Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Imperio


Imperio

Сообщений 21 страница 40 из 46

21

Время неспешно затягивалось, как досадный узел на любимом свитере. Марио, похоже, погрузившийся в свои мысли, сидел на месте недосягаемым совершенством. Такого хоть сейчас на обложку женского журнала с подписью «мой низкий рост с лихвой восполнит мой толстый кошелек». И в самом деле, судя по запаху, мягкости складок и идеальности стрелок на брюках, мужчина мог себе позволить если не все, то очень многое.
Игра в гляделки затягивалась. Фольконе рассматривал Гарма, а Гарм, не оставаясь в долгу, пристально рассматривал своего нанимателя. За проведенный на псарне месяц ариец почти привык к тому, как все обожествляют своего Хозяина, но сам с этим обожествлением не смирялся.
Может, такое бунтарское поведение было у него давно закрепившейся в организме привычкой, а может потому, что некогда его отчим был из тех же «золотых» кругов, но Гарм по старой привычке рассматривал «начальство» не иначе как равного.
И золотой блеск часов на руке итальянца, или крокодиловые штиблеты на его ногах  для бывшего Гидеона Абае, мечтой не были как и все доставляемые на псарню удобства, незримо подписанные рукой мафиози.
Увы, но сюда, в жаркую страну горбоносых итальяшек, Гарм приехал не за деньгами, а за свободой, свободой от прошлого, которую давно потерял.
Прервав созерцательный процесс, Марио поднялся. Все еще не очень понимая, что происходит, щенок неотрывно следил за каждым жестом мужчины, подумывая о том, что если извернется, то сможет протащить наручники под ногами и обрести хоть немного свободы.
Мафиози тем временем взял плетку и ласково макнул ее в аквариум…
На лице Рейнарда отобразилась крайняя степень сомнения напополам с улыбкой: Да ты шутишь?
Но Фольконе, по всей видимости, все чувство юмора потратил на разговор с сенсеем и теперь намеревался самолично привести в исполнение наказание.
Увидев замах, пес наклонился вперед, опуская голову, и нехорошо осклабился и в самом деле как предостерегающая обидчика собака.
До сего дня пороть Гидеона никто не осмеливался. Ни мать, ни дед, ни отчим. Даже в пансионате, попадаясь под руку учителей он получал разве что подзатыльник, а сейчас представилась возможность испытать всю гамму новых ощущений. Сполна, за прошлые то грехи.
Боль обожгла спину где-то чуть ниже последних ребер, частично задев завернутые назад руки. В первый миг она была острой и горячей, словно полоснули раскаленным лезвием, потом задубела как кожа на морозе, затрепетала, расползаясь по спине волнами и снова вернулась к мгновенно вздувшимся следам ноющим, долгим ощущением. Не умеющий стонать или кричать, Гарм только крепче сжал зубы, но воздух надул на мгновение щеки, обжег глотку и все равно вырвался на волю с сухим хрипом.
Дернув головой, словно не по спине получил плеткой, а по сознанию кувалдой, мужчина отвалился на бок, и тут же получил следующий, хлесткий удар. Тело машинально выгнулось назад, пытаясь сократить площадь поражения, а по рукам прошлась легкая судорога. Зверь зарычал, складываясь обратно, и поджимая колени к груди.
Гарм хотел подняться. Следующий удар застал его поперек спины, когда мужчина уже перекатился на согнутые колени и пытался найти точку опоры, чтобы встать.
В этот раз от удара повалившись вперед, ариец уперся головой в ближайший мат, и взглянул на Марио.
Не смотря на боль, туманом застилающую взгляд, в безумных серых глазах плескалось то чертово, непередаваемое, живое веселье, словно не унижали пса сейчас ударами, а кидали сладкие кости. И на лице, копируя веселого Роджера, оскалом застыла ухмылка- вызов: Не сломаешь!

22

Извивающийся под ударами плети на полу мужчина, казалось, только раззадоривал мафиози, и удары  посыпались чаще, исполосовывая кожу кровавым, вздувшимся рисунком. Бывают разные плети. Плети- убийцы, тяжелые, с плетенными в них полосками металла, они с хорошего удара в руке мастера могли перебить  хребет. Плети- "мясоеды". Оскаленные острыми крюками на концах, они  волчьими клыками впивались в мясо, выдирая клочья.  Бывают хитрые, подлые плети. Оставляя на коже лишь  вздутые рубцы  , они отбивают внутренне органы, и жертва может мучится несколько месяцев, прежде чем отдаст концы. А конец там неизбежен.  Плеть в руках Марио была "ласковой " плетью. Плеть -кровопийца. Много боли, много крови,  рваная кожа, но без фатальных ударов, если сам "палач" не захочет ударить по глазам, виску или яйцам. 
"Не сломаешь!". О, это взгляд был ох каким рискованным для непокорного "волкодава". Крылья хищного носа сицилийца чуть дрогнули, затрепетали, втягивая жаркий, насыщенный солоноватым привкусом крови, воздух. Размах, и хлопушка со свистом рванулась  к светло-серым озерам нахальных глаз, грозя превратить их в кровавые, слепые пещеры. Лишь в последний момент сицилиец,  взнуздав собственные  амбиции, резким рывком рукояти перенаправил хлопушку на плечи. Слишком хорош непокорный щенок был на матах, чтобы превратиться его в слепого щенка. 
Сильным ударом   ботинка  под ребра казначей повалил стоящего на коленях пса на спину и с размаху хлестанул по выделяющимся на выгнутой дугой груди, соскам. Коричневые круги  ареол мгновенно опухли и засочились кровью, смываемой потоком воды из перевернутого Гармом  при падении аквариума. Но ни звон битого стекла, ни  бессильно распластанные по полу водоросли, ни подпрыгивающие в утлой лужице пучеглазые рыбы не остановили экзекуцию. Едва Рейнард скрючился, пряча болезненные точки, как новый удар ногой опрокинул его на живот.
Придавив поясницу бойца между скованных рук коленом, мужчина сгреб влажные, торчащие иголками, как  у ежа, светлые волосы в кулак и ткнул  носом в резную раковину, выпавшую из разбитого  аквариума. Как щенка в наваленную на пол кучу в отсутствии хозяина. Тонкие перламутровые створки треснули под напором упрямого лба, и рассыпались прахом.
- Ра-а-акушки.
С жесткой усмешкой выплюнул сицилиец, поднимаясь с измочаленной плетью спины. Усмешка, глубоко внутри которой клокотало что-то еще, едва ощутимое,  мешающее, как попавшая в ботинок песчинка.
Больше не обращая внимания на Гарма, кинув  потемневшую от крови плеть на диван, Фольконе  маханул ладонью по колену брюк, но только размазал красные, въевшиеся в ткань подтеки.  Взял двумя пальцами пиджак за вешалку, не одевая, закинул за плечо, сгреб запонки в карман, поправил съехавший в сторону  галстук и вышел из углубления холла в коридор.
-Щенка на солнце.
Мимоходом приказал дежурившим охранникам и улыбнулся спешащему навстречу, не сводящему глаз  с кровавого пятна на колене светлых брюк, Ван Бергу
-Генрих, я  хочу искупаться. И не отказался бы перекусить. Прикажи накрыть у бассейна.
Пока хозяин с мастером, негромко переговариваясь, шли в парк, где находился открытый бассейн со всеми прелестями современных наворотов, от искусственной волны, до уютной "чащи"  водного массажа, охранника подхватили избитого борца и поволокли туда же, к бассейну.
Только если Марио и Ван Берга там ждали кресла  в тени тэна и зелени, накрытый стол с закусками , освежающими и горячительными напитками, то на долю Гарма выпал  один из фонарных  столбов на каменном солнцепеке, которые вечерами освещали бассейн, и  к которому стоя привязали проштрафившегося упрямца. Послеобеденное сицилийское солнце, солнце жадное. Оно быстро вытягивает из неразумных, не успевших  укрыться в тень людей,  все силы, воду и   все желания, кроме одного – пить.

