Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Италия, где-то недалеко от Салерно


Италия, где-то недалеко от Салерно

Сообщений 1 страница 20 из 39

1

Время близилось к полуночи, когда на сцену вывели мальчика лет двенадцати или чуть старше. Он остановился у края небольшой круглой платформы и окинул зал растерянным взглядом. Среди зрителей – десяти мужчин и женщин, сидевших в глубоких бархатных креслах, - прошелестел восхищённый шёпот. Десять пар глаз зажглись азартом и возбуждением при виде юного испуганного иностранца, сбито пробормотавшего на чабакано «простите…», пока увлечённо обсуждались его достоинства и делались ставки. Робкое обращение не заслужило ни внимания, ни ответа. Взгляд мальчика метнулся выше ряда кресел, но второй этаж был освещён так скудно, что из полумрака выступали лишь смутные очертания колонн и черневшие между ними балконные проёмы. Хозяина дома и двух его гостей, скрытых глубокой тенью одного из таких балконов, ребёнок не мог ни рассмотреть, ни расслышать. Впрочем, как и остальные, присутствующие в зале.
- Bravo, Don Antonio.
Мужской голос был мягким и низким. На губах дона Антонио заиграла торжествующая улыбка. От надменного и бесстрастного француза редко можно было дождаться столь высокой похвалы. Пожилой итальянец сдержанно, с большим достоинством кивнул, выпустив из губ струйку крепкого папиросного дыма, и вновь обратил свой лукавый, нестареющий взгляд на сцену, где начинало разворачиваться занятное и последнее на сегодняшний вечер представление. Главный сюрприз ещё ждал его дорогих друзей впереди. Тот, ради которого они согласились погостить у него пару дней, как подозревал прозорливый хозяин. И надо сказать, его предположения не были ошибочными. Прославившиеся своей свирепостью и исключительным ростом xoloitzcuintle дона Антонио служили неисчерпаемым источником пересудов и зависти ценителей этой древнейшей породы. Два её представителя – молодые, ошпаренные возбуждающими средствами псы – вот-вот должны были появиться в сопровождении слуг, с помощью которых указанные действия участников игры неукоснительно приводились в исполнение.
Герман (а именно он выражал сидящему от него слева дону Антонио восхищение по поводу маленького филиппинца) задумчиво улыбнулся краями рта. Черты лица ребёнка показались ему смутно знакомыми. Но кого он мог напоминать? Кого из тех бесчисленных малышей, прошедших через его руки, просто увиденных когда-то и перепроданных или замученных до смерти? Он не мог определить. Словно надеясь получить ответ у соседа справа, Герман плавно обернулся и молча посмотрел на строгий профиль мужчины.

2

Шелест восхищенного шепота прокатывается по залу, волной достигая укрытого в рыхлом полумраке балкона. И только мальчик, возвышаясь над потоком одобрительных возгласов и рукоплесканий, стоял, испуганно и смущенно озираясь по сторонам. Его кожа казалась матовым бархатом в мягком свете вычурных хрустальных люстр. Среди роскоши, денег и похоти его простой, еще совсем детский страх казался чем-то чистым,  как поток ключевой воды, окруженный со всех сторон вязкими, смолянистыми пятнами дегтя.  А люди, собравшиеся здесь, были настоящими ценителями такой чистоты,  их любовь и ненависть к этому смугловатому юноше, были равносильны. Они восхищались его непорочностью и вместе с тем, хотели уничтожить ее.
Валин  рассматривал мальчика, размышляя, что именно такой детской  наивности не хватает невольникам Вертепа, которые быстро смиряются с участью дорогих шлюх и усердно служат ей.
Мальчик боязливо прижал руки к груди, когда на помост вывели псов, одуревших от  психотропных средств, вызывающих сильнейшее желание.  Мужчина едва заметно улыбнулся, вспоминая, как когда-то очень давно, мальчик, похожий на этого, стоял на такой же сцене и так же опасливо прижимал руки к впалой груди. Валин слега повернул голову, чуть наклоняя ее вбок, что бы посмотреть на сидящего в соседнем кресле мужчину, заметить задумчивую улыбку на его узких губах.  Да, он впервые увидел  Дьявола именно тогда, и тот улыбался точно так же, задумавшись о чем-то своем. 
Один из псов на сцене злобно зарычал, натягивая поводок,  попытавшись наброситься на мальчика, от чего тот вскрикнул. Этот испуганный короткий крик рывком вернул Валина к реальности, оставляя прошлое в прошлом.
- Как Вам мои псы, господа? Хороши, а? – Крякнул дон Антонио,  с любовью и гордостью глядя на крепких кабелей, лоснящихся безволосыми боками, скалящих зубы и время от времени  посматривающих друг на друга со злобой, словно не желая уступать  первенство в предстоящей случке.  – Ни у кого нет таких собак! – Итальянец с присущей ему энергичностью всплеснул руками, отчего чуть не выронил дымящуюся папиросу.
- Очень хороши. – Отозвался Валин, разделяющий мнение хозяина о его любимцах.

3

Дон Антонио вдохновенно застрекотал, как бы невзначай облокотившись на спинку кресла Германа. Тот и ухом не повёл, мимо которого близко пронёсся осыпающийся рыжей искрой огонёк, когда старик взмахнул папиросой. Де Виль всё также бесцветно, скупо улыбался краями рта и не отодвигался, как будто слишком занятый своими мыслями и "спектаклем". В голове же вертелось только одно - клянусь, ты продашь мне их, старый мошенник, чего бы тебе это ни стоило. У него даже пальцы мелко задрожали от неукротимого желания обладать этими грозными и жуткими тварями, с лязгом натянувшими цепи, когда мальчишка метнулся к противоположному краю сцены (там его сцапал дюжий слуга, широко усмехнувшийся от того, что на пол платформы под ноги ребёнка потекла желтоватая влага. Маленький пленник захныкал от стыда). Но Герман так быстро справился с собой, что волнение осталось незамеченным. Он посмотрел на де Реналя, согласившегося со словами итальянца. Когда мужчина отвернулся, захотелось протянуть руку и погладить затянутой в перчатку ладонью его прохладную ладонь... А между тем, игра была открыта первой ставкой. Участники затаили дыхание. Сидящие на балконе оставались в этот вечер невидимыми зрителями, заранее договорившись не вступать в состязание. Ожидание было настолько осязаемо, насыщено злобой и жестоким удовольствием, что ребёнок вскрикнул. Так пищат вывалившиеся из гнезда птенцы, потерявшиеся слепые щенки. Ещё ничего не началось, а страх уже так парализовал его, что мальчишка не сопротивлялся, обмякнув в руках помощника, и только этот беспомощный слабый вопль раздавшийся в полной тишине, исторгся из его горла отчаянным, потерянным призывом. Пусть случится чудо. Появится кто-то, кто избавит его от этого кошмара. Заставит проснуться и тепло, знакомо улыбнётся, обнимая и ласково успокаивая – это всего лишь дурной сон, мой мальчик, всего лишь сон… который так и не прервался. Голого парнишку подтащили к одному из псов, по пути вполголоса напоминая, что его обещали отпустить, если он будет слушаться. Он забыл, как следует себя вести? Помощник говорил что-то ещё, вкрадчиво улыбался, нашёптывая, пока в широко распахнутых глазах обманутого ребёнка не засветилась возрождённая надежда. Он даже смог встать на ноги. Пса держали за ошейник. Мальчик боязливо дёргался от его малейшего движения, пока, измученный и трясущийся, не заставил себя скользнуть ладошкой под лилово-чёрное брюхо…
Дон Антонио снова напомнил о себе, засопев над левым плечом, как демон-искуситель. Шельма! И ведь знаешь же, что я бы за таких свою душу и президента в придачу продал… Де Виль лениво полуприкрыл глаза, заблестевшие от смеха. Несколько расслабленная поза свидетельствовала о том, что гость из уважения к хозяину дома старается скрыть накатившую усталость и скуку. Герман крепко задумался, не упуская происходящего на сцене.

