Ёперный театр?) - Герр Зибель. Это наши давние дела, покерный долг, и... и сами понимаете, это между нами, я в Гармише у него увел жену. Гретхен. Да, я вспылил, он ответил и... сколько я вам должен?
Щека «управляющего» странно сморщилась в полуулыбке, как дубленая кожа.
- Не лгите.
- Что-о? – вскинулся Лулу.
- Не лгите, пожалуйста. Вы видели вашего соседа первый раз в жизни, я в этом уверен. Мы можем поговорить наедине?
Лулу кивнул и  показал глазами на выход:
- Неро?
Охранник кивнул и хлопнул дверью (чуть громче,  чем следовало бы). Как только казенный человек вышел из номера, лицо Лувье переменилось, глаза стали живые и любопытные, с лисьим блеском,  исчезла напускная ленца. Он уперся ладонями в колени, подался вперед и снова спросил:
- Ну?! Вы садитесь, в ногах правды нет.
- Правды нет и выше, – без улыбки,  отозвался старик и уложил свои кости в соседнее кресло. – Скажите, Вы видели в зале негритенка? Чернокожего мальчика в форме лифтера.
- Да – азартно перебил Лулу.
Великий Гэтсби неторопливо пояснил:
- Это Джошуа. Он работает только по субботам, обслуживает лифт, который идет. Вниз. Он сумасшедший. Как бы вам сказать. Это немного заразно.  Инциденты уже случались, не стану кривить душой. Вот в марте, представляете, Джошуа вышел в обеденный зал, на вечере молодоженов.
До Луи начало доходить, он живо вообразил себе «новобрачный вечер» в провинциальных «пяти звездах», старые хиты, стробоскоп, фуршет, вечерние платья, дедовские смокинги. Шампанское, хрусталь, свечи.
- И что, они тоже передрались? Как... Как мы...  - тут он вспомнил, что управляющий сказал «ваш сосед» и почему то резко вспылил – Так у нас еще и номера рядом? Свинство какое... баварского разлива... Зашибись фишка...
- Нет – веско бухнул «Гэтсби» - Они не стали драться. Они совокупились. Массово. Пятьдесят два человека, не считая официантов и оркестра. С двенадцати ночи до шести утра. Администрация очень извинялась
Лулу, вытаращился на старика, аж губу прикусил, сдвинул брови.
- Что?... Погодите... Как?
- Анально, вагинально и орально.
Ситуация приобретала откровенно сюрреалистическую сырную корочку. С бумажной  фиалочкой на верхушке.  Или с анютиной глазкой. Черным пасленом. Этой, как ее.... "Меня зовут Альбина... Альбина Вератрина Гермер...фрау Чемеритц"
Вспомнилась классическая фраза абсурдистов в стиле парижского «dada» «Изысканный труп будет пить молодое вино»...
- То есть... вы хотите сказать, что при таком раскладе   вместо драки мы с этим немцем могли....прямо на людях, вместо десерта... – забывшись, он тиснул указательный палец в кулак и  подвигал, сначала медленно, а потом быстрее.
На круглой морде Лулу расплылось изумительное отчаянное разочарование : «ну почему всем всё-всё-всё и бонус-вишенка, а мне... накося выкуси и поджопник?!»
Великий Гэтсби всплеснул руками, глянул  странно:
- Конечно же нет! Как вы могли подумать!  Ведь вы оба мужчины!
- Да... Это весомый аргумент. –  вздохнув, согласился Лувье.
-  Итак. –  пробубнил старик - Администрация приносит и вам извинения, просим забыть об инциденте, взамен Вы можете требовать любой компенсации. - он понизил голос – Например Ваш сосед и второй потерпевший был столь любезен, что обратил внимание на картину в коридоре и выбрал ее в качестве...
Зря Великий Гэтсби снова  помянул немца. Лулу мгновенно надулся,  завелся и фыркнул, как кот, которому пьянчуга  сунул в нос папиросу.
- Как мило! Высокий эстетизм.... И какое благородство. Издали видно человека высшей западной цивилизации.
Лувье  и впрямь мельком заметил еще утром  небольшую живописную доску в коридоре, но особо не приглядывался, только на глаз определил, как хорошую подделку в стиле интерьеров Вермеера – ну не повесят же в помпезном клоповнике шедевр.
Значит так, да? Широкие жесты?  А вот я тебя и переплюну. И в этом обставлю.
- В таком случае мне совершенно ничего не нужно. Я немного размялся и принял грязевую ванну. Мне полезно. Вопрос исчерпан, претензий не имею. Материальные ценности для меня не имеют значения. Я философ и бессребреник.
Он поднялся, заканчивая разговор:
- Простите, но я очень устал и хочу спать.
«Гэтсби» рассыпался в благодарностях, пожал руку и на пороге выкинул фокус – достал из верхнего кармашка пиджака зеленую оливку на канапешной шпажке, подал Лувье  со словом – Презент -  и вышел.
Лулу оторопело уставился на оливку, теряя реальность, и тут же высунулся следом в коридор.
Но управляющий уже завернул за угол, а ковролин полностью скрадывал шаги.
Оливка полетела в мусорную корзину.
Так..  Они тут по ходу все с присвистом. То ли в ресторане бухнули в жульен псилоцибы, то ли в окрестностях Ренна  горят конопляные поля.
Хватит с меня на сегодня.

Он мельком глянул на темную картину в позолоченной багетной рамке, пожал плечами и,  вернувшись в номер, повалился на кровать с книжкой и коробкой шоколадных конфет «Моцарт».  Но кинговская  «Дьюма- Ки» встала поперек души, а конфета на вкус отдавала «мышами».
Физиономия немца и его язвительная матершина лезла в голову с завидным упорством.
Болела укушенная ключица. Хотелось выпить.
Ворочаясь, Лулу в десятый раз прогонял ситуацию, подыскивая «а вот как бы можно было бы его похлеще отбрить,  если  бы не...»...
Вернулся Неро, полез с нудными разговорами и нотациями, Лулу, угрюмо тиснув подушку под живот, кивал невпопад, делая вид, что читает, а на деле просто перелистывая страницы впустую.
Тревога навалилась по-крупному. Позади – буреломины и  торфяники горят. Впереди  мутота и туман – ни угадать, ни вычислить.
Он то и дело срывался в короткую теплую дремоту. И видел то зажженные солнцем капли воды на боках стеклянных лошадей, то снова и снова яростное  лицо, белый оскал, от шеи на полщелчка челюстей. Бойцовая твердость тела под тягостью тела.
Ложное ощущение. Просыпался, встряхивал головой и снова искал сон, как лозоходец – грунтовую воду прутиком-рогулькой.
Даже сны у меня стали мелкие, как хлебные крошки.
Колко будет ночью спать.

--------------------------------
Гармиш - горнолыжный курорт в Баварских Альпах.
Белая чемерица (лат.), фр. – Germer (Жермэ); растение, содержащее сильнодействующий яд вератрин.
"Меня зовут Альбина... Альбина Вератрина Гермер...фрау Чемеритц" - фраза из рассказа Густава Майринка Bal macabre в стиле "черной фантасмогории"

Изысканный труп будет пить молодое вино - «Изысканный труп будет пить молодое вино» – эта симпатичная фраза возникла во время игры в «чепуху» и стала чем-то вроде пароля французских сюрреалистов.

псилоцибы - галлюциногенные грибы.

Отредактировано Луи Лувье (2010-01-26 13:03:18)


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » "Что тут холодное в темноте"...