Отредактировано Марио Фольконе (2010-03-01 01:23:32)

23

Как ни учили Гарма покорности: ни уговорами, ни тумаками, ни кулаками желаемого люди не добивались. Как назло всем, снова и снова, Гидеон нарывался на неприятности, и, кажется, вполне наслаждался своим образом жизни. Даже сейчас, катаясь по полу как уж на промасленной сковородке, мужчина испытывал то состояние эйфории, которое можно испытать от свободного падения в бездну.
Новая порция боли заставила раскрыть глаза так широко, словно пес надеялся разглядеть что-то в кромешной темноте. Зрачки почти пропали в серой радужке, превратившись в черные точки размером со спичечную головку, а зубы, от силы сжатых челюстей, аж заскрежетали как у жеребца по трензелям. Метнувшись в сторону раненым животным, Гарм врезался в деревянную тумбу, уже некогда покалеченную на одну ножку им же самим, и в этот раз прикончил хитроумный агрегат. Аквариум свалился рядом с головой с громким, истошным воплем бьющегося стекла. Осколки заплясали перед глазами разноцветным дождем, но тут же, смытые водой пропали из поля зрения, укатившись куда-то под голову.
Ошалевший, мало что пронимающий, Гарм повалился на бок, пытаясь сползти с впивающегося в кожу стекла, но не успел. Еще один удар в живот перевернул его как черепаху, кверху «панцирем» из скованных рук. Хруст вминаемого телом стекла стал четче, словно кто-то бродил по коридорам, пережившим «Эндрю».
Стекла оказалось мало, к нему, впившись в кожу у самой кромки волос, присоединилась узорная раковина. Несомненно, если бы Гарм мог достать со дна такую красавицу, Ван Берг снисходительнее бы отнесся к сегодняшнему визиту.
Перламутр треснул под тяжелым весом головы, разлетаясь как яичная скорлупа. Гарм зарычал, веем телом изгибаясь под мафиози, пытаясь его сбросить, и почти преуспел в этом, но мужчина сам поднялся на ноги и отступил.
Секундная пауза, на то чтобы перевести дыхание, как команда «Брейк», дала Гидону возможность перекатиться на спину, подальше от вездесущих осколков стекла, и наконец то прикрыть глаза. Кожа зудела тысячью мелких, как комариный укус, острых осколков. На груди, ровно как и на спине, кожа натянулась на повреждения, силясь соединить порванные края природной «рубахи» вновь, но пока в этом не преуспевала.
Одним утешением была вылившаяся вода из аквариума, она немного протрезвила сознание, заставив сконцентрировать взгляд на подходящих охранниках, но большим, увы, она не помогла. Повиснув на руках недавних любителей поиграть в салочки, Гарм проехал на улицу, спиной вперед, предчувствуя что-то нехорошее, и оказался прав.
Уставший махать плеткой, Марио решил бесплатно попользоваться услугами злого солнца. Поняв, что шутить с ним более никто не намерен, Рей начал вырываться, распихивая локтями и коленями (за неимением других возможностей) двух нехорошо ухмыляющихся братков.
Попытки вырваться из цепей длились еще несколько минут, пока, выбившись из сил, мужчина не прижался лбом к горячему столбу, ежась от жарких прикосновений светила.
За месяц на Сицилии светлая северная кожа слегка подрумянилась, но бывать на солнце ариец не любил, так что сегодняшний загар обещал отозваться не только солнечным ударом, но и красивыми алыми пятнами на подставленной под удар спине.
Постепенно, клокочущее в глотке хриплым рыком, бешенство успокаивалось, растекаясь по телу усталостью – бежать было некуда, отомстить возможности не представлялось, и все что оставалось – бороться с небесным прообразом Ра.

24

Одев   в раздевалке у бассейна  плавки, отдав  испачканные кровью брюки  прислуге, чтобы отнесли  в срочную чистку, казначей расположился  в кресле  под тэном, где в тени уже блаженствовал Ван Берг, потягивая через соломку апельсиновый фреш со льдом.  Разогретый солнцем воздух, проносясь над лазоревой прохладой  бассейна, становился мягче и, заползая в живую тень листвы и натянутого шелка, ласково касался обнаженного тела, отирал пот со лба, наполнял легкие ароматами ползучих цветов, обвивавших стойки навеса. Оазис, за пределами которого жарил полуденный ад южного острова.
Кинув взгляд на привязанного буквально в нескольких шагах на солнцепеке щенка, Фруголо налил в стакан простой холодной воды, кинул в нее несколько кубиков льда и залпом выпил. Даже смотреть на коптящегося борца было жарко. Куда как приятней было думать сейчас о предстоящем небольшом отпуске, запланированном несколько дней назад.
- Генрих, я в среду уеду дня на четыре в  Кампо Карло Маньо. Хочу покататься на горных лыжах. Возьму с собой отдохнуть Ромеро.
-О! Мы были там с женой четыре года назад. Прекрасный курорт. Скажите Ромеро, сеньор, он обрадуется.
-Лучше скажи сам , Генрих. Я сегодня ненадолго, на ночь не останусь.  Завтра с утра много дел, надо выспаться.
Мастер раздвинул губы в вежливой улыбке и отвел глаза, прекрасно понимая, что имел в виду казначей под словосочетанием "остаться на ночь".  Перехватив взгляд голландца, Фруголо от души хохотнул, сверкнув чертячьими глазами.
-Генрих, неужто никогда не хотел попробовать? В окружении таких-то жеребчиков? 
Подначил сицилиец, выпуская тонкую струю дыма в парящую в воздухе стрекозу, и краем глаза с  каким-то садистским удовлетворением отмечая, как бритая голова, потом шея и плечи светлокожего европейца пошли красными пятнами. Поерзав на стуле,  Ван Берг уткнулся в сок, но, поперхнувшись, закашлялся, покраснел еще сильнее и выдавил.
-Я женат, сеньор Фольконе. И у меня двое детей.
-Да, да, помню. Видел недавно твою Герду на дискотеке в клубе. Совсем уже взрослая девушка, невеста.
-Ей  всего шестнадцать!
-Надо же. А выглядит на все восемнадцать. Очень похожа на мать. Вы с Бертой так и не присмотрели себе дом поближе к морю?
- Дорого очень. За последний год цены снова выросли. Подумывали взять кредит в банке, плюс, немного накопить, но то одно, то второе. Герде через год надо поступать в  университет. Хочет стать врачом. Нужны будут деньги.
Деньги.. деньги.. деньги.. Куда ни плюнь, везде правят пахнущие типографской краской розовые бумажки.
Положив сигарету на край пепельницы, Марио повернулся, взял брошенный на соседнее кресло пиджак, достал чековую книжку и ручку. Чуть задумался, кинул взгляд на мастера, на щенка, снова на мастера и, размашисто водя пером по бумаге, выписал два чека.  Вместе они давали сумму, как раз, чтобы всерьез можно было задуматься о покупке элитной недвижимости. Неторопливо закрутив колпачок ручки, буквально кожей чувствуя, как замер, напрягся Ван Берг, пытаясь ненавязчиво рассмотреть количество вписанных в полосатую строку нулей, казначей кинул один чек  по гладкой поверхности стола.
-Это за Ромеро. За чемпиона. А это...
Повертев второй листок  в пальцах, Фольконе чиркнул зажигалкой, поднес огонь к уголку, давая пламени вцепиться в бумагу, мгновенно втянуть ее в жадную пасть и сожрать, изрыгнув на плиточный пол хрупкий пепел
... а это тебе не нужно. Это ты уже ракушками получил.
Лучезарная улыбка итальянца могла поспорить в яркости с только что погасшим огнем.
-Сволочь! Издеваешься, гад! 
Яростно закричали вслед удаляющейся в сторону бассейна смуглой спине болотистые глаза сенсея. И тут же померкли- сам дурак. Надо было сразу пресекать заигрывания Рейнарда. Ведь не первый день знаешь мафиози.
Между тем невысокая фигура мужчины,  описав плавную дугу в   воздухе, исчезла под водой, проплыла несколько метров и в пены брызг вновь  разорвала поверхность
-Генрих, ну что же ты? Вода превосходная.