4

Напряженное внимание устремленных на помост глаз концентрировалось в воздухе, и, несмотря на  бесшумную прохладу кондиционеров, вечерний зной  проникал в зал, теплыми сгустками поднимался к балкону, растворяясь в холоде. Валин вдохнул вязкий папиросный дым, унизавший пространство вокруг вихрящимися полупрозрачными нитями, не сдвигаясь ни на дюйм, не расплываясь, он будто паутиной оседал в полумраке, сливаясь с чернотой глубоких теней.  Де Реналь смотрел на мальчика с сосредоточенным вниманием, будто тот в любую секунду может исчезнуть – пропасть, как фокусник, в столбе искрящегося огня. Он не испытывал жалости, расставшись с этим чувством, затаив лишь его осколок в глубине своего сердца, как гроб в море. Серый взор отражал происходящее на сцене, оставаясь таким же равнодушным, как всегда. Страх ребенка вызывал в президенте мысли, которые нельзя  выразить словами, они были неуловимы, как те кислоты, которые, испаряясь, убивают.
- Сколько вы хотите за собак, Дон Антонио? - Густой низкий голос, такой же прокуренный как у итальянца, но лишенный присущего тому скрипа, звучащий с мягкой силой, рассек связанную табачным дымом тишину. – Настоящие демоны. – Мужчина медленно повернул голову, слегка склоняя его набок, переводя взгляд сначала на Дьявола, завуалировавшего скуку скупой улыбкой, а затем и на хозяина всего, что окружало их. – Я уверен, что они станут достойным украшением поместья месье де Виль. – Де Реналь поправил очки, с присущей ему непринужденностью. – И, разумеется, я не без гордости буду сообщать гостям, о том, что эти собаки приобретены у Вас. – Вежливая улыбка на  узких губах, привнесла что-то зловещее в его спокойные черты. Мальчик на сцене вскрикнул, а зал разразился аплодисментами- очевидно события внизу набирали оборот. Но Валин не повернулся, что бы узреть то, что не оставило равнодушными собравшихся гостей.  Он медленно поднялся со своего места и, вежливо извинившись, покинул балкон, выйдя в тускло освещенный коридор. Папироса, который на протяжении вечера дымил Дон Антонио и  близость Германа, видеть которого вне замка было непривычно  - две из множества слабостей, из которых была соткана его высохшая душа. И выбрав ту, ублажить которую было возможно, Валин отошел недалеко от двери, ведущей в ложу, остановился у открытого окна и закурил, размышляя о том, что надо позвонить своему заместителю и справится о делах в замке.

Отредактировано Валин (2010-01-15 02:06:14)

5

От голоса президента отдалось знакомым сосущим холодком под сердцем, который стал появляться с тех пор, как случай свёл их в вальсе в праздничную ночь осеннего маскарада - один лишь раз за много лет. Прошло немало времени, но отзвуки той музыки продолжали пронизывать воспоминания солнечными нитями печальной, увядшей нежности. Герман помнил, была гроза. Тёмные пустые коридоры. Немые портреты с оплывающими лицами – на стенах струились отражения бьющего в оконные стёкла дождя. Тяжесть ошейника, звон цепи… и всё, что было после. Вкус де Реналя навсегда въелся в узкие губы, он горчил в дыхании. Ни тогда, ни теперь де Виль не мог ничего решить – ни для себя, ни для друга. Одолевала столь неприсущая ему растерянность. Он не сделал шаг навстречу, но и не оттолкнул, между ними словно осталось что-то недосказанное, невыраженное. Оно и тревожило, и связывало их, не давало разделиться, сделать вид, что ничего не было.
Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, каким стало лицо у дона Антонио после негромко произнесённых французским гостем слов. Герман скрыл улыбку в краях рта, представляя, как старик оценивающе прищурился, как степенно, словно уже обдумывая, как бы выгодно сторговаться, он кивнул. Но де Виль ошибся. Снисходительный тон подвиг наседающего на левое плечо дона коротко и ласково усмехнуться над ухом, как только Валин поднялся и, извинившись, удалился. За спиной дважды тихо скрипнула тяжёлая дверь.
Всё внимание невольно было возвращено на сцену. Мальчик держался за правую руку в районе запястья, из-под смуглых пальцев просочилось немного алого. Даже отсюда было видно, как сильно его трясло и подгибались колени. Широко распахнутые тёмные глаза сверкали от страха из-под взлохматившейся чёлки, как два гранёных, кроваво-чёрных рубина. Какими бы словами ни внушили ему послушание – заверениями отпустить, мучительной смертью родителей или чем ещё - несчастный зверёныш подчинился и одолевающий его при этом ужас придал всему облику ребёнка что-то сверхъестественное, отдающей сладкой, ноющей жутью.
Но не им любовался Герман – псами. Их гармонично развитые, подтянутые, бесшерстные туловища, волчьи головы, длинные ноги останавливали на себе его леденеющий от восхищения и желания взгляд. Кобели возбуждённо вертелись и глухо рычали, схваченные ошейниками, участники игры боролись за право случить посланников бога Ксолотла с маленьким пленником… В этот момент итальянец придвинулся ближе. Произнесённая следом фраза не оставила Германа в сомнениях относительно того, что для хозяина ход его мыслей прозрачен, как ключевая вода. Мужчина не удержал насмешливой улыбки, которая и была ответом на замечание об общности источников их колоссальной извращённой жадности. Ситуация приняла бы более деловой оборот, если бы дверь не скрипнула опять, пропуская в затемнённую ложу слугу. Он что-то шепнул дону. С того тут же слетела шелуха беззаботности, итальянец проворно поднялся и, рассыпавшись во всяческих извинениях, торопливо покинул балкон. В коридоре он также кивнул де Реналю, но, встревоженный какой-то новостью, явно неприятной, спешно, без задержки прошёл мимо.

