Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Сны персонажей » Крадущийся тигр, смятые хризантемы


Крадущийся тигр, смятые хризантемы

Сообщений 1 страница 12 из 12

1


С чем же сравнить
Тело твоё, человек?
Призрачна жизнь,
Словно роса на траве,
Словно мерцанье зарниц.
(с) Отзава Роан…

Кристоф д'Орсини/ Дэрин Дейн/ Габриэль Рош

Отредактировано Кристоф (2010-01-12 00:52:12)

2

Тихие осенние сумерки проникают в комнаты, неуловимо окутывая человеческие фигуры. Горящие ослепительным светом окна поместья, пытаются подражать мерцанию первых осенних звезд в темнеющем небе. Он сидит за большим низким столом на коленях. Он один. В комнате едва слышны звуки японской флейты, отрезаемые глухими ударами барабана. Спокойно, он почти постиг то, что называют гармонией.
Свет от лампы устремлен на стол. На одной половине его громоздится пара толстых словарей, расстелена таблица иероглифических ключей, стопка бумаги для письма, в том числе и рисовая. На другой половине перед ним, расстелена толстая ткань-подкладка, на ней белоснежный лист бумаги. Натюрморт дополняют пиала с теплой водой, несколько кистей: две маленьких и одна средних размеров, тушечница, в которой уже есть несколько капель густой черной как смоль туши. Рядом дымится чай, вторгаясь в ряд стройных мыслей ароматами жасмина.
Он опускает кисть в теплую воду и видит, как ее ворс постепенно набухает и становится мягким, эластичным.  Пальцы задумчиво скользят по тонкой фарфоровой чаше, согреваясь. Он делает плавное движение от плеча, пытаясь вспомнить забытое, бессистемно водя намокшей кистью по белому листу бумаги. Остается сероватый след, бумага чуть коробится. Кристоф заостряет ворс кисти, теперь похожий на острие копья, и погружает его на несколько миллиметров в тушь. Теперь нужно вспомнить и заново отрепетировать написание основных черт иероглифа: горизонтальные, вертикальные, наклонные вправо и влево, точки, крюки… На это уходит примерно десяток листов. Испещренные линиями разных размеров и направлений, они лежат грудой на полу…
Мимолетное воспоминание бьется хрупкой бабочкой под черепной коробкой: юный японец, тонкий как тростник, ловкий как катана, гибкий как ветка сакуры и красивый как гейша. Он даже помнил его имя - Юки. Его тело так же напрягается и поддается его рукам глиной для фарфора. Первые два иероглифа, который он решил изобразить на теле молодого японца значили "ожидание", кисть скользила толстыми линиями по его груди, задевая сосок, мгновенно затвердевший. Пальцы плотно обхватили член юноши, скользя по всей длине и играя с крайней плотью, заставляя выгибаться от сладострастия и стонать, закусывая губы. Следующий иероглиф, начертанный на солнечном сплетении, был "терпение". Юки напряженно застыл на футоне, стараясь дышать ровно, пока движения руки подводили его к грани исступления, но не разрешали переступить ее. Кисть вновь скользила по телу юноши, западая в ямку пупка - иероглиф "звук" расцвел на впалом животе. Только тогда Юки, не сдерживаясь, закричал от желания кончить, и Кристоф позволил ему это, наблюдая, как к черной туши на теле примешиваются капли белесого семени.
Основа каллиграфии – это черта: чтобы черта стала совершенной, необходимо, чтобы Ум находился в покое. Все это время Кристоф не терял контроля над эмоциями. Развернув мальчишку на живот и поставив на коленки и локти, он начертил на пояснице последний символ, как вершину своей работы - "боль", и только тогда позволил себе потерять контроль, вколачиваясь в жаркое нутро...
В дверь тихо постучали, возвращая Кристофа из мира воспоминаний.
- Войдите

Отредактировано Кристоф (2010-01-12 01:08:27)