Длинная стрелка часов заканчивала второй оборот по циферблату, когда к разморенному от жары  в кресле Ван Бергу подошел охранник, Извинившись перед хозяином,  что-то тихо проговорил голландцу.
-Сеньор Фольконе, Вы позволите? Дела.
-Ступай, Генрих. Дела, есть дела.
Оставшись за столом один, Марио налил немного коньяка, выпил, закусил куском холодной телятины, глянул на часы, потом на все так и томящегося на солнцепеке борца.
- Ммм.. как там тебя...
К своему стыду  сицилиец никак не мог никак вспомнить  имени стоящего неподалеку охранника, хотя давно взял себе за правило запоминать не только имена и фамилии людей, окружавших его, но и держать в памяти, "у кого что болит". Но имя этого человека как назло вылетело из головы.
-... развяжи  Рейнарда. .
Поняв, что обращаются  к  нему, охранник выполнил приказ и удалился в дом, откуда донеслись оживленные голоса.
-Гарм, подойди ко мне.
Горький шоколад глаз пристально смотрел на,  с трудом держащегося на ногах, щенка. Побои, голодное южное  солнце сделали свое дело, высосав из него силы, покрыв кожу засохшими, обожженными  рубцами. Потрескавшиеся, как земля в пустыне Габи, губы, покрылись в уголках белесым налетом, а из пор, вместо пота, сочилась сухая соль, покрывая красноту серыми пятнами разводов. И снова мысленный подсчет, как там, в зале- подойдет, не подойдет, дойдет, не дойдет.
Дошел и подошел.
-Ты пить хочешь?
Риторический вопрос, ответ на который очевиден. Только вот голос Марио прозвучал неожиданно. Словно не он два часа назад избил провинившегося борца, не по его приказу того приковали к фонарю, как к жертвеннику немилосердного  Ярилы. Словно не казначей буквально час назад с лучезарной улыбкой морально тер физиономией сенсея о влажные плиты настила перед бассейном. Голос мужчины звучал как-то очень спокойно и шел откуда-то из глубины, едва касаясь сознания собеседника умиротворением. Очередная жестокая игра садиста? Может быть- да, а может быть, и нет. Кто знает? Очевидным было только одно - отсутствие охраны и Ван Берга поблизости, отсутствие цепей на руках и ногах. 
Взяв кувшин с прохладной водой, сицилиец не тронул стоявшие на столе стаканы, не протянул его Гарму. Держа в одной руке прозрачный, чуть запотевший сосуд, в пригоршню второй налил насколько глотков с  кубиком скользнувшего через горлышко почти растаявшего на жаре, льда. Оперев руку с водой о влажное после бассейна, колено, мужчина так же не  громко предложил
-Пей.
Вот сейчас  мафиози откровенно не  знал, что кроется за побелевшими, словно выгоревшими на солнце глазами Гарма. Как поведет себя он – потеряв голову от ненависти к мучителю, ринется сокрушить его одним ударом? Гордо развернется, и пойдет в дом?  Опуститься на колени и выпьет желанную, жизненно необходимую влагу? Опустит на голову наглому сицилийскому кобелю початую бутылку коньяка? Попытается вырвать кувшин с водой? Что сделает?
Отчасти Марио рисковал. Но отчетливо понимал и то, что нельзя до бесконечности держать молодого пса за надежным барьером  охраны и Ван Берга.  Да, он и так сделает его псом этой псарни. Но он не будет принадлежать ему. Это будет дикий пес без хозяина. Контакт должен быть,  и сейчас  по большому счету, без разницы, с каким исходом. Марио был готов практически к любой реакции Рея.

25

Такого хорошего садиста как солнце следовало еще поискать. Немилосердные лучи, поначалу припекали с одного бока, пока Гарм,  подобно титану, подпирал собой горячий фонарный столб. Когда стоять лицом к солнцу стало совершенно невыносимо, мужчина повернулся спиной, едва не обнимая все тот же несчастный столб руками.
Словно в насмешку, злой ультрафиолет при любом положении усердно вылизывал свежие следы от побоев, пробираясь под кожу острым ощущением жгущей как иглы боли.
Подобно коту на цепи из одной замечательной русской сказки, Гарм попытался обойти столб, чтобы спрятаться хоть в узкую полоску тени, но, увы, там где солнце не испепеляло все живое, торчали недельной щетиной острые, почти голые ветки кустов. Растениям, как и Рейнарду, чертовски не хватало воды, но если у местной флоры выбор был невелик, то пес вполне мог избавиться от всех неприятностей разом. Чего стоит стакан воды, тенек, мягкий шезлонг? Да всего лишь какой-то там гордости, о которой, падая на маты, все чаще приходится забывать. По сути раз плюнуть, всего лишь, подобно Ромеро, встать на колени, вылизать хозяину руки, истово виляя воображаемым хвостом, и все грехи простят разом.
Увы, если б так просто можно было переступить через себя и скинуть прошедшие годы так же легко как данное при рождении имя, Рей, наверное бы прямо сейчас благоразумно сел на корточки, выжидающе смотря на Марио.
Но гордость не позволила даже сесть на горячее подножье столба.
Прислонившись боком к столбу, ариец нашел единственное положение, при котором новые, медленно затягивающееся «следы жизни» не тревожили его, и застыл, подобно каменному изваянию, тренируя ту самую выдержку, которой пытался его научить Ван Берг.
Как ни странно, в восточной мудрости даже польза оказалась. Конечно, с непривычки. Организм не притормозил свою жизнедеятельность и капля за каплей с потом выходила сила, но, по крайней мере, пытка из невыносимой, переросла в степень терпимой, так что когда цепи с гулким звоном ударились о ножку столба, Гарм не только не упал, но и смог найти в себе силы двинуться вперед.
Впрочем, даже теперь Марио оправдывал роль хозяина псарни, предлагая пить из его рук подобно домашнему животному.
Рейнард с трудом разлепил сухие, потрескавшиеся губы, и оскалил зубы. Кажется щенку демонстрация характера показалась незначительной, так что он, едва поморщившись, сел на шезлонг рядом с нанимателем и все так же продолжил смотреть в ореховые глаза, словно провоцируя на новый прилив бешенства.
Как ни странно, именно сейчас, сидя рядом с ленивым и меланхоличным мафиози, арией понял, что ему пришелся по вкусу хищный профиль Марио, словно искаженная злостью гримаса была для Меркадо лучшим из вызовов.

26

Практически к любой реакции... Практически к любой.  Но  такой вариант действий  Рейнарда стал неожиданностью.
-Век живи, век учись.
Мысленно усмехнулся мафиози, обращаясь к самому себе. Нового приступа бешенства не было. Просто глаза цвета горького, растопленного, подвижного  шоколада шаг за шагом проследили за движениями борца, и с каждым шагом поверхность коричневой радужки словно застывала, покрываясь сначало ломкой, потом все более толстой коркой льда. Воду из руки, выплеснутую  на камни, мгновенно выпило жадное солнце, а между сицилийцем и псом незримо вставала непроницаемая стена. Был ли раздражен сейчас  Фольконе? Нет. Раздосадован? Скорее нет, чем да. Он словно незримо вновь оказался в том баре, где присмотрел пополнение псарни и задал себе вопрос, ответ на который, казалось бы до этого момента  он знал- а ты не ошибся с покупкой, Марио? Приглядев волкодава,  не купил ли он случайно щенка из помета суки, сорвавшейся с цепи и тайком трахнувшейся с волком? Бывает и такое. И тогда это почти безнадежно.
Вопрос повис в воздухе, но так и не встретился с ответом, развеянный появлением Ван Берга, несшего  вычищенные брюки и ноутбук.
-Сеньор Фоль....
Не дойдя до тэна, мастер замедлил шаг, оценивая расстановку на "мине -сцене". По-видимому, для него открывшаяся картина стала тоже весьма неожиданной. Внимательный взгляд на щенка, усевшегося в шезлонг, и окрик, пинок казалось бы уже зазвенели в воздухе, но наткнулись на ледяной взгляд казначея и рассыпались несостоявшимися осколками.
-Что там у тебя, Генрих? 
Улыбнувшись, как ни в чем не бывало,  поинтересовался сицилиец, глядя ноутбук, явно не случайно захваченный голландцем.
- Мне подпольно достали записи тренировок Чавероса.
А вот это было интересно. Педро Чаверос - тот самый молодой бразилец, едва не уложивший Хольгера. Узнать заранее, каким приемам его обучают, процентов двадцать плюс к победе.
Экран ноутбука засветился заставкой загрузки программ, и на полтора часа мужчины, казалось, забыли обо всем, просматривая записи то покадрово, то отрывками, обмениваясь мнениями, восклицаниями, досадливыми возгласами.
-Да уж... О,Келли нашел бриллиант в дерьме. Сука. Что делать будем, Генрих? Кого восставить против него?. Большой турнир через пять месяцев.
- Я думал...
Впервые за полтора часа взгляд сенсея упал на Рейнарда.
Казначей резко поднялся из-за стола
-Нет. Готовь Эрика. Время еще есть. Может успеешь натаскать  его .
-Натаскать -то я натаскаю... Но  пятнадцать килограмм ударной силы откуда я возьму?
-Я сказал - нет!
Впервые за этот день Фольконе повысил голос, и взяв вещи, пошел переодеваться. 
Выйдя из раздевалки в отглаженном, как всегда, с иголочки, костюме, мужчина сгреб со стола чековую книжку, убрал во внутренний карман пиджака, и стал прощаться с тренером.
- Не забудь предупредить Ромеро о поездке. Я заеду за ним вечером в среду. Самолет в девять двадцать. Гарма в карцер. Пускать только врачей. Прогулка по полтора часа день во внутреннем дворе в одиночку. Никаких тренировок, никакого зала, даже когда шкура заживет.  До встречи, Генрих.
Это была настоящая тюрьма. С отличным питанием, мед. обслуживаем, и .... бесконечными двадцатью четырьмя часами в сутки полного одиночества, чтобы было время поразмыслить о смысле жизни.
Не кинув взгляда на щенка, мафиози  пошел к припаркованной у центрального входа в клуб, машине.