6

Валин как раз сделал последнюю глубокую затяжку и, затушив окурок в стоявшей здесь пепельнице, повернулся, что бы вернуться на балкон, когда мимо него быстрым шагом пролетел молодой слуга,исчезнувший за дверью, ведущей в скрытую сумраком ложу. Де Реналь задумчиво улыбнулся и вновь обратил взор в прохладную темноту за коном, словно и не собирался никуда уходить от приоткрытого окна. Когда же, мгновением позже, мимо него, в сопровождении слуги, спешно прошествовал Дон Антонио, он кивнул ему в ответ, не провожая взглядом и стоя у подоконника до тех пор, пока быстрые шаги не стихи в отдалении. Только тогда Валин вернулся на балкон, отворив дверь, со вздохом пропустившую его внутрь. Дьявол был один, он все также сидел в высоком кресле,  у спинки которого весь вечер топтался старый итальянец. Помедлив короткое мгновение, Валин приблизился к креслу де Виль, точно также, как и Дон Антонио  немногим раньше, облокотился о жесткую спинку и слегка склонил голову, глядя туда же, куда был устремлен морозный взгляд.
- Что-то случилось? – Только и  спросил он, так же спокойно как и всегда, рассматривая движущихся на сцене животных и не видя при этом ни одного четкого силуэта.  Как редко выпадала возможность просто находиться рядом, вдыхать знакомый запах, состоящий из аромата волос, кожи и  одежды. Сколько раз, одевая утром один из множества строгих костюмов, он цеплялся взглядом за алый подол платья, скрытого в глубине его шкафа, преднамеренно отвешенного как можно дальше. И сколько раз, он, забывшись, сжимал красную ткань в пальцах и, поднося к лицу, вдыхал запах того, кому оно принадлежало. Но сейчас все чувствовалось острее. Валин хотел закрыть глаза, но вместо этого вовсе перестал моргать, сосредоточенно глядя в пространство перед собой.  Его холодная ладонь невесомо легла на спинку кресла,  пальцы легко погладили обивку, так, словно касались плеча мужчины, сидевшего совсем близко. «Когда-то мы встретились в похожей зале… помнишь?»  Он улыбнулся, едва опустив веки, но все еще не закрывая глаз, чувствуя тепло, исходящее от Дьявола. Ему не хватало этого тепла. Разум его был таким же холодным, как и его бескровные руки, и несмотря на то, что в юности Валин не был таким хладнокровным, с годами он остывал. Душа его была лишена того, что заставило бы желать, вожделеть, гореть. И только в близи Германа он ощущал тепло этого огня, способного сжечь мысли, выжечь дотла каждый уголок естества. Что бы ощущать это пламя  вовсе не обязательно стоять так близко, достаточно просто быть ярдом, даже если десятки комнат огромного замка отделяют от него. Но после того, что произошло между ними в ночь маскарада, сдерживать себя стало сложнее… Валин никогда не заговаривал о том, что было в его кабинете, никогда не искал встречи с де Вилем, что бы попытаться повторить это, снова быть с ним. Нет. Он держался спокойно, также, как всегда, не отрицая случившегося, но и не стремясь прояснить то, что осталось недосказанным. Только мысли его были не спокойны, отравленные де Вилем, они время от времени напоминали о случившемся.
Внезапно погас свет, окуная зал в чернильную темноту.  Внизу слышались голоса гостей, шорох одежды, скрип отодвигаемых столов и стульев… Валин же не сдвинулся с места. Не говоря ни слова, он опустил голову чуть ниже, касаясь щекой мягких волос сидящего перед ним мужчины.

Отредактировано Валин (2010-01-21 21:59:35)

7

Герман не обернулся, когда в третий раз заскрипела дверь. Итальянец не смог бы вернуться так скоро, а слуга не осмелился бы молчать. Знакомый запах снова приблизился. Тихий ответ на вопрос де Реналя последовал с короткой задержкой:
- Должно быть.
И тут же ослепила неожиданная темнота. Как сквозь сон, Герман ощутил прикосновение. В этом осторожном движении властного и жестокого по сути своих поступков человека будто сошлись в одно усталость и доверие. Верность и бесконечная боль... Свет всё не зажигался. И хотелось, чтобы руки мужчины опустились на плечи, сжали, смуглыми пальцами холодя у шеи, лаская медленно и постепенно поднимаясь выше, к застывшему гипсовым слепком лицу, подушечки повели по трещинам морщин, изучая их, чтобы безмолвно сказать, – и это мне дорого. Хотелось слышать голос - тот, который обращался только к нему, но тьма наливалась тишиной, и она сгущалась вокруг них, как живая, обнимала с влекущим равнодушием. Внизу происходили какие-то перестановки, бестолковые и суетливые. Зрители поднимались со своих мест, окликали друг друга и спешащих на выручку слуг. Тревожились. В растерянную какофонию, покрывая её, впутывалось отрывистое ворчливое рычание. Возбуждённые псы огрызались на своих хозяев, те – на собак, пытаясь их увести с помоста. Что делал маленький филиппинец? Сейчас до него никому не было дела.
Ко всему происходящему Герман оставался безучастным. Состояла ли причина его спокойствия в том, что за спиной замер тот, которому он больше четверти своей жизни верил, как себе самому? Де Виль едва улыбнулся черноте перед собой. Глаза привыкали к ней, но больше, чем размытые очертания предметов, различить было невозможно. Судя по долетавшим до балкона репликам, суета внизу приняла упорядоченный характер – участники, разочарованные внезапным исходом игры, удалялись. Странно, что в двери ложи ещё никто не постучал, чтобы вызволить дорогих гостей и попутно объяснить им, что же всё-таки случилось.
Эта мысль немедленно побудила бы к действию, если бы наперерез ей не метнулся тонкий до пронзительности вскрик. Вначале изумлённый, по-детски чистый, он набирал силу и громкость, рос отчаянно до истерии, оглушал, впиваясь в отфильтрованный воздух залы шрапнелью рыдающего надрыва, пока не лопнул, будто вздувшийся гнойник, не заклокотал с сытным, студящим кровь бульканьем, не человеческий, не звериный. В нём от ясности к задушившему до беспамятства безумию в мгновения слетела чья-то лёгкая испуганная душа, и, словно ритм одряхлевшего сердца, оборвался его замедляющийся пульс. Угас бивший в паническом крике ужас. Мышцы окоченели. Герман заставил себя расслабиться, ни до того, ни после не проявив овладевшего им напряжения. Он встал и развернулся, опустив ладонь на спинку кресла, чтобы не потерять представления о том, в какой стороне выход.
- Идёмте, Валин. Что бы там ни было, наверно, нам тоже лучше выйти.
Голос ровный и спокойный, будто ничего не произошло. А произошло ли в его понимании? Да. Именно этот крик, наконец, заставил вспомнить его о том, другом мальчишке, который пролил свою кровь, рвоту и слёзы на их крепкое рукопожатие, раз и навсегда сроднил чувственное высокомерие одного и презрение до омертвения другого к окружающему их миру.