3

Весь день Габриэль был предоставлен самому себе. Большую часть времени он посвятил физическим упражнениям, после которых еще долго ощущалась приятная томная тяжесть в каждой гладкой подтянутой мышце молодого тела. Невольник точно знал, что чересчур увлекся, и усталость могла сыграть с ним вечером дурную шутку. Но именно сегодня хотелось забыться, доведя себя до той приятной грани изнеможения, после которой охотно погружаешься в легкое забытье дневного сна.
Выбор одежды для предстоящего вечера смутил настолько, что невольник готов был переспросить – не ошибся ли надзиратель. Узкие светлые брюки цвета слоновой кости плотно сели на бедра. Легкая ткань огладила обнаженные ягодицы, молния покорно сошлась с привычно мягким скрипом. Ремня не было. Светлая рубашка в тон брюк с мелкими пуговицами, украшенная еле заметными полосами, легла идеально по плечам. Слишком свободные манжеты не держали рукав на запястье, и длина свободно доходила до середины ладоней. Высокий и жесткий ворот-стойка… Наряд настолько неброский и простой, что становилось не по себе. Неясный укол тревоги пришелся куда-то под сердце, но то отреагировало лениво и неохотно: всего пара бросков, лихих ударов в грудную клетку, и снова привычный размеренный ритм.
Раб молча следовал за невысокой фигурой надзирателя, неспешно ведущего его к дверям очередного клиента.
- Снимите туфли и носки, пожалуйста. – вежливая просьба заставила Габриэля замешкаться на мгновение. Короткий кивок и улыбка сообщили о том, что надзиратель не шутит. Парень послушно опустился на корточки, расшнуровывая узкие ботинки, стянул носки, моментально ощутив ступнями гуляющий по полу сквозняк. Поднявшись под одобрительным взглядом, невольник потер о бока горячие ладони, медленно втянул в легкие воздух, успокаиваясь окончательно, и сделал шаг вперед одновременно с тем, как прозвучало глухое «Войдите», и чужая рука толкнула высокую деревянную дверь.
Габриэль оказался в слишком просторном затянутом в нежный шелковый плен зале. В высокие, отражающие теплый свет бумажных абажуров окна глядела непроглядная густая тьма. Медленно обведя комнату взглядом, юноша, наконец, остановил внимание на венце царившего здесь покоя – облаченной в легкие шелковые одежды фигуре молодого мужчины. Идеальная осанка, гордо вскинутый подбородок, тонкий точеный профиль… напряжение и умиротворение, присущие гордым каменным изваяниям, охраняющим вечный покой императоров. Господин сидел на коленях возле широкого стола, окруженный тихой музыкой и едва уловимым сладким запахом жасмина. В просторах зала, под теплым светом ламп, в тонком сплетении невообразимо гармонично сочетающихся стилей Востока и умеренной лаконичной Англии, фигура незнакомца дышала спокойствием и холодной отчужденностью.
Быстрый взгляд на разбросанные по полу заполненные черными засечками-линиями листы бумаги, несколько осторожных шагов и раб легко, без лишней суеты опускается на колени. Ладони продолжают гореть, все тело будто охвачено сухим огнем. Проблески интереса умело скрываются за опущенными ресницами, глаза устремлены в пол. Странная тревога неумолимо нарастает. Антураж, запахи и прозрачная легкость представшей глазам картины подогревают интерес, будоражат воображение. Monsieur любит разыгрывать спектакли? Улыбка мягко растягивает сжатые губы раба и мгновенно исчезает. Жест, демонстрирующий покорность и готовность служить красноречивее любых высокопарных фраз и обещаний, вышел, как всегда, легко и непринужденно. Что может быть легче и привычнее для невольника, чем опуститься на колени, полностью вверяя свое тело и жизнь рукам нового господина?

Отредактировано Габриэль Рош (2010-01-12 18:11:47)

4

Сознание выворачивалось наизнанку, беспорядочно выдавая мутные образы, совсем далекие, как отголоски безотчетного страха. Они цеплялись за беспомощно притихший рассудок, поломанный днем и обмякший во сне, мелькали перед глазами обезображенными лицами, скалящимися в ухмылках, и таившимся в глубине их стеклянных глаз холодом. Перепуганный, мальчик прикрывался руками, стараясь отгородиться, жался ближе к свету, чтобы спастись от теней, клубившихся совсем рядом и оседавших в мыслях воплощенным кошмаром.
Лес. Озеро. Мертвецкий холод. Дикая кошка, присевшая у самой кромки. Тихое шипение. Бледно розовые разводы к сердцевине расцветают алым цветком на воде. Рука все еще сжимает камень, что влажно скользит по черепу животного, сбивает остатки самообладания в безумный, панический страх. Достигая крайней точки, он рассеивается под напором новых сюжетов, непрерывной вереницей проносящихся в сознании.
И вновь чуткий сон прерывается знакомым уже шумом. Перевалившись на бок, невольник старается скрыться от слепящего света, нырнуть обратно под одеяло и раствориться в душном воздухе. Сухой тон гостя стряхивает остатки сонливости, недовольно объясняющего насколько плохо спать в это время суток, особенно, когда ждут дела и новые подвиги. Насколько может быть высоким настроение, когда просыпаешься в поту после кошмара, и как далеко оно в плюс оно уйдет, если будить ворчанием, отвратительным низким голосом и с каменным лицом? За те несколько суток, казавшихся затянувшимися на несколько порядочных месяцев, Блуд мог привыкнуть к отсутствию мимики у персонала, клиентов и хозяев, но только боги знали, насколько тяжело успокаивать себя внешней улыбкой, стараться не вспылить при виде очередной стены.
С трудом поднявшись, мальчик спустил ноги с кровати и открыл глаза, уставившись в пол. Сколько сейчас может быть времени? Как долго он спал после того, как оказался за дверьми покоев богатого, жестокого старика? Тихо улыбнувшись, он вспомнил аттракцион невиданной щедрости со стороны этого клиента. Деньги. Ему в руки сунули те клочки бумаги, которые покупают жизнь, будь их много, имей они больше рисованных нулей. Разумеется, надзиратель не отобрал их, лишь завернув за угол дальше по коридору вежливо осведомился, что в кулаке, и как долго невольник будет это скрывать. Обещал передать хозяину...
Все еще вспоминая минувшие сутки, насыщенные событиями, Дэрин направился к ванной, где принял душ и тщательно умылся, едва ли не с кожей оттирая воспоминания о чужих прикосновениях. Вышел он по нетерпеливому стуку в дверь, проигнорировав первых два, совершенно не удивившись воцарившемуся порядку и по-летнему легкой одежде ожидающей на кровати. И вопреки предположению, его повели мимо столовой, вверх, вниз и еще несколько кругов по коридору дальше, прежде чем, не объясняя, попросили скинуть обувь и толкнуть дверь.
Замешкавшись на пару мгновений, мальчик неловко отставил сандалии в сторону, все же оставшись в носках, и прислонил ладонь к двери, второй поворачивая ручку. В спешке он спотыкается, запнувшись о порог, и падает на колени, растягиваясь по всей длине на полу и едва касаясь сидящего неподалеку парня. Резко вскинувшись, Дэрин стремительно выпрямился и сложил руки на коленях, изо всех сил стараясь не краснеть, готовый провалиться сквозь землю.
- Доброго времени суток. - тихо выдавил из себя, не поднимая глаз и разглядывая кончики пальцев.