27

Для каждого человека есть свой ад, здесь, на земле, еще при жизни. Но для того, чтобы понять, что такое твой персональный ад, следует с ним столкнуться лицом к лицу.
Когда раздосадованный Марио уходил, так и не приручив кусачую собаку, Гарм еще ухмылялся, держа хвост пистолетом. Сегодня он победил, даже без особых усилий, и эту победу хотелось праздновать. Еще бы, из всей свары только он один не лизал пятки господину Фольконе, мало того, имел наглость проявлять неуважение.
Но очень скоро стало ясно, почему остальные так резво гнули хребты и склоняли головы, и дело было вовсе не в шарме маленького, шустрого дьяволенка, а в его великолепном умении находить слабые места.
Увы, но у Гарма была своя «ахиллесова пята», не слишком обычная, но от этого не менее чувствительная. Каждый прожитый день, как вызов тому, что оставило мужчину в живых, тогда, тринадцать лет назад.
Растянутое на годы самоубийство, в которое были вовлечены все находящиеся рядом. Кто-то как немые свидетели, например родственники, уставшие проверять временные изоляторы и больницы. Кто-то проходил «по делу» как соучастники: гонщики, желавшие посоревноваться в скорости на ночных улицах, противники, не сумевшие совладать с собственным характером и полезшие в драку, и даже легкомысленные девицы, соглашавшиеся на экстремальный секс в труднодоступных местах.
В любом случае, страдавших от тяги Гарма к постоянному соревнованию со смертью, было достаточно. Не страдал только он сам. Во всяком случае,  морально не страдал, а вот раны, получаемые в процессе, были для арийцы ни чем иным как боевыми наградами.
Еще бы! Пока что Гидеон выигрывал каждодневный бой с минимальными потерями. Выигрывал, потому что в тот день, когда он проиграет, встречать его приедет не смирившаяся с положением мать, а безучастный коронер.
И вот эта безумная гонка вдруг налетела на бетонные стены карцера.
Удивление, даже легкий испуг, и все еще непонимание происходящего. Первые несколько дней, Рей ожидал, что его мучители насладятся моментом и отпустят, но с каждым новым закатом, ощущение безысходности росло на глазах. На вторую неделю заключения в жарком аду мужчина был уверен, что его морально парализовали. Калека с работающими руками и ногами, неспособный сделать и десятка шагов. Он метался в комнате как загнанный зверь, несколько раз пытался вышибить плечом железную дверь, и остановился, только когда раздосадованная охрана ворвалась всем скопом и привязала его к кровати.
Чертовы четыре стены давили на голову, даже во сне, за закрытыми глазами, натягивая на шее струну гарроты.
К третьей неделе в комнате не осталось мебели, поскольку первый «набор» в приступе неконтролируемого бешенства Гидеон разодрал в клочья, зато, выпустив последний пар, мужчина затих.
Как ни странно, это оцепенение не походило на затишье перед бурей. Охрана заходила, приносила еду, уходила, убирая миски без вилок и ножей, несколько раз в комнате появлялся сенсей, с интересом наблюдая за переменами, а Гарм просто сидел в единственном углу, из которого можно было рассматривать небо за узким окошком, и наблюдал за течением облаков и сменой суток.
Временами казалось, что пес даже переставал дышать, полностью погрузившись в свои мысли, но нет, иногда он перемещался от заглядывающего в окошко солнца, дремал, лежа в углу, или добирался до миски с едой.
Пожалуй, это можно было считать небольшой победой Марио. Прежний буйный нрав, от бездействия не разгладился, но словно оказался посажен на прочную железную цепь. А с цепной собаки и спрос меньше, ведь она не согрешит, пока ее не отпустят на волю, не позволят сбежать.

28

Четыре дня отдыха в Кампо Карло Маньо пролетели, как один день. Искрящиеся на солнце склоны гор, снежные трассы, опьяненный иллюзией свободы, любовник, щедро платящий безудержной страстью ночами за роскошь элитного увеселения. Молодые девушки, светящиеся юностью, неопытностью и чистой красотой едва распустившихся подснежников. Опытные, цветущие  женщины, благоухающие насыщенным, пьянящим ароматом вошедшей в полную силу созревшей красоты. Горный воздух, секс, стремительная скорость спусков с вершин, и снова секс. Жаркий, порочный, откровенно развратный, вдвоем, втроем, вчетвером. Когда с каждой каплей пота выходит накопленная усталость от бесконечного груза ответственности, каждодневного балансирования на грани закона, давно ставшее бытовым образом жизни.   
Но все хорошее, рано или поздно заканчивается.
Вернувшись в Палермо, Фольконе пропал почти на две недели, с головой уйдя в работу, имевшую тенденции расти снежным комом, стоило дать себе небольшую поблажку. Тем временем жизнь в клубе шла своим чередом- тренировки борцов, редкие  бои "местного масштаба", которые не слишком интересовали мафиози, но которые приносили определенные дивиденды, и по мнению Ван Берга помогали держать псов "в тонусе".
Лишь спустя две недели Марио глубокой ночью, уставший, как черт, появился на псарне. Разбудив Ромеро, быстро, по-звериному жадно, трахнул его,  а через четыре  часа уже беспробудным сном спал в кресле самолета, летевшего в Гамбург.
Второй визит снова пришелся на ночь, но на этот раз без сна остался голландец. Сицилиец  приехал не один, привезя с собой старинного приятеля Джона Кэплера, делавшего бизнес на перекупке контрактов успешных борцов. За бутылкой виски, приятным разговором и хмурым взглядом мастера был продан двадцати семи летний "легковес"  Джулиан Беркони, достигший, по мнению Фруголо, своего потолка, но так и не выбившийся в "Короли арены", хотя неплохо зарекомендовавший себя на последних боях.
Попрощавшись с торопящимся забрать «покупку» Кэплером, Марио словно в первый раз за последнее время вспомнил о запертом в карцере псе.
-Генрих, как там Гарм?
-Хмм.. Сложно сказать, сеньор Фольконе. Кажется, сломался. Сначала, похоже, не понял, насколько все серьезно. Думал, шутки с ним шутят. Потом, как с цепи сорвался- всю мебель переломал, на стены кидался. А сейчас  затих, замкнулся, не реагирует ни на что.
-Где он? Я хочу на него посмотреть.
-Спит.
-Ну что же.  Тем лучше. Пошли.
Мужчина поднялся из кресла, оставив так и не допитую бутылку виски, и пошел к карцеру, где почти уже месяц томился сильный, гордый, но глупый пес, не желающий склонить голову.