8

Крик. Валин открыл глаза, окунаясь в воцарившуюся темноту, пропитанную этим истошным воплем. Он сделал глубокий вдох, глотнув непроглядной, липкой черноты. Ощущение реальности исходит только от жесткой спинки кресла, которую сжимают его пальцы, и от мягких волос, пахнущих осенью. Дьявол шевельнулся, поднимаясь, вынуждая выпрямиться.  Его горячая ладонь легла на спинку кресла совсем рядом  с холодной рукой де Реналя. Тепло горячей кисти совсем близко, как и сам де Виль. Стоит только протянуть руку, чтобы коснуться его груди.И Валин поднял руку, и протянул ее вперед с трезвой решительностью, упираясь ладонью в ряд белоснежных пуговиц. Этот жест мог бы быть одним из тех, что делают люди, оказавшиеся в кромешной темноте, если бы мужчина быстро убрал руку. Но он не убрал, а напротив, смяв  в пальцах край легкого шарфа, притянул Германа ближе,помогая ему обойти кресло, сокращая разделяющее их расстояние до десятка сантиметров. Стоит только качнуться вперед -  и можно будет скользнуть щекой по щеке. Но Валин не двинулся с места, слыша дыхание Дьявола, замерев на несколько мгновений, он выпустил из пальцев тонкую ткань шарфа, шагнув к двери.
- Сюда, Герман. - Отозвался он, открывая дверь,с тихим скрипом впустившую на балкон тусклый луч света из освещенного лампами коридора, придерживая ее, что бы де Виль мог выйти первым. Его желание осталось в темноте, выпустив к свету лишь спокойный силуэт. Валин поправил очки, не оборачиваясь к Герману, на несколько секунд закрывая глаза, что бы утопить беспокойство в холодности рассудка.
- Господа, прошу Вас, следуйте за мной. - Тонкий голосок совсем юного слуги зазвенел недалеко от двери и, открыв глаза, де Реналь увидел мальчика, приближавшегося к нему пружинистыми шагами. - Прошу прощения, господа. Не беспокойтесь. Прошу...следуйте за мной... простите...прошу. - Мальчишка совсем запыхался видимо он бегом проделал весь путь сюда.
Покинув ложу вслед за Дьяволом, и поравнявшись с ним в коридоре, Валин последовал за слугой, который время от времени оборачивался, что бы посмотреть, следуют ли за ним господа. По дороге мальчик уверял, что ничего страшного не произошло, что погасший в зале свет - результат небольших технических неполадок, которые будут устранены к утру. Де Реналь шел молча, рассматривая убранство комнат, через которое их вел слуга, размышляя о том, чото же в действительност могло произойти.

9

Рука сильно потянула Германа, если не сказать – принудила приблизиться, и мужчина молча повиновался, обойдя кресло. Остановился напротив де Реналя, пытаясь угадать в полумраке выражение его лица, суть его слишком настойчивого для заботы движения. Незавершённого и в чём-то схожего с тем, которым Король принимал тяжёлую цепь металлического ошейника тогда, на осеннем балу. Не продолжал ли невольничий обруч сковывать шею его Королевы, лишая ту укоренённого яростным и непримиримым нравом права овладеть этим человеком силой, по принуждению? Испытать его немую преданность предательством и жадно раздавить с ледяной насмешкой?
Валин отступил к двери и распахнул её, приглашая пройти. В коридоре их встретил мальчик-слуга. Герман не вслушивался в торопливую итальянскую речь, машинально следуя за провожатым. Они минули множество лестниц, поворотов, галерей и, наконец, подошли к распахнутым дверям отведённых гостям комнат. Небольшую гостиную, в которой они оказались, заливало приглушённое сияние ламп. Матово отсвечивала старинная приземистая мебель, картины и зеркала. Двери в стенах по правую и левую сторону от входа вели в отдельные личные покои, где, надо полагать, имелись все удобства для отдыха. Мальчик исчез, но вскоре появился другой слуга и сообщил с извиняющимся выражением, что хозяин вынужден был в столь неурочный час срочно уехать по делам. Из долгих объяснений стало ясно, что раньше завтрашнего полудня дон Антонио не появится, но хозяин настойчиво просил гостей дождаться его возвращения, поскольку имеет к ним очень выгодное предложение. Старый чёрт прекрасно понимал, что последнее подействует безотказно, и французы, наглядевшись на его питомцев, не упустят возможности заполучить их.
Когда слуга удалился, Герман, помедлив в раздумьях, вышел на балкон. Он прислонился бедром к широким мраморным перилам, опустил руки в карманы брюк и обернулся к тускло мерцающей под жидким ночным светом глади. Отсюда, с верхнего этажа, не был виден обрывок скалистого берега, на котором расположилось палаццо. Море внизу вздыхало. Взывало. С ленивой вековой небрежностью катило волны и сливалось своими могильными безднами с безднами притихших звёзд. Мысли возвратились к последнему раунду игры. Кричал мальчишка – в этом не было сомнения. Его горестный вопль – отчаянный протест, предчувствие и нежелание гибнуть так рано, так несправедливо и жестоко, – ещё словно бы звучал, и чудилось – отдавался эхом в отдалённом шуме ласкающих гранит волн. Что же там произошло? Скорее всего, слуги уже завязывали мешок с маленьким трупом, чтобы сбросить его со скалы в воду.
Герман закрыл глаза и глубоко вдохнул солоноватый тёплый воздух. Припомнил миловидное личико и худенькую ловкую фигурку коридорного, мелькнувшего и упорхнувшего из его жизни, словно легкомысленный мотылёк. Нет, непременно следовало оставить парнишку. В такую жаркую ночь только поцелуи до изнеможения, вкус семени, тугой анус и срывающиеся на плач стоны способны утолить пыл. От безветрия в костюме становилось душно, но мужчиной настолько овладела расслабляющая рассеянность, что он не снял даже перчатки с шарфом. В комнатах было прохладнее, кондиционеры исправно гоняли свежий воздух, но там же был и де Реналь, и изнуряющая с собственными противоречивыми жестокими желаниями борьба, когда взгляд скользил по складками идеально отглаженного костюма, поднимался к лицу и на секунды замирал против воли на губах, кусавших и целовавших его в жарком бреду, хрипло шептавших его имя. Герман слабо содрогнулся с закрытыми глазами, едва ли не ощутив прохладу кожи, согреваемой прикосновениями, её наркотический запах, в котором хотелось раствориться без остатка и сомнений.

10

Не получив дальнейших указаний, мальчик еще несколько минут топтался в дверях, а затем удалился, тихо упорхнув от французских гостей. Они остались вдвоем, отчего удвоилось и напряжение. Дьявол вышел на балкон и окаменел там, застыв в лунном свете, обратив задумчивый взор на неспокойную морскую гладь. Белый мрамор его лица, холодный блеск глаз, даже уверенность расслабленной позы придавали ему сходство с теми статуями, которыми украшались итальянские сады. Де Реналь не последовал за ним, а остался в гостиной. Подойдя к выключателю, втиснутому в узкую золотую раму, Валин погасил свет. Ночь была ясной, и тусклый полумрак лунного света в достаточной степени наполнял помещение.
Закурил, что бы утопить в табачном дыме мысли, все до единой. Остановившись у одного из кресел, оперся ладонью о широкую спинку, вновь устремляя взгляд в на черный силуэт, грифельным штрихом выделяющийся на фоне истыканного звездами неба. Валин не мог не смотреть. Отказываясь от всех удовольствий, утешающих плоть, он оставил себе лишь одно - возможность наблюдать. Столько раз за эти бесконечно долгие годы в немом отдалении он смотрел на него? И каждый взгляд серых глаз вырывал из жизни Дьявола короткий фрагмент, бережно скрывая его в коридорах памяти, что бы потом, спустя год или два, вновь обратить к нему сознание, снова увидеть, заново пережить.
Валин никогда не желал обладать им, никогда не думал о его теле, как думал о телах красивых рабов Вертепа. Во всех его мыслях, тревоживших разум, во всех фантазиях, приходивших в моменты наркотического забвенья, был только Герман. Один. Рядом с ним не было даже самого де Реналя. Валин представлял себе его губы, а не его поцелуй, его руки, но не его объятия. Но близость с Дьяволом нарушала устоявшийся порядок холодного сознания. "Прикоснуться...просто дотронуться до тебя..."
Он слегка мотнул головой, словно отгоняя навязчивые мысли, обжигающие разум. "Не думал, что это будет так...тяжело. О чем ты думаешь сейчас, Рафаэль?"
Валин растер недокуренную сигарету в пепельнице и снял пиджак, положив его на спинку кресла, у которого стоял. Помедлив несколько мгновений, он вышел на балкон, вдохнув просоленный морской воздух.
- Уже поздно. Вы не желаете отдохнуть, Герман? - Де Реналь остановился у распахнутой двери, опираясь о нее плечом.

