Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Осенний криз


Осенний криз

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

...

2

Образы накладывались друг на друга, ярко всплывая и обозначаясь на поверхности дремлющего сознания. Мысли складывались в неопределенные, бесформенные кусочки единой картины, основываясь на восприятии каких-то событий. Общие эмоции минувшего вспыхивали на дне памяти, множась в узкие змеящиеся тоннели, сквозь которые скользишь и падаешь в глубокий колодец видения. Расплывчатые пятна вырисовывались в кадры, мелькавшие перед глазами шумными слайдами, щелкали, переключались, обрываясь угловатым фрагментом.
Протянуть руку и хватить за вихляющий край, погружаясь в сладкую негу сновидения.
…ладони мягко приминают траву, изредка взбивая ее длинными ногтями вместе с землей. Грудь стелется низко, практически приникнув к яркой зелени и натирая ею обнаженную кожу. Лицо заострилось, выдавая напряжение, остро выраженное в кипящем золоте глаз.
Тихий шелест шага. Еще одного, такого же едва уловимого, осторожного.
Пронизывающая мелкой дрожью тревога заставляет сердце бешено колотиться, медленно накапливаясь в панический страх и создавая ощущение безысходности, тянет душу за хвост к пяткам. Рваное дыхание сушит горло и колющим жаром ранит губы, выбивает из груди хриплый стон. Гнетущие чувства неизбежно настигают, плотнее прилегая с каждым шагом от них, и наравне с ними, столь же острое возбуждение заставляет приостанавливаться, колебаться в решении уйти. Липкий холод сковывает движения - надо передохнуть, вжаться в кору дерева, прячась в его тени, и с замиранием сердца следить за стелящейся перед глазами тьмой.
Секунда. Две. Чуть больше томящих мгновений, которые невозможно терпеть...
Мягко оттолкнулся и двинулся дальше, преодолевая страх, не думать о нем или возможно погоне, не чувствовать зловонного дыхания псов Гекаты, которое щекочет пятки. Вновь встать на четвереньки и торопливо продолжить побег от самого себя, раня босые ступни и ладони ступать по земле, справляясь с желанием остаться. Возможно ли просто сдаться? Замереть, так и не дойдя до цели, сжаться, обхватывая себя руками и не двигаться. Ждать. Ждать. Ждать...
Как сквозь туман взгляд цепляется за низкое деревянное строение. Сарай? Выдохнуть и рвануть к дому, петляя между густой растительности леса, с облегчением сжать дверную ручку и рвануть на себя, толкнуться вперед, шагнув через порог. Сухо хлопнуть дверью. Руки судорожно ищут замок, резко крутанув щеколду в сторону, после чего можно расслабиться, прислониться спиной к двери и соскользнуть на пол.

3

Это комната. Дом… Нет. Убогое жилище, напоминающее заброшенную лачугу. Давным-давно опустевший сарай для вонючего скота, затхлая берлога, пыль, гнилое сено и сухой навоз. Стены будто в тени, вздрагивают вдруг едва уловимо… расходятся, сходятся. Медленно, как стенки чрева. Дышат. В углах копошится густая сытая тьма, разрывается лохмотьями, мотается и вновь собирается в клубки, окна с мутными стёклами затягивает пелена сырого тумана, снаружи скребутся ветки вековых елей, высоких, до обрюзгшего неба, уродливых и жёстких, как свалявшаяся шерсть. Под ногами сыро, в спину – щекоткой зябкого сквозняка из всех щелей хлипкой двери. Хруст. Невнятное бормотание, отдалённо слышится шорох листьев и хвои. Ближе. Ближе. И мгновенно затихает за несколько шагов, лес поглощает, топит в колодце пугающей тишины звук, но безмолвие разрывается, словно лопнувшая тугая кожаная мембрана, глухим ударом по доскам прямо над головой беглеца. Дверь качнулась, жалобно затрещав на петлях. Выдержала. Монотонное неразборчивое мычание над плечом, сухое царапанье, удушающее зловоние, хрип с рыгающей одышкой, прерываемый жадным влажным причмокиванием, будто с той стороны кто-то норовит протиснуть в щель язык и дотянуться... Удар повторяется с меньшей силой, сотрясает доски – и опять ничего. Что-то отдаляется, визгливо лопоча, как безумец, и вереща, и плаксиво ноя. Слышно, как оно волочится, странными нервными рывками упорно тащится, то и дело снова и снова тычась в преграду и скрипя по ней чем-то твёрдым, приостанавливаясь. Не сдвигаясь с места, можно проследить весь его путь вдоль правой стены, потом – вдоль самой дальней. Лесной гость исчезает там, где видимое сливается с кромешной тьмой, пока не раздаются новые звуки. Мерные, торопливые. Что-то сыпется, шлёпается и царапается на уровне пола, всё отчётливее, чаще и яростнее, с тем же неизменным бормотанием и каким-то низким утробным прихрюкиванием, которое раздаётся неожиданно громко, когда стоптанная земля проваливается целым пластом и на поверхность выбиваются когтистые ладони… облепленные слоем грязи лапы, судорожно шарящие в воздухе, мечущиеся, будто слепые призраки, и роющие, роющие с невиданной быстротой, а потом что-то белое, блестящее узкое, похоже на два изогнутых лезвия, впивается в трухлявое бревно, и рывками тянет его, пока изрядный кусок по низу стены не отваливается в чёрную яму, и в проём не вталкивается огромная косматая морда с крошечными злыми бусинами-глазками. Щетинистая свиная голова с оскаленными клыками неистово задёргалась, пытаясь протолкнуть через узкий лаз мощное жирное тело, острые когти разгребали песочные комья с камнями и очертания вылезающей гигантской кабаньей туши на получеловеческих руках вместо четырёх конечностей вырисовывались всё отчётливее...