Рейнард спал на полу в углу камеры, по- звериному плотно  свернувшись в клубок,  чтобы не делиться теплом с остывшим за ночь  цементом, старающимся вытянуть крохи жизни из всего, что к нему прикасается. Заросшее щетиной лицо в лунном свете  чуть подрагивало складкой  угла  сжатых губ, словно даже во сне угрожающе  скалило зубы на сузившийся до стен тесной камеры, мир.  Сквозь узкую щель «глазка»  металлической двери у противоположной стены  на полу виднелась грязная, неубранная миска с остатками еды и перевернутая  пустая кружка. Мафиози вскинул бровь, вопросительно смотря на Ван Берга.
-Простите, сеньор Фольконе. Завтра утром уберут и вымоют полы в камере.
-Генрих, даже если мне придется пристрелить  его, как неподдающегося дрессуре, я  не хочу, чтобы он  сдох от дизентерии.  Ответишь за него мне ты. Кстати… по-моему, ты зря решил, что он сломался. Хотел бы я в это верить, но…
С сомнением  покачав головой, закрыв заглушку на линейке «глазка», мафиози достал телефон, задумчиво набрал номер
- Фернандо. Да… доброй ночи. У меня к тебе дело. Примерно  два месяца назад я отдыхал в клубе « Империо» в Париже. Там один бузитер, некто по имени Гидеон Абае затеял драку. Он был в клубе с какой-то девицей. Привези мне эту цыпочку. Откуда я знаю, как ее зовут? Я плачу тебе не за то, чтобы ты задавал мне подобные вопросы.

Еще неделю спустя.

Это утро  началось для Гидеона как обычно серо и безлико, как череда бесконечных предыдущих. О ночном визите  хозяина пес не знал. Да и ничего  не изменилось для него с того времени. Разве что убирать в камере стали два раза в день,  утыкая на время уборки Гарма физиономией в стену. А вот день преподнес сюрприз.
Дверь лязгнула, и вместо обычной кинутой  миски с едой, в комнату вошел охранник.
-Рейнард, на выход.  Тебя хочет видеть хозяин.

Марио сидел в кресле, в кабинете Ван Берга, рассеяно смотря на тренировку потенциального протеже в тяжелом весе  через панорамную стену с зеркальным стеклом, через которую открывался прекрасный вид сверху на зал. Сам сенсей стоял рядом, монотонно описывая слабые и сильные стороны Эрика, стараясь обратить на них внимание мафиози. Однако,  мысли последнего витали где-то далеко от пропитанного потом татами. Сицилиец кивал, потягивал кофе, мял в руке кожаный широкий  собачий ошейник с  шипами вовнутрь  и слушал в пол уха объяснения мастера. Тяжеловес был хорошо, но… вчера пришла новая запись с тренировками бразильца, весьма огорчившая казначея.
Когда дверь открылась и охранник, толчком в спину, «завел» Меркадо в кабинет, Ван Берг умолк. В комнате повисла тишина, нарушаемая  лишь звуками падения тел на маты, отрывистыми фразами, просачивающимися из зала через скрытые динамики.
-Здравствуй, Гарм.
Горько шоколадный взгляд мафиози мазанул по заросшей щетиной щеке,  прополз по уставшему от безделья телу.   
-Надеюсь, ты хорошо отдохнул? Было время подумать? Подойди ко мне. 

29

Почти месяц Рей рассматривал мир сквозь узкое «окно-бойницу», полностью погрузившись в свои мысли. Он старался не думать о том, как выберется из четырех стен, но где-то глубоко в душе мечтал растянуться на мелкой гальке пляжа, окунуться в море, добраться до прилавка хоть с рыбой, хоть с мясом, но полного крупных кубиков морозного льда.
Но мечты теплились где-то на дне, погребенные под тоннами размышлений. И не удивительно, Гарму предоставили возможность наконец остановиться и спокойно подумать не только о своем поведении, но и о своей жизни вообще.
Наверное, матери и отчиму не следовало отмазывать отпрыска от тюремной камеры. Даже пол года за настоящей решеткой могли изменить «мальчика» к лучшему еще в подростковом возрасте, но нежные родственные чувства сгубили характер, и теперь ломать его было куда труднее. Единственным преимуществом стала добрая воля. Сам Гарм, запертый, лишенный возможности привлекать к себе внимание, покинутый не только друзьями, но и врагами, переваривал себя изнутри, разбирая по полочкам. И старался он отнюдь не для Марио или Ван Берга, а только ради себя самого.
Когда дверь открылась в неурочное время, мужчина отреагировал на это тем же размеренным сидением в одном углу, но глаза внимательно и четко рассмотрели охранника. Конечно, за месяц человек кардинально измениться не мог, но теперь каждое свое действие Гарм мысленно обдумывал, пытаясь хоть чуточку дальше заглянуть за первый шаг. Не шахматная игра, но что-то близкое.
Шанс вырваться был. Почти побег из тюрьмы, но что бы это дало? Первый охранник в дверях, а в коридоре видны ботинки еще одного, притаившегося за углом. Даже если первый не будет готов к броску, то уж второй то точно либо ударит, либо заорет. И если и второй окажется не слишком верным начальству, то дальше что? Морем с частного пляжа, до ближайшей дороги и босиком по асфальту? Потерев пальцами короткую, неравномерно отросшую на подбородке и скулах шерсть, мужчина мысленно улыбнулся. Сам бы он подумал, прежде чем подвозить громилу с лицом Робинзона и взглядом голодной дикой собаки.
Разумная мысль воплотилась в действие, Гарм поднялся и, не сопротивляясь, покорно пошел следом за охраной. Он был прав, конвой удвоился, когда сзади гулко лязгнула железная дверь, так что вряд ли бы его отпустили, по крайней мере живым. Марио тщательно заботился о собственных вложениях.
Что ж, встреча оказалась не скорой, но вполне предсказуемой. Итальянец надеялся получить свои «извинения» за прошлый раз, и сейчас он наверняка думал о том, как близок к цели. Гарм молча стоял, рассматривая хозяина несколько иначе: без прежнего злого вызова, но и без отсутствия щенячьей покорности во взгляде.
Только когда Марио поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза, Рей отвернулся, так до конца и не разобравшись в мотивах этого действия.
-Надеюсь, ты хорошо отдохнул? Было время подумать? Подойди ко мне. 
Губы пса дрогнули, на мгновение поджались, но он подошел и встал перед нанимателем, спокойный как монолит.

30

Все повторялось заново. Как  бесконечная череда лошадок на ярмарочной, детской карусели - синяя, зеленая, красная, фиолетовая, белая, желтая, розовая и снова синяя. Несколько минут Фольконе не сводил взгляда с подошедшей близко массивной фигуры, загородившей свет. "Подойди ко мне"   - едва ли не единственная команда, которую не отказывался выполнять Гарм.  Изменился ли он за месяц? Вот вопрос, который не давал покоя сицилийцу. Мгновение пойманного в силки взгляда серых глаз, и вот его  уже нет. Спрятался, затаился  припавшим к земле хищником, который толи прыгнет, толи перевернется на спину, подставляя оголенное пузо. Хотелось второго. Но... увы, увы.  Рейнард был не первым, кого ломал, приручал  сицилиец. Хотя, пожалуй, самым сложным. Прежде чем исчезнуть, серый взгляд невольно  дал ответ на интересующий вопрос - нет, не прошел бесследно для арийца месяц карцера. Тот изменился. Только вот куда? Как? В какую сторону? Опыт подсказывал- шансы на "подставленное на милость хозяина  пузо"  мизерны. 
Мужчина поднялся из кресла, обошел застывшего монолитом пса, и подошел к стеклу, за которым продолжалась тренировка.  И снова пауза, во время которой мафиози стоял заложив руки за спину, одна из который сжимала, поглаживала кожу ошейник, перебирая пальцами мталлические выпуклости шипов. . Задумчиво смотрел на  настеленные на пол маты, где тяжеловес раз за разом технично укладывал  на спину нападавших с разных сторон спарринг -партнеров. Хорош. Выдрессирован во всех смыслах. Но...
-Черт.  Не то. Все не то. Техничен, силен, динамичен, но нет огня. Нет той искры Божьей- импровизации.
Сицилиец резко развернулся, вперившись почерневшим взглядом в Меркадо.
-Гарм, ты хочешь сейчас в зал? Вон туда, где мышцы воют от боли, где легкие рвутся от нехватки воздуха, где голову сносит от адреналина.  Тебе не надоело целыми днями жрать и спать?  Ты борец от Бога. На. Возьми. Дай мне одеть его на тебя. И я выпущу тебя в зал.
Марио протянул руку, держа на раскрытой ладони широкой ошейник, источающий запах новой, выделанной кожи.