Отредактировано Валин (2010-02-04 00:40:31)

11

Услышав вопрос, Герман открыл глаза. С него мгновенно спала рассеянность, очарование непривычным морским пейзажем отступило, заслонённое фигурой мужчины у двери. Их разделяло всего несколько шагов, и уже не призрачно, наяву почувствовался запах крепкого табака с морской солью. В гостиной, за президентом, было темно. Там смутно виделись очертания предметов, утопавших в мягких бархатных тенях, с обведёнными молочной лунной кистью контурами. Де Реналь ждал, и едва удалось подавить желание приблизиться. Ладонями удержать лицо, вжать затылком в стену позади и медленно, долго целовать под подбородком, в шею, обнимать губами ходящий под кожей кадык и ловить взволнованное дыхание ртом, забыв обо всём на свете… Почему же тогда его тревожат сомнения? Боязнь отказа? Что холодная ладонь также ляжет на грудь, как немногим ранее в ложе, и отодвинет. Аккуратно, но решительно. Скажет – не надо. А может, он уже заставил себя забыть обо всём? Как часто думалось об этом, и гордость не позволяла спросить – тебя это тоже мучает? Чем ближе Герман подбирался к вопросам, тем больше запутывался и сам себе противоречил, забывая весь свой сорокалетний опыт, и словно только вчера впервые заломив Стефану руки за спину и ожесточённо, торопливо взяв его. Да, несколько лет Валин помнил один поцелуй, но всё могло решительно измениться с той осени. Редкие знаки – они, как рисунки на воде. Попробуй угадай, что за безупречным обликом, подчёркнутой вежливостью и молчанием. Что за тем жестом, когда де Реналь наклонился к его волосам и дотронулся до них? Где доверие оборачивалось источённой голодом страстью? Оборачивалось ли? Всегда строгий. Всегда спокойный. Почти всегда. Де Виль не дал размышлениям опять принять иной оборот:
- Я ещё не устал. Вы можете идти отдыхать, Валин.
Ответ успел опередить трепет, окативший спину холодом. Собственный голос прозвучал негромко и сухо. Герман продолжал смотреть на мужчину. Мне именно это хотелось сказать? Он отодвинулся от перил, развернулся к ним лицом, чтобы больше не видеть де Реналя, дождаться, когда тот освободит дверной проём и исчезнет в своих покоях. Тогда можно будет выйти из гостиной, бессонно послоняться по пустым неосвещённым залам, не задерживаясь у зелёных зеркал и слепых полотен, бездумно проходя по ковровым и мраморным тропкам мимо каменных грифонов и львов, затканных причудливыми фигурами гобелен, превратившихся в складки серебристой темноты. Подолгу замирая на лестничных пролётах и галереях, слушать отовсюду льющийся сквозь окна, с террас, неумолчный шорох воды. Или найти того коридорного. Или ещё кого-нибудь. Или же всё-таки остаться в своей спальной? Мужчина улыбнулся. Да, чёрт с ним со всем. Просто отдохнуть, не каждую же ночь, в самом деле…
Он так старательно гнал от себя мысли о другом, что не заметил, как пальцы стиснулись в карманах брюк.

12

Не устал... Де Реналь чуть улыбнулся, вспоминая, как несколько раз, засидевшись с бумагами до самого утра, он, подходя к окну, видел одинокую фигуру, быстро удаляющуюся по дороге, ведущей к лесу. Несколько раз он видел Германа верхом, пару раз замечал его в саду. Холодным, сырым утром, когда цвели розы, Валин видел его там, сидящего неподвижно на одной из парковых скамеек. Тогда он не мог с уверенностью сказать, пришел ли де Виль в сад задолго до рассвета или просто присел отдохнуть на несколько минут. Сейчас же Валин был уверен лишь в том, что его друг не останется в покоях, не желая отдыхать.
- Хорошо. - Отозвался негромко и, повернувшись, вернулся в гостиную, нырнув в мягкий полумрак. Но, не сделав и пары шагов остановился, слыша в ушах лишь стук собственного сердца, заглушающий все остальные звуки. Я так больше не могу.
Сколько раз он говорил себе это? Но его лицо оставалось спокойным, несмотря на муку нестерпимого желания, разъедавшего изнутри его душу. Всегда корил себя за это нечеловеческое по своей силе и сущности вожделение к другу. Друг... Валин резко повернулся, быстро возвращаясь на балкон. И все как в каком-то бреду, только стук сердца и стук каблуков о блестящий паркет. Дьявол все ближе, его облаченная в черное строгая фигура.
Несколько мгновений, отделяют мужчин друг от друга, когда Валин возвращается на балкон, но не останавливается, как раньше - у двери, а подходит в плотную к Дьяволу. Обнял его со спины, резко, практически ударившись  всем телом. Прижал к себе на долгие секунды, ладонями скользя вверх по груди мужчины, касаясь пальцами его шеи, ведя выше, к краю лица, слегка поворачивая его в сторону... Прижался губами к его приоткрытому рту, не в силах даже вздрогнуть от сковавшего тело напряжения. И только когда дыхание Германа обожгло губы - словно очнулся, ослабив объятия - отстранился. Хотел что-то сказать, но не произнес ни звука, только нахмурился, глядя на губы мужчины, ощущая на языке вкус его дыхания.