4

Проглотив пуганную дичь дом ожил, задышал стенами, слепо вглядываясь в клубящуюся тьму разбитыми стеклами глаз. Смрад во внутренностях строения изводил, кружа голову назойливым дурманом, подавлял мысли и неизбежно вел к потере рассудка. Цепкие пальцы теней обвивались вокруг лодыжек, утягивая к полу, заставляя вновь опуститься на четвереньки и отползти от двери в угол, притаиться, затравленно следя за жизнью вокруг, за мельканием глухого света в щели под дверью, едва дыша, прислушиваться к звукам, доносящимся извне, тихому посапыванию сумрака, кружащего за стенами дома. Он чувствует, физически ощущает преследователя, дрожа и вжимаясь в стену, желая раствориться в этом гнилом воздухе. Не видеть. Не знать. Исчезнуть.
Зажав рот ладонью, чтобы не закричать, мальчик с силой жмурится, легонько покачивается из стороны в сторону, мысленно или вслух, неразборчиво шепчет – молитва или полное отрицание происходящего? Подняв руку к груди, сжимает в ладони крестик, парализованный страхом незримого присутствия охотника.
Кто ты? Зачем ты? …Почему я?
Неожиданное затишье, полный штиль в вибрации сухих звуков наполняет крохотную комнату напряжением, осыпаясь тяжестью на плечи и придавливая к полу. Шумно выдохнув, он ползет к битому окну, собирая остатки смелости, выглядывает в черный проем, сощурившись в темноту и следя за мирным покачиванием деревьев, за силуэтами густой кроны…чтобы взвизгнуть и резко обернуться на глухой стук снизу. Замер, вскидывая руку к губам, и с ужасом уставился в ноги, чуть дальше них, к стене, наблюдая за разворачивающейся бездной, глубокой угловатой тьмой. Вслед за массивными лапами, тяжело ударившими о прогнившие доски, показывается мохнатое рыло преследователя, впиваясь в лицо мальчика  злыми провалами глаз, огромная туша рвется в свет, сотрясая воздух прерывистым ревом, подобным свиному сопению.
Как и бывает только в ночном бреду, слишком настоящем, чтобы быть реальностью, совсем живым для нее - он старается убежать, тянется к дверной ручке, но не может сдвинуться с места. На горле сходятся невидимые руки леденящего кровь ужаса, обхватывая в тесные объятия и любовно приникая. Широко распахнутыми глазами, мальчик следит за тем, как карабкается животное, затем неожиданно резко припадает к полу, становясь на четвереньки, и щурится на зверя, медленно обходя его стороной.
Оставь меня.
Вьется рядом, осторожно ступая вперед к охотнику, навстречу клыкастой пасти, подается вперед, все ближе и, приоткрыв губы, размашисто лижет морду, трогая кончиком языка острые зубы, вбирая в себя его гнилое дыхание, на языке ощущая привкус собственного страха. Горький. Вяжущий. Непреодолимо возбуждающий.
Приди ко мне.