Отредактировано Марио Фольконе (2010-03-08 22:21:04)

31

Гарм следил взглядом за передвижениями Фольконе, прикидывая в уме, какой еще вариант наказания для него может быть столь же мучителен, как бездействие.
По сути, иных вариантов он сам не видел. Боль и пытки? Смешно это говорить человеку, пережившему такое количество драк.  Испытание голодом или жаждой? Скорее не применимо потому как невыгодно – уморит бойца и тогда придется сказать прощай капиталовложениям.
Пока в голове откладывались «на потом» мысли о вреде семейству, которое для Рея состояло только из матери, Марио вновь заговорил.
Гарму показалось, что с первого раза он ослышался. Светлые брови на лице, чуть потемневшем от общения с солнцем, поначалу дрогнули, а потом поползли вверх, отображая крайнюю степень удивления. Нет, ариец не ошибся и не ослышался, его в прямом смысле собирались посадить на цепь, да вдобавок, как брехучую собаку на «строгий» ошейник.
Повинуясь какой-то неопознанной мысленной команде, мужчина сделал шаг назад. Жест чертовски походил на попытку зверя закрыть тылы и уже оттуда рычать.
Да, пожалуй дело было не только в возможном уязвлении гордость, это мужчина, судя по прошедшему месяцу, мог пережить, хоть и с некоторыми затруднениями. Но вот позволить кому-то прикасаться к шее, и без того изуродованной шрамами, некогда положившими конец доверию двуногим – этого пес допустить не мог.
Взгляд, до того момента равнодушный, словно дремлющий, «очнулся» и красноречиво рассказал о том, куда в данную минуту ариец готов послать Марио и всю его компанию вместе взятую.
Это действительно выходило за рамки, и никак не походило на взаимоотношения работодателя и работника. Ладно бы остальные. Возможно, бойцам с псарни просто не хватало «шика и блеска» в жизни, и за лишние центы они готовы были не только изображать из себя мебель, но и пятки итальянцу лизать, но Гарм не нуждался в таких мелочах…
И тут взгляд уперся в стекло.
За ним, как аквариумные рыбки, ныряли, дурачились, дрались бойцы. Ни каких лишних правил, ни каких спортивных уловок и политических игр, ни каких дисквалификаций за бурный норов. Персональный лакомый кусочек на блюдце с голубой каемочкой. Бери – не хочу.
И мужчина замер, не решаясь гордо заявлять что в гробу он видел и Мари, о его ошейники, и эти чертовы карцеры вместе взятые.
Разленившееся за месяц тело само, как при ломке наркомана, покрылось мурашками в предвкушении дозы, мышцы напряглись, разом собираясь. Да он готов был хоть с лестницы кубарем, лишь бы вниз, туда, где был его мир, его чертов персональный аквариум, в котором не водились милостивые полицейские, материнский уставший, но все прощающий взгляд и бесконечные попытки соблазнить хоть кого-нибудь в клубе на драку.
Переборов себя, Гарм взглянул на ошейник. Потом снова на зал.
Перспектива была отвратительной, но плата за нее была столь пленительно приятна, что можно было не только подставить шею под шипы, но и душу заложить.
Взгляд пса стал злым и затравленным. Он хотел сказать «нет», но не мог справиться с собственной слабостью. Даже страх открыть кому-то незащищенную шею отступал перед удовольствием на задний план, и за это Гарм ненавидел еще больше. Ненавидел себя самого.
Первый шаг к Марио дался тяжело. Кто-то сидящий на правом плече все уверял, что предложенная «дурь» далеко не высшего качества, и все обман. Но Гидеон был упорен как в своих отказах, так и в достижении целей.
Поравнявшись с итальяшкой, Рей несколько секунд смотрел прямо в черные провалы глаз. Он не произносил не слова, но казалось, что голос его был слышен «я подчиняюсь, но не сдаюсь».
Закрыв глаза, боец наклонился вперед. Колени враз заболели, и не от нетренерованности, а от сгибаемой, скручиваемой гордости.

32

ИИскушение. Вот движущая сила, управляющая скрытыми страстями людей, заставляющая их совершать поступки, при одном упоминании которых одни  раньше  гордо вскидывали  голову, отворачивались, уходили, другие наоборот, лезли бить морду, полыхая праведным гневом. Искушение. Оно для каждого свое. Для одного  это деньги, власть, для другого сексуальная жажда, для третьего скрытая страсть к азарту, для четвертого - возможность вырваться за рамки дозволенного. И так до бесконечности. Вариаций множество. Сколько людей, столько и тонких нюансов искушения.  Нет, это изобрел не мафиози.  Задолго до рождения сицилийца одна  хвостатая, рогатая сволочь, обернувшись змием, протянула яблоко в Райском саду. И дщерь человеческая, поддавшись искушению, взяла его, надкусила, а потом  передала этот грех  отпрыскам  своим. Но тварь на этом не угомонилась, обучив других  пороку соблазнять. Только найди надлом, брешь, потаенную жажду человека, и он твой с потрохами. Это Марио понял еще в детстве,  интуитивно ища, что противопоставить физически более сильным,  успешным сверстникам мальчишкам. И был поражен, когда перед «метром с кепкой» начинали  гнуть спины  заядлые забияки, державшие в страхе   маленький мирок пары улиц трущоб. С возрастом смешные  «победы» детства принесли большие дивиденды уже в других играх. В игре под названием « выживи в Семье». Помогал полученный в юности навык и при «воспитании псов».
Ван Берг. Только ли за деньги (кстати, весьма не малые) работал на Фольконе и терпел его выходки,  голландец? Нет. Сто раз – нет. Душу сенсея терзал дьявол, нашептывающий, что невозможно достичь вершин боевого искусства, соблюдая правила  и запреты официальных боев. Мастер чувствовал себя кастрированным, вновь и вновь натыкаясь на звон  гонга, на возмущенные окрики судей, требовавших прервать бой « не по правилам». Тогда и появился в его жизни казначей, сказавший – «Правил не существует, Генрих. Есть только арена, есть ты, и есть противник. Все остальное от лукавого». И отдал в его управление подпольный бойцовский клуб, одним махом купив душу сенсея с потрохами.  А потом получал удовольствие, видя, как подобно разящими мечу двигается по татами мастер, обучая псов биться без ограничений, отстаивать свое право на жизнь всеми возможными способами.   
Ромеро. О, кубинец любил и роскошь, и упоительные минуты славы на арене. Но настоящей, скрытой тайной страстью «дитя  Острова Свободы» была лютая ненависть к гринго, внушенная коммунистической пропагандой,  вскормленная пропастью между едва сводящими концы с концами кубинцами и сытыми, лоснящимися от довольства и благополучия  континентальными «соседями». Усыпанные бриллиантами, как  елки новогодними игрушками, американки платили бешеные деньги за полчаса греха с победителем. А потом шли в семейные постели к сытым, правильным  мужьям, оскверняли их унылым сексом,  потаенными мечтами  о  сильном теле, пронзительном  запахе  мужского пота «камрадоса». Марио нравилось  наблюдать за Ромеро в моменты соития с «добропорядочными женами» пожирателей  гамбургеров. Нравилось видеть его глаза, полные скрытой ненависти, извращенной мести, похоти,  отвращения и огня.  Парень готов был лизать руки сицилийца, давшему выход терзавшей его душу горечи.
Подобные, либо похожие,  истории были и с остальными обитателями псарни. Лишь Хольгер был небольшим исключением. Марио так и не понял, в какой момент  и почему швед  опустился перед ним на  колени. Но, принял  как должное, задумываясь об в этом лишь в редкие моменты философски – лиричного настроения.   