5

Он повернул голову к вошедшему в помещение рабу, смиренно опустившемуся на колени. Время между двумя мановениями ресниц, покуда он рассматривал юношу, было быстрым, как стрекот цикад и долгим как эхо от удара в дотаку. Красивый, молодой, сильный, покорный… покорный ли? Его природная смуглость и ухоженное тело навевали воспоминания о Квартале Увеселений в Киото, где тихие опытные мальчики, с глазами, подведенными сурьмой, закутанные в расшитый шелк, до одури расточающие вокруг себя аромат благовоний и масел, готовы были выполнить  любую твою просьбу, извиваясь в объятиях, и щедро подставлялись, прогибаясь в пояснице, чего бы им это не стоило.
Кисточка замерла над почти законченным иероглифом "дао" - "путь", оставалось незначительное движение, завершающее извитую линию, и истина открылся бы перед ним, идеальная в своей безупречности. Капля туши сорвалась с заостренно кончика кисти, безнадежно погубив почти завершенную работу. Кажется, его "дао" был слишком непостижим, чтобы быть начертанным, или он сам еще не был готов его понять и принять.
Кристоф смял лист бумаги в кулаке, роняя его в на пол, устланный черновыми вариантами, и неуловимым движением поднялся с колен. Мимолетный взгляд на окно - сумерки сгущались все быстрее.
Дверь неслышно отварилась во второй раз, и на покрытый циновками пол, неловко приземлился второй юноша. Мальчик - дитя чистого снега на горе Фудзи, с прозрачными глазами и неулыбчивым ртом. Он долго разглядывал их, придумывая себе развлечение на сегодняшнюю ночь. Мальчишка и юноша, морозная вязь на окне и сладковатое тепло чашки чая, малый и большой. Им стоило дать имена. Кристоф подошел ближе к коленопреклоненным рабам
- На сегодняшний вечер ты будешь зваться Дайто.
Он обратился к старшему юноше, приподнимая его подбородок кисточкой. Легкий потек туши мягко обрисовал кадык, спускаясь ниже к вороту светлой рубашки. Едва заметный поворот головы в сторону мальчика.
- А ты - Сёто.
Он вернулся к столу, расстилая новый белоснежный лист, с тихим шорохом улегшийся под пальцами. Кисти, все было на месте.
- Подойдите сюда. Дайто, сними рубашку и садись за стол, мы с Сёто сейчас попытаемся обучить тебя искусству каллиграфии. Надеюсь, что ты - способный ученик.
Кинув еще один мимолетный взгляд на рабов, он отвернулся к полкам у стены, открывая футляр со скальпелями. Цена искусства - немалая кровь, не так ли?