5

В бессмысленно озлобленных пуговках-глазах задрожали звёздчатые искры гнева. Зверь разинул пасть, набитую жёлтыми клыками, вывалил длинный угольно-чёрный язык, похожий на подгнившего угря в подтёках вонючей слизи, и вымазал его концом в сухой каменистой земле, неожиданно гибко вывёртываясь по-змеиному. Длинная щетина вздыбилась на его уродливом горбе, появившемся вслед за мордой, когда демон в обличие вепря на когтистых человеческих ладонях почти целиком выгреб свою тушу из ямы. Он зарычал, и рычание его стало оглушительным воем, грозным вихрем с запахом тлена и гнили, заставившем задрожать реальность легче паутины на ветру. Хаос накатил на белую, по-животному пробежавшую от стенки фигурку, поглотил её, ломая, кружа, сминая тёплым пластилином хрупкие косточки, он выворачивал потрохами наружу, обжигал ужасом до ослепления, свивая тугие струны из крови и рваных ошмётков плоти. Та же, скакнув ближе пурпурно-телесным слизким шаром, вырезала мягким ножом кислотные метки нестерпимой боли, заставившей рвануться к ней и вонзить в трясущуюся, как желе, пустоту, длинные клыки, за прервавшимся рёвом послышался угрожающий лязг сомкнувшихся челюстей. Зверь выбрался из земли, припал к ней брюхом цвета сырого мяса и судорожно задёргался, словно задыхаясь с выпученными глазами и раззявленной пастью, пока из неё по слабо ворочающемуся языку, из свиного рыла не брызнули блестящие сгустки неоднородной грязи, растёкшиеся блевотными лужами перед демоном, и зашевелившиеся вдруг, рассыпавшиеся целым роем сочно-изумрудных мух, из тех, что питаются только падалью и дерьмом. Гудящее воинство ринулось на мальчишку, кусая его и жаля, и норовя забить рот, уши, выесть ему глаза. Они подхватили его за лодыжки, запястья и шею, они силой растянули его до звенящей боли в конечностях, поднимая выше, чтобы лишить опоры под ногами, распяли на живом кресте своих лоснящихся, беспрестанно копошащихся тел, намертво запутались клубком в светлых волосах, облепили щёки и узкую грудь.
Их хозяин, жирный, как телец на заклание, утробно взрыгнул напоследок, переваливаясь на своих кривых лапах, он принялся подтаскивать себя всё ближе и ближе, оставляя на полу глубокую борозду от рыхливших его когтей, и тьма ломкими складками подтягивалась за ним следом, словно переливчатый шлейф, искажающий сущность окружающего их пространства, пока омерзительно липкий язык не вонзился в кишащую массу насекомых, гибче лианы трижды накрепко обвиваясь вокруг лодыжки мальчика и стискивая её. Сердце прыгнуло в душную бездну, в такой мрак, который бывает лишь в пещерах, далеко от поверхности, где хоть какой-то свет – звёзд, луны, дальних огней - позволяет привыкнуть глазам и видеть. Здесь не было ничего. Только дыхание. Неровное, жадное, частое. Болезненное. Зверь вошёл в него. Ворочался под сводом развернувшихся от судороги плеч, свивался в животе, растекался в кишки и вены, кромсал, жалил и душил в жажде разорвать тонкую кожу, вылиться кровью из забитых холодным потом пор. Он пришёл на человеческий зов, распирая теперь изнутри, будто колючий морозный гель, наполнял дыхание мальчишка своим тлетворным жаром и вонью, корёжил пальцы, выгрызал пиками ногти и похотливым зудом наливал покрывшееся испариной тело.

6

Зверь ощетинился, припадая на руки грудью к полу, и мазнул острым кончиком языка слой грязи в ответ на безотчетные действия мальчишки, словно показывая насколько приятна может быть ситуация со стороны, вырывая своими следующими действиями из дремы и прочно воздействуя на рассудок. Дернувшись назад, он прижался спиной к стене, лопатками ощущая живую влагу дома, его пульсацию, слитую в унисон с частым биением сердца жертвы. Испуг колотился на уровне горла, грозясь сорваться с губ криком, неразборчивым лепетом, долгим стоном…
Страх осыпался мириадами острых осколков, болезненно впиваясь в кожу и проникая в кровь, в слизистую, дальше, глубже, отвоевывая себе каждую живую клетку организма и попеременно окуная то в жар, то в холод. Скорчившись на полу, он старается унять дрожь, кусает себя за запястье в отчаянной попытке проснуться от кошмара, не чувствовать навалившееся отчаяние, глухое, настолько тяжелое, что выворачивает наизнанку, выбивая и выкручивая суставы, ломая хрупкие кости. Боль прокатывается яркой вспышкой, слепящей глаза, невозможная, меняется от сияющей белизны, сникает до багряно-алой, за которой следует мрак. Угнетенный разум бьет, режет редкими мыслями, еще неясными и едва разборчивыми, как нежный лепет ребенка.
Ухнув во тьму, он вновь слабо выхватывал образы, отгораживаясь от пережитого, чувствуя демона внутри, его медленные движения, глубокое болезненное проникновение, разрывающее изнутри. Широко растягивая мышцы, он царапался, извиваясь в груди, сжимал сердце и останавливал дыхание, вновь изливаясь диким глухим ревом...
Лежа на холодных простынях с открытыми глазами, Дэрин сжимается и в первый момент думает, что проснулся от собственного громкого крика, хрипло выдыхая, но комната укутана покоем, поэтому стон мог показаться, так и не сорвавшись с губ за границу кошмара. Он дрожит, покрывшись испариной, чувствует привкус собственной крови во рту, хорошенько прикусив внутреннюю сторону щеки. Пробует металлический ее привкус, морщась от тупой боли в затылке, гулом звучащей в ушах. Переворачивается на бок и обвивает руками фигуру спящего рядом, теснее приникая к ней и стараясь ни о чем не думать, не воображать сморщившуюся кожистую маску с провалами глаз на лице любовника, но не решаясь прикрыть глаза. Закусив губу, он подтягивает ноги ближе и утыкается лбом в спину спящего, судорожно выдыхая.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Осенний криз