В тот вечер, в клубе «Империо» в область внимания мафиози Гидеон попал, казалось бы, случайно. А случайно ли? Потом, вспоминая шумную сутолоку зала, Марио понял, что именно привлекло его в никому не известном драчуне. Даже не мастерство боя. Мастерства,  как раз, по сравнению с тем, что видел казначей на аренах,  как такового, еще не было. Обычная пьяная драка. Но взгляд  бузитера, его шальная улыбка, его неприкрытая жажда боя, притянули сицилийца, как магнит железо. И с самого начала, с момента появления в обезьяннике, Фольконе исподволь «прощупывал» Гарма, расписывая  упоение  победами на арене, показывая в самолете  записи лучших боев,  давая самому познать боль  и  восторг тела  в схватке без правил с сильными противниками. А потом, сознательно, одним махом, лишил упрямого пса  «сладкой мозговой косточки», маринуя в карцере, как селедку в бочке.  И… косточки, выдернутой из пасти, тому захотелось.

Привычно стоя выпрямившись, словно приказная статья,  Фольконе, не отрывая взгляда, смотрел на приближающегося Гарма. И словно сам, своей  кожей, нервами, телом  чувствовал, как тяжело тому даются шаги. Как рвут его сейчас два прямо противоположные желания – послать, куда подальше сицилийца, и впиться клыками в манящую сахарную косточку  в виде бойцовского зала за стеклянной перегородкой. 
Пронзительный взгляд серых, светлых глаз, словно кричащий, ставящий защитные барьеры, отчаянно цепляющийся за пошатнувшийся призрак свободы.
Осталось только накинуть строгий  ошейник на мощную шею пса. И Марио уже занес руку с полосой клепанной металлом кожи, как взгляд остановился на рваных, белесых шрамах, исполосовавших кадык и основание шеи. Их сицилиец уже видел. Но сейчас, вблизи, они выглядели особенно устрашающе. Белые и неровные, с острыми зазубринами по краям, они выступали призраками, отпечатками какой-то трагедии прошлого. «Работали» там явно не профессионалы.
Черные провалы глаз казначея уперлись в сомкнутые веки со светлыми ресницами, за которыми спрятались серые, мутноватые льдинки.
-Кто же тебя так, Гарм?
Смуглая ладонь легла на вздувшуюся от напряжения шею, холеные пальцы уперлись в кочки выступающих из под мышц позвонков, а большой медленно провел по грубому рубцу, сначала просто ощупывая его. В кожу ладони,  перегоняя кровь,  забилась синяя вена. Под плоскостью большого пальца взлетел вверх, и с размаху ухнул вниз комок кадыка. И снова палец заскользил по шраму, исследуя очертания некогда стягивающей шею удавки.
-Давно это у тебя?

Отредактировано Марио Фольконе (2010-03-09 19:55:33)

33

Организм, в отличие от разума, имел собственное мнение на счет любых прикосновений. Стоило Марио только протянуть вверх руку, как ощущение жара мгновенно отдалось напрягшейся спиной и руками. Гарм ждал что его ударят, ждал боли и, как ни странно, даже жаждал ее. Привычная, острая как натертый чили кусок баранины, она давала понять что еще жив. Шутку: «ты умер, если тебе за тридцать, а с утра ты встал без боли» - Гарм воспринимал без капли юмора. Если нет боли, значит тело занемело, выпало из этого мира, а душа уже несется если не в Рай, то по крайней мере в Ад.
Ладонь итальянца легла на шею, мягко на нее надавливая. Мафиози явно любил смотреть на коленопреклоненные фигуры, и усердствовать, вытягиваясь вверх, чтобы закрепить ошейник, тоже не желал. Губы пса дрогнули, но он наклонил голову ниже, выжидая тот момент, когда холодный металл ошейника коснется коже.
Тело готовилось, как к уколу иглы. И вроде уже знаешь, что впившийся тонкий стержень даже не пощекочет кожу, но ждешь, подсознательно весь собираясь.
Прохлады не последовало, и мало того, пальцы Фольконе сильнее надавили на кожу, там, где чужих прикосновений Гарм желал меньше всего.
Взгляд уперся в лицо хозяина, изучая его напряженно и внимательно. Где-то крылся подвох, и не только в произнесенных словах, но и просто в самом жесте. Марио не должен был гладить кожу и тем более проявлять участие в такой момент.
Рей словно молча спрашивал, для чего эти расспросы? Бою они ничуть не мешали, это он уже не раз доказывал в зале. Вежливость и любезность Марио, любящему насилие и власть, как-то не подходили, так что добрых намерений тут и не водилось. Тогда зачем?
Взгляд опустился на железные клепки, гладкие с наружной стороны, и ощетинившиеся
дикобразом с внутренней. Даже на вид они были холодные и недружелюбные.
Мужчина нахмурился. Он не понимал смысла произносимых слов и как хорошо и долго битая людьми собака, не ждал что его наниматель вдруг расцветет дружескими чувствами.
Злость полыхнула в глазах и угасла, когда разлепив губы, Рей довольно сухо произнес:
- С одиннадцати.- Произнес и снова закрыл глаза, мысленно спрашивая себя, на кой черт он взялся отвечать, да еще так конкретно, ведь вполне можно было буркнуть что-то из серии «с детства», «давно», «всегда были».
Нужно было злиться, эта реакция была естественной и привычной. Только перед женщинами Гарм выделывался, всегда делая загадочное лицо, когда речь заходила о его «наградах под кадыком». Но ведь Марио был не женщина.
Снова глаза открылись, в этот раз демонстрируя несколько удивленный взгляд.
Собственно, сицилиец никак не походил на женщину, это было фактом неоспоримым, но отчего-то Рейнард упорно не воспринимал собеседника иначе, чем железный механизм по производству и пересчету денег. Следовало заподозрить в себе скрытое оскорбительное отношение к росту, но нет, и этот факт пса смущал мало.
Пересматривание собственного отношения к человеку, всего лишь из-за одной фразы и жеста было по меньшей мере странным, но рациональное зерно в этом имелось.

34

В клане редко пользовались удушением, как способом убрать лишнего человека, заставить замолчать навсегда. Куда проще  великий уравнитель с глушителем. Или, на худой конец, нож. Или показательное аутодафе- в таз с цементом, и в море на корм рыбам. Но удавка? Ей мало кто умел пользоваться. Сила нужна большая, велик риск, что жертва успеет закричать. Правда, был один "любитель" этого оружия -  Мясо.  Здоровенный амбал с нулевым интеллектом и силой гориллы был одним из "чистильщиков" Семьи. Вот он предпочитал вместо беретты или ножа носить с собой струну. Фольконе видел несколько раз, как работал ликвидатор- петля на шею, сильный рывок, несколько мгновений агонии в волосатых руках с грязными ногтями. И все. Был человек, и нет человека. Труп с ровнехонькой багрово-синей полосой на шее. Стерильно.
Тут же.. Шею словно драли колючей проволокой, судя по вдавленным в кожу зазубринам шрама. Плюс- не добили. Где такое могло произойти? Тюрьма? Как вариант. Там разную шваль можно встретить. Фрайеров - беспредельшиков. Однако, все домыслы разбились об одно короткое слово
- С одиннадцати.
-Cavolo!* Детишки!
Казначей мысленно  присвистнул, вновь разглядывая рубец на шее борца, и подсознательно отмечая его невербальные реакции. Взгляд. Вроде бы обычный (для такой ситуации), ан нет.  В серых глазах, как в мутных вешних водах плескались эмоции, сменяясь стремительной чередой. Скакали, наслаивались одна на другую, путались. Пристальное напряжение, вопрос, непонимание, вспыхнувшая и погасшая злость, снова удивление. И за  всем этим, где-то уж совсем глубоко, где  невозможно уловить, что-то еще...
Непонятное, ускользающее, но что-то важное. Фольконе сам не мог себе объяснить, как учуял присутствие этого "чего-то". И даже  не знал, чего именно.  Интуиция, ухватившая вскользь что-то мимолетное, и тут же потерявшая его.
Рука, сжимающая ошейник снова поднялась, и снова, не достигнув цели, опустилась. Отстегнув повод с ошейника, казначей положил последний на стол.
А остальное произошло неожиданно и молниеносно. Тонкий кожаный ремень в руках мафиози свернулся петлей, метнулся  вперед, мазанул по волосам, и, как влитой,  вошел в углубление шрама. Темные, длинные, с карабином на конце "хвосты" кожи намотались на мужской кулак,  и удавка затянулась на шее, перекрывая частично кислород. Пальцы второй руки, пятизубой бороной вспахали пряди светлых волос на затылке, сжались и дернули голову назад, запрокидывая лицо пса. Черные глаза сицилийца напряженно впились в зрачки арийца, заскользили по лицу, по губам, по мельчайшим складкам у рта, и снова в черноту зрачков в окружении серой радужки.  Фруголо рисковал, но четко знал, что  именно и для чего делает  сейчас. 