_________________________

Дайто и Сёто - длинный и короткий меч на поясе самурая

6

Легкий шелест бумаги заинтересовал сильнее затянувшейся паузы. Габриэль поднял глаза осторожно и спокойно, как будто пристальный взгляд мог смутить господина. Смотрел прямо, чуть прищурив глаза, как смотрят на море, долго и устало, словно солнце уже успело выжечь сетчатку, приелась бескрайняя мерцающая гладь, и теперь перед глазами лишь мутная пелена. Отчего-то было тревожно. Спокойствие и отчужденность мужчины пугали, холодили разогнавшееся сердце, принуждая мелко вздрагивать и сбиваться со скорого ритма.
Привыкнуть к смене декораций и главных действующих лиц было легко. Они менялись, как слайды старого проектора. Похожие друг на друга грубые или равнодушно брошенные, словно кость, фразы и угрозы; унижение, боль, бездумное и дикое сношение, вездесущие руки и запахи… Запахи, пожалуй, не нравились больше всего. Слишком несовершенно изнасилованное, изъеденное похотью тело. Нехитрая философия невольника иногда забавляла даже его самого, когда, смывая с кожи запекшуюся кровь, раздирая воспаленные раны жесткой мочалкой, он мог отчетливо представить, как поглотившая душу и разум господ вседозволенность в союзе со звериной похотью и любовью к бездумным грязным случкам постепенно растет, заполняя тело, подтачивая здоровье и красоту, лишая сил. Нет ничего ужаснее обрюзгших рыхлых тушек вечно молодящихся пижонов. Затянутые в дорогие ткани модных костюмов, выхоленные, выбритые, натянувшие на лица подобие восковой маски, не выражающей ничего, кроме страха выдать свой истинный возраст - они держались хозяевами жизни. Глядя сверху вниз на молодого раба, давясь слюной и желчью, выплевывали нехитрые ругательства, грозя побоями. Но стоит лишить их этих сияющих роскошью «лат», снять с пьедестала и уложить на шелковые простыни, как вся уверенность и высокая порода пропадают куда-то. Остаются только дряблые тела и сморщенные вялые члены, до тошноты воняющие прелой плотью и мочой; вонь, которая моментально забивается в нос, от которой еще долго не избавиться. Таких клиентов Габриэль откровенно презирал. Они были проще и злее других, калечили бездумно и унижали грубо, без затей лишь для того, чтобы выглядеть достойнее на фоне втоптанного в грязь раба. Несколько часов в ванной, хорошо подобранные мази, способствующие заживлению ран, бинты и пара таблеток снотворного – бороться с этим наваждением совсем не сложно.
Но эти тонкие и яркие молодые люди пугают всегда. Если бы невольников поставили вдоль дорог с табличками «Не желаете сыграть в Бога, господин?», то возле них притормаживали бы исключительно такие люди, как этот новый клиент. Красивый, статный, неясный, пугающий своим спокойствием… рабу никогда не узнать, что движет этим зверем.
Легкий щелчок дверного замка, невнятный шум и вместе с ударившим в затылок холодом в паре сантиметров от Габриэля растянулся будто свалившийся с потолка юноша. Парнишка моментально встрепенулся и сел рядом быстрее, чем оборвавшееся сердце невольника успело сделать новый удар. Испуганный взгляд скользнул по лицу, рука дрогнула и отпустила крепко сжатый еще секунду назад локоть блондина. Зачем схватил его? Чтобы помочь подняться?.. Вот ведь Черт! Габриэль поджал губы. Второй раб... Худшего расклада не придумаешь. В груди неприятно закололо, пальцы сжались в кулаки, с такой силой, что костяшки неприятно заломило. Просчитать свои действия, предупредить ошибки, угадать настроение клиента самому значительно проще, чем петлять в паре. А с таким «ловким» кавалером…
Тихие шаги заставили поднять взгляд, нервно и быстро скользя по облаченной в белый шелк фигуре, впиться в ядовитую светлую зелень чужих глаз.
- На сегодняшний вечер ты будешь зваться Дайто.
Вкрадчивый и мягкий тон. Влажная кисть скользнула по коже, оставляя ровный след, скатывающийся по поджавшемуся кадыку блестящей черной змеей, свернувшейся холодным клубком и застывшей в ложбинке между ключицами. Бесцветные ресницы дрогнули. В голове зашумело; неприятно застучало в небо, захотелось провести языком, избавиться от осевшей на его кончик ядовитой горечи. Второй невольник так же получил новое имя. В голове моментально завертелись сотни слов и образов, скудные воспоминания жались мелкими буквами на страницах старых книг. Японские мечи?
Габриэль еще раз взглянул на сидящего рядом парнишку. Мимолетный оценивающий взгляд… Но даже возраст раба остался для него загадкой. Они могли бы быть ровесниками, разные настолько, что, пожалуй, единственным общим был статус и унизительное положение обоих. Мальчик был ниже, тоньше и казался более хрупким. Светлые волосы, глаза и кожа создавали образ почти невесомый, нежный. Габриэль снова опустил глаза, еще мгновение размышляя над тем, сколько проблем может принести этот милый фарфоровый ангел, и рывком поднялся с колен, получив новый приказ.
Все еще неприятно тянет холодом в груди, не перестающие, тихие звуки музыки сильнее размывают грани реальности происходящего. Слишком пусто, чисто, воздух в комнате до омерзения прозрачный, и даже собственное тело кажется неправдоподобно легким. Пальцы быстро справились с пуговицами, рубашка скользнула с плеч, холодя напряженные мышцы маленьким черным пятном смочившей тонкую ткань туши. Едва уловимый аромат впитавшихся в смуглую кожу масел поднялся с разогретого торса и моментально исчез, растворившись в общей прохладной чистоте комнаты. Невольник приблизился к столу, обойдя испещренные иероглифами листы, и снова опустился на колени, бездумно и отчужденно уставившись на белоснежный лист бумаги. Попытаетесь, Monsieur? Уверен, у Вас не было еще ни одного плохого ученика…