Отредактировано Валин (2010-02-05 23:44:31)

13

Лишь слово в ответ. Оно разрезает, как нагретый стальной клинок, снизу доверху, заставляя склонить голову, словно рассматривая что-то там, далеко за перилами, в перекатах теней и света, во вздыхающей пучине. Рука легла на холодный мрамор, ища опору. Не хотелось прислушиваться, и всё же полуобернулся, считая удаляющиеся шаги мужчины. В сознании вспыхивают картины – одна другой ярче, мучительнее, как он закрывает дверь, снимает очки изученным за долгие годы жестом и прижимает пальцы к векам, потирая усталые глаза. Потом он раздевается, сбрасывая с себя серо-чёрную невзрачную шкуру, которая скрывает его хищную могучую природу, цельную, без изъянов, мужественную красоту. И всё выверено, чётко, без единого лишнего движения.
Герман застыл, не сразу поняв, что затихшие было шаги стали возвращаться. Что ж, ещё минута. Быть может, ещё какая-нибудь ничего не значащая фраза, проливающая яд на застившие разум миражи о близости.
Всё было бы именно так, если бы Валин не подошёл. Он почти подлетел, втолкнувшись в преграду, этот безмолвный монолит, от движения крепко обнявших рук вдруг дрогнувший и выдохнувший прерывисто. Как ему показалось – оглушительно. Пол прогнулся под ногами, опрокидывая спиной на чужую грудь, голова приподнялась, послушная ладони, и осталась одна только потерянная мысль, какой-то обрывок из глухой, пульсирующей пустоты – как же так? Как так? Откуда этот колючий жар, от которого всё тело на мгновение окостенело, а потом подалось стремительно, выгибаясь и оборачиваясь, чтобы дать губам дотронуться до губ де Реналя? Не было никаких сомнений, не нужно было взвешивать все за и против, будто кто-то иной теперь решал за него, как поступать.
Потрясение было настолько внезапным, что Герману почудилось, будто он не чувствует вкуса губ Валина, не чувствует его дыхания. Но запоздавшие ощущения настигли с удвоенной полнотой, расцветили действительность, в которую невозможно было поверить. Герман задохнулся. И требовательно, едва ли не угрожающе в своей целеустремлённости качнулся следом, когда Валин отстранился. Ладонь в перчатке уже обнимала его за пояс, словно так было всегда, и давила, чтобы тесно прижать к себе. Ледяная одержимость взгляда. И испугался бы кто угодно, наверно, но только не этот человек, видевший его не раз. Держи меня. Не дай мне упасть.
Тут он заметил, как де Реналь хмурится. То ли от резкого рывка, то ли от чего другого. Черты бледного лица ожили. Дрогнули сомкнутые губы. Он спросил, словно до сих пор не веря:
- Валин..?
Замершее время сорвалось и полетело со скоростью выпущенной стрелы. Стало неимоверно жаль каждого упущенного мига, их не становилось больше – только меньше и меньше. Жизнь сплющилась до размера грецкого ореха, ужаснув своей равнодушной стремительностью, когда Герман понял, как мало осталось, чтобы просто целовать согретые его дыханием губы… друга. И он ещё зачем-то продолжает медлить? Даже сейчас? Герман приблизился, подстёгнутый плетью страха. Больше не отпускай меня. Губы мягко коснулись губ. И целую вечность нельзя было понудить себя пошевелиться. Сделать хоть что-то. Просто выдохнуть в них.

14

Вероятнее всего, Валин сам бы не смог объяснить, почему именно сейчас он, забыв обо всем, что сдерживало его ранее, коснулся Дьявола.
К этой тайне причастна сама ночь, и тяжелый аромат табака, и шелест волн. Валин улыбнулся, услышав собственное имя, поднял взгляд, что бы окунуться им в холодную глубину глаз. Лед взгляда, способный сжечь дотла, и сильнее ощущение тепла под собственной кожей. Почему-то оно вызывает озноб, заставляя искать чужого тепла, не отстраниться, когда рука в перчатке ложиться на поясницу. Сам обнимает крепче, боясь отпустить. Сердце его забилось, словно молоток застучал по ребрам, и вместе с его тяжелыми ударами пришло ясное осознание происходящего. Он обнимает Германа, он поцеловал его. Валин де Реналь, президент комитета по работе с клиентами, безжалостнейший человек, способный принимать судьбоносные решения в самых непростых ситуациях, не мог решиться коснуться рукой горячей руки друга, когда они бывало, сидели рядом в удобных креслах кабинета, смотрели на полыхающий в камине огонь. Он даже не позволял себе думать о  том, как сильно желает просто сидеть рядом, касаться его, целовать горячие руки. А если подобная мысль все же вспыхивала в мозгу, то она, как капля кислоты, прожигала все его нутро насквозь, вызывая ледяной гнев, чудовищное вожделение и чувство вины, о которой он размышлял так много, что ее осознание стало проявляться автоматически, вынуждая работать куда больше, чем следовало.
Герман качнулся вперед, его  губы такие мягкие и вместе с тем неумолимо горячие. Валин выдохнул в них, чувствуя, как пьянеет от простого прикосновения, в то же время не чувствуя слабости, только удовольствие, которое то расслабляло, то напротив, заставляло напрячься всем телом.
- Герман... - Прошептал в губы мужчины, прерывая поцелуй лишь затем, что бы прижаться щекой к острой скуле мужчины, потереться о нее, по-звериному ласкаясь. И вдыхать, без устали, глубоко вдыхать его запах.
Море шумело внизу, цикады отзывались на шепот волн своим несмолкающим треском, вокруг раскинулась ночь, скрывая от посторонних глаз, укутывая мягким сумраком двоих мужчин, обнимающих друг друга.
- Рафаэль... - Снова шепот, будто любое слово, произнесенное громче, может разорвать действительность, пробудить от сна, в котором хочется остаться как можно дольше.
Медленно отстраняется, что бы найти руку Германа, снять с нее перчатку и, опустив голову, прижаться губами к ладони,  гладя подушечкой большого пальца ее ребро.

Отредактировано Валин (2010-02-06 21:53:07)

15

Выдох в приоткрытые губы, шёпот слабый, осторожный. Они будто дотрагиваются друг до друга через тончайшее стекло, боясь его разбить. Горсть горячих мгновений сдуло, как песок с ладони, и щека скользнула к щеке. Так и замерли, с болезненной и трепетной бережностью повторяя движения с неуловимым сходством в своей хищнической плавной неспешности. Желая надышаться, насытиться неповторим запахом. Как тогда – и много лет назад, и прошлой осенью – вернулось удивительное внутреннее спокойствие, словно всё то тёплое море, которое сверкало и играло под луной, влилось в душу Германа и зашептало, полоня невесомой нежностью, зашелестело, усыпляя суетные порывы, утешая печали, рассеивая ослепляющую похоть. Он будто вошёл в тихую пустую комнату, щедро освещённую косо падающими из широких окон лучами. Огненный шар заходящего солнца вот-вот окунётся нижним своим краем за золотистую линию далёкого горизонта. Здесь нет ничего лишнего, ворс приглушает шаги, из мебели – одно уютное старое низкое кресло. Ни картин, ни книг. Лишь покой и отдых после долгого, невероятно долгого пути. Но вместе с тем ещё острее, ещё чище ощущается лёгкая, покоряющая мятежный дух наполненность, в которой страсть разжигается, словно тропические алые цветы, прорастающие сквозь пласты слюдянисто сверкающего снега.
Рафаэль… Его имя. Его прошлое. Таинственный код, вскрывающий любую, самую прочную дверь в сумрачном лабиринте памяти. Такое светлое имя следовало носить поэту, художнику или певцу – не демону, не падальщику, жадному до грязных, извращённых удовольствий.
Герман повернул голову, проведя губами от края подбородка к губам мужчины, но не успев их коснуться, - Валин отодвинулся. И только теперь он дал ответ на терзавшие вопросы о том, что значили его жесты. Не первый поцелуй, совсем нет. Де Виль наблюдал, опустив неподвижный взгляд, в котором смешались надменная горечь и неизбывная благодарность. В груди, у сердца, в крови заколотился жалящий жар, до тошноты и головокружения. Моё проклятие. Лучше бы я сошёл с ума, чем понимал это.
Слова застряли у него в горле. Имя, и то, он не смог выдохнуть, повернув ладонь, чтобы, с настойчивой мягкостью приподнять лицо мужчины за подбородок и, глядя в глаза, с вымораживающим изнутри спокойствием повести по чувственной линии его рта подушечкой пальца. Сегодня мы никуда не будем торопиться. Мы никого не позовём. Будем только ты и я, и на моём теле не останется ни одного сантиметра кожи, который ты не поцелуешь.