7

Холодное пламя лизнуло кожу, сомкнувшись ладонью вокруг руки рухнувшего на колени мальчишки. Мгновенное. Яркое. Дрожью прошлось вдоль позвоночника, невольно заставляя отпрянуть, дернуться от внимательного незнакомца, чтобы избежать новых прикосновений. Губы дрогнули в улыбке, на секунду выдавая нерешительность, отражение того испуга, что скользнул по лицу парня сидящего напротив. Совершенно не разбираясь в чужих настроениях, Блуд все же задержал взгляд, стараясь извлечь ответ на возникшее "зачем?". Зачем эта помощь, когда здесь, в "зверинце", каждый за себя?
Прислонив кончики пальцев к "ожогу", Дэрин опустил глаза в пол, чутко прислушиваясь к мерному дыханию двоих, и почти физически ощущая взгляд мужчины, скользящий от одного невольника к другому. Сложнее давалась смиренная поза в прямой осанке и подмятых под себя ногах. Колени неприятно ныли, а лодыжки покалывало, вызывая гамму негативных эмоций, вспыхнувших на дне кисейно-серых глаз.
Сёто.
Имя небрежно брошенное клиентом комом застряло в горле, лишило голоса. Так просто. Не надо напрягать память, уясняя настоящие имена невольников, ведь гораздо удобнее перебить восприятие парой японских слов. Всего один вечер, прожитый фальшивой жизнью. Ненастоящий, плотный, словно грузный впечатлениями сон.
А почему нет? Малый меч как дополнение личному оружию, всего лишь добавка к основному, но всегда рядом, преданно прилегая к бедру.  Всегда в тени, в неравенстве. Но не с его ли помощью совершались страшные обряды сэппуку, когда лезвие остро лижет живот, тонко вспарывает кожу? Ритуальное самоубийство...чем не прекрасное завершение этой дивной ночи? Вот только ожидание покажется вечностью.
Уголки губ приподнялись в мирной улыбке, когда коротко скомандовав мужчина отошел. Ничего лишнего. Без объяснений. Совершенная краткость. Скупой на слова клиент смело повернулся спиной к рабам и замер возле полок, что-то бережно удерживая в руках.
Акт первый. Сцена первая.
Старший невольник поднялся, замявшись лишь на мгновение, чтобы оценить присутствие младшего "брата". Верно, родители плохо старались, вылепливая ребенка, не наделили массивной фигурой, лишь тонкой тенью ее. Суховатое телосложение, хрупкие кости и бледный взгляд.
Изучил? Насколько серо и несовершенно?
Прикрыв глаза, мальчик тихо выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, унимая жар острого раздражения, вспыхнувшего внутри. Настроение скользнуло ниже, устремилось к минусу и прилипло мягкой улыбкой к губам. И вслед за Дайто, поднялся и он, позволив себе двигаться без хозяйской воли, безликой тенью следуя за напарником. Перехватив рубашку, он скомкал почти невесомую ткань в кулаке, внимательно следя за каждым движением невольника, прежде чем податься ближе и лизнув подушечку пальца, легонько провести ею вдоль позвоночника.
Выпрямись. Вот так.

8

Взглянув на красный бархат футляра, в котором лежали скальпели, Кристоф впервые почувствовал легкое возбуждение, от которого чуть сладко сводит кончики пальцев. Он всегда доверял стали. Ножи не предавали в отличие от людей. Люди меняли свои принципы, предавали, лгали, боялись, старели, умирали, а металл оставался твердым и тонким, как бритва, с единым желанием - испить крови, врезаясь в упругую плоть и распарывая мышцы. Рассматривая злые лезвия, он выбрал тонкое и длинное, как перо птицы Рэйтё. Металл приятно холодил пальцы, гладко ощущался продолжением руки. Но эта игрушка сегодня предназначалась не для него. Его ум должен был находиться в спокойствии, пока он мог лишь направлять и созерцать.
Он повернулся к двум рабам с застывшей полуулыбкой маски Но на лице. Сильный красивый Дайто уже занял его место за низким столиком, напряженно выпрямив спину. Истинный клинок, однако же для раба слишком дерзко.. что ж, может быть так будет даже лучше. Второй юноша стоял за ним, тонкий и пронзительный, словно звук флейты сякухати, стихающий в предрассветном утреннем воздухе. Он подошел к Сёто, вставая у него за спиной, и почти ласково обнял его за талию, укладывая прохладную ладонь на приятную ткань, укрывающую нежную кожу его живота. Спина Дайто впереди, бронзовая, гладкая, как хорошая рисовая бумага, манила запечатлеть на ней изысканную вязь символов.
- На Востоке существует легенда, - прошептал он, чуть наклоняясь, и почти касаясь губами тонкой ушной раковины, - что один разбойник, сотворивший много зла, в конце жизни отправился в монастырь, где стал переписывать книги, каждый совершенный символ искупал его грех, после смерти он был прощен... Впрочем, это всего лишь предание.
Чуть потянув вниз, он принуждает юношу опуститься на колени, занимая место позади него. Рука вкладывает в пальцы Сёто кисть и крепко удерживает его за запястье. Первый штрих легким черным росчерком пачкает кожу водопадом иероглифов, стекающих вниз по проступающему позвоночнику. "oreta awai tsubasa kimi wa sukoshi aosugiru sora ni tsukareta dake sa", - прошептал он. Почти заклинание, описывающее жизнь тех, кого гнала по жизни извечная жажда, и убивал покой.
Тонкая кисть вернулась на стол. Он снова поднялся с колен, выпрямляясь и расправляя одеяние, чтобы сесть сбоку от Дайто. Внимательный взгляд в глаза рабу, небрежное шуршание страниц, открывающих словарь японский ключей на нужной странице.
- Твой первый иероглиф «наказание». Старайся лучше, мой Дайто, чтобы оно тебя не настигло…

_________________
"oreta awai tsubasa kimi wa sukoshi aosugiru sora ni tsukareta dake sa" - "Твои хрупкие крылья уже устали от кристально чистого неба" (яп.)

Отредактировано Кристоф (2010-02-18 02:14:26)

9

До определенного момента движения второго раба за спиной оставались незамеченными, куда интереснее было узнать, что делает пропавший на мгновение из поля зрения господин. Но единственное движение мальчишки, названного теперь Сёто, заставило изменить собственным правилам, вскинуть голову и оглянуться. По спине медленно прошелся палец, оставив до омерзения ясный, чуть влажный, холодящий кожу след. Габриэль вздрогнул, непроизвольно подался вперед, моментально прогнувшись в спине, как будто это могло помочь избавиться от неприятного ощущения. Лопатки сошлись на мгновение, зачерпнув пригоршню колючих стягивающих кожу вдоль позвоночника мурашек, быстро взобравшихся на смуглые плечи и так же стремительно растаявших. Обычное движение. Жест, который остался бы без внимания, принадлежи он господину. Так пробуют на ощупь лезвие клинка, так отсчитывают хрустящие купюры, листают страницы книг… так «ласкают» любимые вещи. Жест хозяина, но не раба.
Габриэль резко дернул плечом, пытаясь избавиться от раздражающего чувства оставшегося после прикосновения. Взгляд – укол, искреннее негодование, почти ненависть. Не смей меня трогать… Губы дрогнули, разомкнулись на секунду, но позволить себе выдохнуть угрозу невольник не решился. Слишком близко был господин. А лишний раз рисковать своей шкурой из-за этого неуклюжего фарфорового мальчика совершенно не хотелось.
Не больше метра до высокой спокойной фигуры Самурая. В глазах  – интерес и едва заметный блеск насмешки – если клиенту угодно давать рабам новые имена, почему бы не ответить той же любезностью? Точеный, стройный, гибкий, одетый в нежнейший шелк, под которым вместе с иссушающим горло жаром без проблем угадывается силуэт холеного крепкого тела. И разум уже охотно фантазирует, выстраивает ряд тончайших, интереснейших ассоциаций. Шелк, тяжелый и холодный, легко скользит по  крепким рукам, оглаживает узкие бедра, дразнит едва ощутимыми касаниями торс, делая все движения этого светского рыцаря в воображении невольника осязаемыми. И он чувствует их горящим огнем животом, поджатыми губами, скользнувшим по небу языком, позволяет разуму прорисовывать чужие ощущения настолько ярко и красочно, что они становятся неотъемлемой частью этого нового театрального действа. Все, что остается без внимания мужчины, самые мелкие незначительные и малозаметные нюансы собраны, пересчитаны, пропущены сквозь тонкую мембрану сознания, усилены многократно. И оттого скользящий в пальцах тонкий скальпель заставляет трепетать не от ужаса – пронзительного восторга. Возбуждение, мурашки по плечам, мощные удары сердца, дыхание все глубже… раб умеет быть желанным, но настоящего мастерства он достиг в умении желать.
Габриэль снова склонил голову, бездумно глядя на стол перед собой. Из-за шума крови в ушах тихий шепот господина едва различим; он обращен к другому, а значит не стоит внимания. Следующий миг, и кожу между лопатками прижег холодный кончик кисти. Неприятно, но отчего-то ожидаемо. Влажный, пропитанный тушью ворс заплясал на спине затаившего дыхание раба. Было что-то сказочное, изысканно-мучительное во всем происходящем. В легком скольжении, быстро высыхающих на разгоряченном теле символах, в скатывающихся по позвоночнику блестящих каплях туши, растирающихся в связывающий ровный ряд иероглифов тончайший черный шлейф… Заполнивший легкие сухой прохладный воздух, шелест бумаги и долгий взгляд господина, оставшийся незамеченным из-за застлавшей глаза темной пелены, встреченный прямо и растерянно – все приглушенно и смазано, словно в тумане, теряется под гнетом распаляющих молодое тело желаний.
- Твой первый иероглиф «наказание». Старайся лучше, мой Дайто, чтобы оно тебя не настигло…
Габриэль легко кивнул, улыбаясь одними глазами, безмолвно повинуясь приказу. Ладонь раскрылась и напряженно скользнула по колену, прежде чем парень поднял оставленную господином кисть. Тянуть время и долго изучать предложенный иероглиф смысла не было – сколь старательным и искусным не оказался бы невольник, «учитель» вряд ли останется довольным его работой. Как бы ни был правдоподобен сюжет игры, и клиент и рабы знали, что суть ее - именно наказание, отсроченное изящно и умело прописанной прелюдией. Габриэль осторожно погладил лист бумаги, отыскал глазами небольшую тушечницу, обмакнул конец кисти и, снова взглянув на страницу книги, твердой рукой провел одну единственную линию. Застыл на мгновение, прищурившись, затем снова вернул кисть на бумагу, чтобы скоро и уверенно закончить иероглиф. Кончики ногтей побелели от напряжения, рука едва заметно дрожала, а потому движения становились все более резкими и отрывистыми. Юноша не был знаком с каллиграфией, но долгое время занимался рисунком и прекрасно знал: линии не терпят деликатного обращения - от излишней нежности они начинают дрожать и кривиться. Еще один беглый взгляд на оригинал… На скудный художественный вкус невольника вышло довольно сносно, точно и очень похоже. Вот только линии его иероглифа были более агрессивными и резкими, как будто их взъерошили чьи-то неосторожные пальцы, и теперь они топорщились от недовольства острыми иглами. Парень расслабил руку, чуть отведя в сторону большой палец, отчего кисть легла на костяшки, лишившись возможности уронить на бумагу хоть одну черную слезинку. Габриэль поднял голову, дожидаясь оценки Мастера.