16

Горячая ладонь с мягкой настойчивостью приподнимает его лицо,  вынуждая открыть глаза, вновь окунуться в морозный холод взгляда, ответить на него теплой улыбкой, по которой скользнуло прикосновение горячих пальцев мужчины. А серые глаза смотрели спокойно, как смотрят обычно, не меняя своего выражения, даже когда брови сведены на переносице или когда на губах улыбка, пусть и  такая, как сейчас, отражающее все то тепло, которое по крупицам скопилось за долгие годы. Два чудовища, две уродливые человеческие сущности, сейчас  стояли рядом, дотрагиваясь с осторожной бережностью, словно не умея прикасаться, не причиняя боли. Валин не думал о том, как ему хотелось бы провести эту ночь с другом, как хотелось бы целовать его, обнимать его горячее тело, гладить ладонями плоский живот… Сейчас он дума лишь о том, как горячи руки Германа, как ему приятно их тепло. Он снова закрыл глаза. Реальность вдруг резко навалилась, окружив шумом моря и свежестью ночного воздуха. И в этой реальности не исчезло тепло руки, дотрагивающейся до его лица. Не наваждение, не наркотическая иллюзия. Как много раз опиум дарил ему похожие мгновения, когда тень Дьявола появлялась за спиной, обнимала горячими руками, не оставляя через мгновение ничего, кроме сухости во рту и пустоты, заполненной черным дымом.
Валин открыл глаза, желая убедиться, что де Виль  и в самом деле стоит перед ним.  Он действительно был здесь. Серый взгляд  скользнул по лицу мужчины,  остановился на его бескровных губах, к которым прижался своими через мгновение, качнувшись вперед. Долгий поцелуй, неподвижный, но от этого не менее горячий, прервался, когда Валин отстранился, лишь за тем, что бы выдохнуть прерывисто в губы мужчины и вновь поцеловать его бледный рот. Разомкнул губы, языком скользнув по губам мужнины, а затем и между ними, неглубоко проникая в теплоту его рта, собирая влагу с кончика его языка с острых резцов, оставивших шрам на его плече прошлой осенью. Торопливо проглотил его слюну, ощущая, как дрожью сводит горло от клокочущего желания. Хочу, что бы ты коснулся меня. Хочу твое тепло.
- Хочу заняться с тобой любовью… - Произнес, отдалившись от горячих губ, что бы перевести дыхание и попытаться успокоить себя. Валин хорошо осознавал, что не сможет быть тем, с кем де Виль привык проводить ночи, но сейчас он не думал об этом, озвучив свое желание, которое, казалось, само собой слетело с губ.

Отредактировано Валин (2010-02-08 23:09:38)

17

Взгляд в глаза до умопомрачения спокойный. Валин стоял и смотрел, пока рука обводила контур его губ. Когда его веки закрылись, подушечка пальца нажала чуть сильнее, приоткрывая их. И этой безмолвной просьбы оказалось достаточно. Они качнулись навстречу друг другу почти одновременно. И хотелось, и невозможно было сорваться, сердце заколотило в груди, словно собирался, разбежавшись, спрыгнуть в пропасть, и неожиданно для себя затормозил у самого края. Едва не свалился, дохнуло жарко головокружительной бездонной чернотой, она поманила тебя, заглянув в широко распахнутые глаза, но ты остался жив. Почему-то остался жив. Губы де Реналя горчили. Погрузившийся в рот язык, мягкий и горячий, заглушил едва не слетевший шелест стона. Герман так же сглотнул тут же набравшуюся в рот слюну. Мало, как чертовски мало… - говорил он себе, тая от возбуждения. Откровенные до трепета слова. Сколько сомнений пришлось пережить, чтобы дождаться их. Дождаться сквозящего в них волнения, сумасшедшего гона в крови, учащённого ритма его сердца под своей рукой, лёгшей на грудь.
- Тогда чего мы ждём? – близкий шёпот на ухо, и Герман склонил голову, сладко впился влажными от поцелуя губами в шею мужчины, ладонью придерживая за край его лица с другой стороны. Коротко и безболезненно. Тем не менее, его ощутимо прознобило, он не смог подавить дрожь и выдохнул тихо, отстранившись, как во сне:
- Идём… мой Король.
Герман произнёс это без насмешки, без иронии в едва оттаявшей улыбке, но с тёплым чувством осознания того, что имеет право так сказать. Он и больше никто. Тихая гордость и признание превосходства над своими страстями, неподвластными никому иному и губящие всякого при неосторожном приближении.
Он забрал перчатку из ладони мужчины и направился к дверному проёму, из гостиной – в личные покои, стягивая на ходу вторую. Не оборачивался, всецело, до спазма в горле, съедаемый желанием, словно кислотой. Задержись они на балконе ещё немного, и он бы начал раздевать де Реналя прямо там, не отходя от перил, и холодный мраморный пол служил бы им любовным ложем – сил бы не хватило прерваться, поэтому ничего не оставалось, как призвать предельным напряжением воли остатки рассудочности и заставить себя разыскать спальную комнату.