10

Страшно быть собой, замкнутым на собственном «я», полностью обращенным на себя подростком, по уши утопать в грязи и мириться с подневольным существованием. Не зная другой жизни, он не считал это нормой, но всегда равнялся на статус, едва ли подъемным грузом, взваленным на плечи. Чего же могло не хватать парню, так податливо следующему приказам незнакомого человека? Каким образом он мог оказаться в этом богом забытом месте, по своему желанию или доставленный чужой волей? Насколько сильно могут различаться их ситуации? Мысли о невольнике занимали, накрепко удерживая в угнетенном состоянии, все его действия, каждый случайный жест отнимали терпение и грубо указывали на неравное положение в силу возраста. Впервые за долгое время Дэрин чувствовал себя несмышленым ребенком и испытывал вину из-за недавнего жеста, за то, что посмел потревожить, отвлечь…но, какого черта? Вздернув подбородок, он ответил не менее выразительным взглядом, сохранив на губах тень той чувственной улыбки, что предназначалась клиенту. Игнорируя вспышку тихого негодования, он скользнул пальцами выше вдоль позвоночника и легонько взъерошил волосы на затылке, несильно потянув назад зажатые между пальцев пряди.
Давай же…скажи мне все, о чем ты думаешь и можешь думать. О том, каково это, чувствовать за спиной собственную ожившую тень, тонкое подобие ее. Казалось, еще чуть-чуть и он зашипит, захлебнувшись угрозой. И все это разом рождало злой азарт, плотно засевший внутри.
Полностью увлекшись молчаливой игрой с невольником, Блуд упустил из внимания момент, когда мужчина подошел ближе, и слабо вздрогнул, едва ладонь легла на живот. В горле пересохло от волнения, страх сковал внутренности, отзываясь тягучей болью внизу живота. Приникнув спиной к груди господина, он на мгновения прикрыл глаза, подтянувшись и стараясь не дышать. Непонятное и оттого неприятное чувство сковало тело, слабостью хлынув к ногам, на бледных щеках юноши играли яркие пятна смущения. Словно сквозь туман он старался уловить смысл согревающих шею слов, с трудом удерживаясь от того, чтобы уйти от прикосновений, отпрянуть, не чувствовать себя настолько беззащитным… должно быть, тогда именно это чувство владело парнем напротив. Тихое раздражение, гадко царапающее изнутри. Невыносимо тесно в собственной шкуре. Тяжело. Душно.
Вслед овладевшему им смятению, невольно рождались слова, беспорядочные, дерзкие, в попытке скрыть неловкость:
- Значит ли это, что каждому убийце, переписавшему библию, прощается все ранее сделанное? Не из-за веры, а букв, скопированных с источника. – Сухо отозвался, изгибая губы в мягкой улыбке, не смея показать искреннее чувство. – Справедливо ли находиться на том свете с человеком, убившем твоего друга, родителя, ребенка?.. Это плохая религия, неправильная. – Тише произнес, под давлением рук опускаясь на колени позади застывшего изваянием невольника.
Ухватив дрожащими пальцами кисть, он следует движениям руки мужчины, аккуратно выводит замысловатую вязь узоров вдоль позвоночника. Кончик кисти мягко лижет кожу, щекочет лаской, оставляя влажные графитовые следы на гладкой спине.
Затаить дыхание и не двигаться, выписывая узлы иероглифов и чувствуя, как сводит мышцы от непривычного положения сидя. Спокойно выдохнуть, теряя тепло чужого тела, и расслабиться, возвращая былой контроль над собственным телом и мыслями. Господин придвинулся к «брату», обращая внимание уже на второго раба.
Мой Дайто… Ой ли?
Переждав глухую паузу, Блуд приподнялся на коленях и подался вперед, не толкаясь, но практически приникая торсом к спине невольника, чтобы взглянуть через его плечо на «рисунок», оценить сложность задания. Тихо изогнув губы в улыбке, он беззвучно фыркнул в волосы парню, борясь с желанием легонько толкнуть для завершения символа безобразной кляксой.
- Славно… - выдохнул, в дразнящей ласке коротко лизнув висок, но не смея коснуться застывшего рядом мужчины.