18

Едва удержался, что бы не вздрогнуть, когда губы коснулись шеи. Не от того, что боялся укуса, похожего на тот, который оставил шрам на его плече – единственный шрам на его теле. Валин не забывал ни на секунду о том, кто перед ним, и вместе с тем, он всегда видел этого человека иначе, чем все остальные. За все годы дружбы де Реналь ни разу не испытывал страха, глядя в эти холодные глаза, его никогда не страшили все те развлечения, которыми Дьявол упивался в своем поместье. Он всегда видел перед собой Рафаэля, того, с которым познакомился на вечере, похожем на сегодняшний. И несмотря на то, что с годами президент комитета становился все более безразличным к людям, рядом с которыми протекала его жизнь,  Герман по-прежнему мог разжечь давно потухший огонь в его холодной душе.
Произнесенные мужчиной слова, его горячая ладонь, прижавшаяся к груди Валина, чувствующая удары сердца, распаленного, растревоженного, заставили де Реналя шумно втянуть воздух. Чего мы ждали столько лет? Чего ждал я?... Губы де Реналя едва заметно улыбнулись. Ждал тебя.
Противореча его мыслям, Герман отстранился. Валин почувствовал, как перчатка выскальзывает из его руки, когда горячие пальцы мягко забрали ее. Какую-то долю мгновения ему казалось, что де Виль уходит, исчезает. Но тот, вместо того, что бы раствориться в воздухе, позвал его. И не было ничего реальнее звука его голоса.
Де Реналь последовал за мужчиной, покидая балкон, на ходу надевая очки и расстегивая пуговицы на своей рубашке, и только одна мысль желанием пульсировала в мозгу. Хочу ощутить твое тепло.
Король… бутафорский титул, присвоенный ему на маскараде, подарившем ему незабываемое наслаждение близости с Германом, оставившим свой костюм, как напоминание о том, что было между ними. Король и Дьявол…
Валин чуть улыбнулся, проходя в покои вслед за Германом. Когда-то давно его спросили, почему он – человек коллекционирующий церковные книги и поэтому, вероятно, верующий, не покинет это царства разврата, что бы уйти в мир, где остался еще Бог. Тогда он ответил:  «Мой Бог живет в этом замке», - оставив гостей в полнейшем недоумении.
Он снял рубашку, сжимая ее в руке и подошел сзади к мужчине, обнимая, но не так, как на балконе, не резко, не порывисто. Хорошо осознавая, что он делает. Коснулся губами его шеи сзади, целуя над воротником рубашки, а затем носом повел по мягким волосам и прижался лбом к его затылку.

Отредактировано Валин (2010-02-09 03:27:01)

19

Он слышал шаги, преследующие его, преследующие все последние десять лет, неотстающие, чёткие и тихие. Словно тень, они всюду находили его – в коридорах замка, в покоях, в домах друзей и деловых партнёров – по всему свету, куда бы Герман ни направлялся. Они не покидали его и не должны были – он знал – они не должны были, не имели ни малейшего права исчезнуть раньше, чем исчезнет он сам.
Де Виль на секунду замешкался на пороге комнаты, которую искал. Здесь горел, едва рассеивая сумрак, ночник у постели под багровым абажуром. Была широкая кровать, широкие окна, широкие зеркала. Тонул в темноте потолок, хотя спальная была не особо велика. Всё замерло, притаившись, когда мужчина вошёл, и застыли, пойманные, как воры с поличным, вороновы силуэты в отражениях, бледный овал лица, молочная лента шарфа, к которому потянулась рука. Герман не успел его снять, остановившись от вида приблизившегося к нему со спины мужчины. Отражение оголило широкие плечи, ладонь, вынырнувшую сбоку, чтобы обнять за пояс дьявольски неспешно. Глаза закрылись сами собой. Когда ты со мной, я всегда там, где должен быть, и делаю то, что должен. Де Виль вздрогнул, словно озябнув, но причина была лишь в поцелуе, в сухом и тёплом движении губ. Будто опасаясь обжечься, ладонь выпустила шарф и бережно накрыла обнявшую руку.
Он ещё остался у тебя? Тот шрам, которым я отметил тебя, – ты носишь его до сих пор? Он не смог спросить, но знал, что обязательно увидит сегодня. Когда обернётся. Но сейчас хотелось лишь, чтобы Валин уронил его на покрывало и раздел, скрывая свою страсть в путающихся пальцах. Затылком ко лбу. Он никогда ни с кем не чувствовал себя так. Ни обвинений, ни глупой ревности, ни мелочных обид, ни злости… даже самой малой. Ни отеческого покровительства, ни милосердия, ни жалости, ни подобострастия, ни страха. И жажда, и томление, и успокоение – всё в нём одном.
- Валин…
Его имя он будет повторять так ещё много-много раз в эту ночь, выражая им свои мольбы, приказы и благодарности. Де Виль надавил на ладонь де Реналя, медленно-медленно, словно зачарованный, опуская её ниже линии своего ремня, пальцы сплелись с пальцами мужчины – жар и тающая от его прикосновений прохлада. Резцы закусили губу с внутренней стороны, бессильно пытаясь унять дрожь. Сожми сильнее, я прошу тебя. Герман стиснул руку своего друга настойчивее, с рвущим изнутри удовольствием. Сведи меня с ума, и мне не будет больно…

20

Горячая рука накрывает его пальцы, медленно ведет вниз, минуя пряжку ремня. Прерывисто и горячо выдохнул, когда его пальцы, сплетенные с пальцами Германа, коснулись напряженной плоти, скрытой под тканью брюк, но хорошо ощутимой, явной. Он хочет, также, как и сам Валин. Это желание клокочет внутри, холодом растекаясь по хребту. Господи… Бережно глядит ладонью рельеф эрегированного члена, с пьяным упоением скользя по нему пальцами. Хочется касаться его, только дотрагиваться, ощущать горячее желание Германа, его жалящее тепло.
Медленно отстранился, свободной рукой потянув ленту шарфа вниз, позволив ей упасть белоснежной птицей у ног своего господина.  Привлек Германа к постели, потянув за собой мягко обнимающими руками. И опустил его на ложе,  притянув к себе, позволяя упереться коленом  между своих разведенных ног.
- Герман… - прошептал, касаясь губами его подбородка, ведя прикосновением к уголку рта и, наконец, вновь накрывая его долгим поцелуем. Мешают очки, но не снимает их, желая до умопомрачения видеть его четко, ясно, что бы запомнить таким и никогда уже не отпускать из своей памяти.
Напряженные пальцы плохо слушаются, но Валину все же удается расстегнуть все пуговицы на жилете. Сделать это вдвойне тяжело, из-за лижущего язык языка, скользящего у него во рту, щекочущего нёбо. Одного такого поцелуя ему хватило бы на несколько лет. Как долго он мог бы вспоминать вкус горячей слюны Дьявола, скользкую ласку его языка, его взгляд, обжигающе холодный…
Крепче прижал мужчину к себе, переворачиваясь, что бы он лег на спину. Сам отстранился, глядя на него с жадностью, словно торопясь вдоволь налюбоваться, ведь сейчас совсем не нужно отводить взгляд, а можно смотреть сколько захочешь, долго, долго… Прикоснулся потеплевшими пальцами к его узким губам, повел ими вниз по подбородку и шее мужчины, к вороту белоснежной сорочки, которую начал расстегивать бережно, не торопясь. Наверное именно так дети разворачивают долгожданные подарки, с кропотливой аккуратностью снимая шуршащую оберточную бумагу. Валин смотрел почти не моргая, следя непрерывно за движением своих пальцев, сосредоточенно хмурясь, когда его руки дрожали от нетерпения, и пуговицы выскальзывали из них. Кровь в его венах словно перестала течь, остановилась, забурлила, свернулась.
Раздвинув полы рубашки, опустил голову, губами касаясь ямочки между ключиц, целуя крепкую грудь, поочередно твердые бусины бледных сосков, рельефный пресс. Он задыхался, стараясь успокоить себя, согревая мрамор кожи Дьявола своим сбивчивым, тяжелым дыханием. Его губы горели, его мысли горели, он сам горел. Герман, Герман. Это имя пульсировало вместе с ударами сердца, судорогой сводило низ живота, проступало влагой на вспотевших ладонях.

Отредактировано Валин (2010-02-11 19:20:41)


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Италия, где-то недалеко от Салерно