11

Кисть ласково царапает шершавую поверхность бумаги в попытке запечатлеть ускользающий красоту первозданного смысла. Так гладит чуть взмокшую кожу нежный палец нового любовника, деликатно и изучающе. Рука почти не дрожит, близко к идеальному начертанное окончание иероглифа заставляет позволить себе намек на снисходительную полуулыбку, затерявшуюся в где-то в уголках рта. Это был бы просто замечательный талантливый ученик, если бы в его сценарии ценилось именно это.
Иероглиф словно взрезан катаной на спине побежденного, к свежим ранам на которой хочется прижаться эрегированными сосками. Резок, точен до грубости, но притягивает агрессивной красотой. Жаль портить.
Сёто что-то говорит о справедливости, слова текут вязким ручейком, достигая сознания, затянутого коконом отстраненности. Знал ли мальчишка со своим плебейским представлением о ней, как часто в свое время Кристоф задавал себе подобный вопрос, пытаясь постичь великий замысел Его. В мире, где грехи можно искупить, заплатив за индульгенцию, возможно все.
Он видел, как Сёто склонился к плечу Дайто, тихо выражая свое одобрение. Поймав его взгляд, Кристоф ответил в излюбленной манере, иллюстрирующий всю несправедливость бытия. Прохладные пальцы мягко обхватывают пиалу с остывшим чаем и переворачивают над готовым изображением, превращая четкость линий в безобразную мазню. Так морской прибой разрушает замки из песка на берегу острова Окинава.
- Поразительная неловкость с моей стороны.
Голос звучит почти сочувственно, хороня легкую иронию на кончике языка. Мальчишка не прав, жизнь очень справедлива, отводя кому-то роль Господина, а кому-то роль раба. Без одного не было бы другого. Бог дал им красивое тело, а он исковеркает его на свой лад, ему нравилось такое распределение ролей. Мокрый лист бумаги небрежно сминается в пальцах и летит в гору использованных.
- В конечном итоге задание не выполнено…
Предвкушение вибрирует внутри натянутой до предела пронзительной струной сямисэна. Он снова поднимается со своего места, подходя к Сёто и подавая тому скальпель, согретый теплотой его ладони. Живая сталь алчно требовала своего багрового пойла.
- Ты должен это исправить, Сёто. Проведи по начертанному. Глубоко.
Когда смешаются кровь и чернила - это будет эстетически верно. У мальчишек есть целый арсенал из покорный тел и участков кожи, а у него есть желание сделать по крайней мере одного еще красивее, чем сейчас. Кажется, этой ночью будет создан шедевр.

12

Ломаные линии, острые углы…
Слепо глядя на то, как от нарочитой неловкости мужчины аккуратно выполненное задание образует чернильную кляксу, мальчик инстинктивно сильнее сдавливает плечо невольника пальцами. Стоило ли стараться ради результата, если итог всегда одинаково ясен, всецело зависит от воли господина? Озвученная мысль о жизненной несправедливости билась о холод чужого разума, ожидая ответного слова, малейшего намека на отрицание, чтобы излиться новой речью в надежде выцепить внимание господина на себя. Внутри ворочалось легкое недовольство, подогреваемое духом соперничества, и возможно, каким-то более глубоким чувством неуверенности в себе. Ревность? Нет. Не так, не здесь.
Нахмурившись, Блуд выпрямляется и с видимой нерешительностью переводит взгляд на мужчину, мнется, не сразу вникая в суть нового задания, уже обращенного к младшему из невольников. Пристально смотрит, вскинув подбородок и чуть сощурившись на возвышающегося клиента, чьи слова кажутся дикими, лишенными всякого здравого смысла. И действительно, «поразительная неловкость» рождает притворное недовольство с жаждой видеть чужую боль. Комплекс бога? Несговорчивый собеседник не был напыщенно горделив, но в манере его поведения явственно наблюдалось стремление доминировать, быть…нет, точно находиться выше рабов, морально подавлять любым своим действием, будь то взгляд, жест, скупая мимика или слово. Замкнут в себе, обречен быть собой.
Пальцы осторожно касаются гладкой стали, коротко пробегаясь подушечками по основанию к лезвию и обратно, нежно лаская зеркальную ее поверхность.
- Я исправлю… - чужой голос роняет слова, срывается на шепот, едва узнаваемый в той чувственной улыбке, кривящей губы мальчика.
Рука, сжимающая скальпель, дрожит, поэтому приходится на мгновение зажмуриться, ощущая нервное, злое возбуждение, собственную зависимость от куска металла, наделенного непомерной властью над человеческой плотью. Облизав пересохшие от волнения губы, Блуд поворачивается лицом к спине Дайто и придвигается плотнее, укладывая свободную ладонь на живот невольника, чтобы в любой момент попытаться удержать. Вновь мешкается, решив переместить ладонь на плечо, неловко скользит выше и давит на шею, заставляя склонить голову вперед, низко опустить подбородок. Замер и легонько надавил острым кончиком инструмента на «хвост» верхнего иероглифа, делая первый надрез и с нажимом обводя черный контур. Широко распахнув глаза, мальчик следит за медленным танцем хирургического ножа, аккуратно всаживая треть тонкого лезвия для глубокой линии надреза. От вида крови мутит. Слабость кружит голову и охватывает весь организм, Блуд онемел, похолодев от страха и того, едва угадываемого возбуждения, что толкает коснуться губами израненной спины невольника, перемазаться алым, слизывая выступившую кровь, медленно, самым кончиком языка провести вдоль пореза… Выдохнув, мальчик прикусывает губу, сосредотачиваясь на расплывающихся линиях, стараясь повторить ранее начертанный рисунок.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Сны персонажей » Крадущийся тигр, смятые хризантемы