*Ни хуя себе! (ит.)

Отредактировано Марио Фольконе (2010-03-11 08:56:48)

35

Марио тянул с приговором, вынуждая Гарма напряженно вслушиваться в каждый его жест. Еще бы, электрический стул спустя день или годы, действовал на заключенных так же – никогда не знаешь, как скоро оборвется жизнь, а от того каждая прожитая секунда кажется краше и острее.
Самой острой секундой для пса стала та, когда руки итальянца вдруг взвились вверх и в кожу наконец вгрызлась кожаная петля с железными клыками.
В секунду из легких выбило воздух, а голова мотнулась назад, инстинктивно пытаясь уйти от атаки. Не успел. Да и хотел ли увернуться?
На такие вопросы Рейнард предпочитал не отвечать, поскольку это попахивало глубоким самокопанием. В любом случае, ошейник, сдавленный пальцами как мерзкая гадюка, зажал кожу между шипами и должен был вот-вот застегнуться, тем самым избавив от львиной доли унижения. Но нет, избавления не последовало.
Против предложенных правил, Марио вдруг вцепился в кудлатую голову со всей доступной ему силой, и намотав «удавку» на вторую руку, как нагайку перед наказанием, застыл, молча выжидая.
Первой реакцией было желание вырваться. Еще бы, последний раз, когда одному мужичку  приспичило придушить арийца его же рубашкой, гипс пришлось накладывать сразу на две конечности: на ту, что держала, и ту, что натягивала высокий ворот.
Глухо, зло заворчав поврежденными связками, Рейнард дернулся, отступая назад. Особой боли он не испытывал, ни от натянувшихся паутиной волос, ни от прогибающейся под шипами кожи, но сам факт, что его пытаются не только усмирить, но и унизить, явно вдарил в голову.
Вцепившись в запястья Марио, пес сдавил их так, что кожа даже не побелела, а посинела в мгновения, оставляя на себе четкие отметины чужой силы.
Зверь скалил зубы.
И что-то надломилось. То ли от нехватки кислорода, то ли от ощущения, затертого памятью и годами, но нередко всплывающего в кошмарах. Ощущения полного бессилия, безвластия, невозможности что-либо изменить и исправить.
Гарм стиснул зубы, заскрежетал ими, пытаясь справиться с волной накатившей паники и давно забытого чувства страха. Но все было тщетно. Словно по накатанной, организм ослабил хватку,  пальцы разжались и задрожали, как после долгих силовых тренировок. Следом за пальцами, как ток по проводам, дрожь перешла сначала на предплечья, потом на плечи, разом разлилась по телу и застряла в коленях.
Зверь бесился от собственного бессилия, но был в собственном теле не более чем пленником.
Тогда, у деревянной крашенной стенки сарая, тело точно так же предало его, растянулось бесполезной тряпкой из мышц и костей, и каждый, кто подходил затянуть еще один узел на гарроте, мог убивать медленно и безнаказанно, сопротивления не оказывалось.
Испугавшись, Гидеон попытался последним рывком разорвать круг и вернуться на прежнюю дорожку, полную боли, но собственной воли. Но вместо шага, ноги подкосились словно кто-то предательски взрезал сухожилия, и мужчина рухнул на колени, смотря на итальянца неожиданно весело.
Во взгляде, безумном и пьяном, читалось только одно: «давай же, затяни до конца и я наконец то буду свободен от всего!»
С опьянением наркомана, годы не получавшего дозу и наконец дорвавшегося до нее, Рейнард с трудом поднял сначала одну, потом вторую руку и скаля зубы как веселый Роджер, сжал пальцы мафиози на ошейнике, помогая ему справиться нерешимостью.
Гарм хотел умереть.

36

Плененный борец  дернулся, в первый момент инстинктивно уйти от захвата. Вот тут -то  и сказались и разница в весе, и разница в физической силе. Мафиози  пошатнулся, но не отпустил. Лишь шире расставил ноги, напрягая хоть и не такие массивные, но явно мужские, хорошо развитые мышцы. Руки попали  в железные тиски рук тяжеловеса, но и это не заставило Фольконе ослабить хватку.
Пес скалил зубы. Но отступать нельзя. Вот именно сейчас нельзя было пользоваться помощью сенсея. Можно переложить на специалиста почти любую работу. Можно отдать машину в ремонт, и она будет ездить  даже лучше, чем ты отремонтируешь ее сам. Можно сделать заказ, и тебе построят отличный  дом.   А вот отдать кому-то пса, чтобы его выдрессировали - невозможно. Вернее говоря, его научат трюкам, обучат сидеть, лежать, подавать лапу. Но при этом хозяином его будет тот, кто учил, чью  власть он признал.  Хочешь получить пса- терпи укусы. По-другому не бывает.  Это Марио усвоил давно. Это было само собой разумеющимся.
И Гарм неожиданно сдался. То, что подспудно, интуитивно  уловил Фольконе в его глазах, сам вначале не поняв, что именно он увидел, почувствовал. То, чего отчасти опасался. Травма в одиннадцать лет. И это не банальный перелом руки или ноги, не физическое увечье. Гидеона явно душили, но не довели дело до конца. Это не могло не отразиться на психике, не оставить на душе, в подсознании куда более глубокие  рубцы, чем на шее. В отличии физических шрамов, которые были видны невооруженным глазом, эти были спрятаны, и могли вылиться во что угодно.
Тяжеловес грузно упал на колени, и в зрачках в какой-то момент забился, заплескался панический страх. Закипел, перевалил через край, заливаю радужку,  растворился в ней.
И Рея сорвало. Пьяный, затуманенный, как у наркомана, взгляд, горел каким-то отчаянным, весельем, как у человека, стоящего на узком карнизе высотного здания за секунду до последнего затяжного падения.
Трагично. Но… какие же у него были глаза!
На мгновение смуглые пальцы, сдавленные парой сильных рук Гарма сжались еще сильнее, натягивая кожу ошейника. Крылья точеного, хищного носа затрепетали, вдыхая ставший густым, насыщенным запахами воздух, губы дрогнули, раздвинулись, обнажая узкую полоску белых зубов. Всего несколько секунд глаза в глаза, и горький шоколад скрылся под веками, пряча полученные ощущения.
Сжимающие кожу  пальцы  пошевелились, прикладывая новое усилие, теперь для того, чтобы разжаться, преодолеть давление чужих рук, дать воздуху войти в пережатую трахею. Слишком большая роскошь, дать псу ускользнуть в небытие, подарить его смерти. Безносая не стоила такого подарка.
Опустив спутанные между пальцев пряди волос Гарма, Марио положил горячую ладонь на запрокинутую щеку стоявшего на коленях мужчины. Провел большим пальцем под веком, где бился под кожей едва заметный нерв.
-Тише, Рей. Тише.
Неправильные, ненужные слова, но порой человеческий язык слишком убог, чтобы мог передать все оттенки. И  правильные, нужные, интуитивно точные  интонации., которые ловятся не столько ушами, мозгом, сколько кожей, обнаженными нервами.
Устанавливая невидимую, пока еще очень слабую,  эфемерную, но для двоих, вполне ощутимую связь, хозяин успокаивал пса.

37

Если в ровный, отлаженный механизм часов забьется кривая шестеренка, то часы, как ни старайся, будут давать сбой. И даже если изъян, это всего лишь мелкий песок, все равно, раз за разом стрелка будет отставать все больше и больше, постепенно увеличивая отрыв от реальности.
Человеческий организм устроен почти так же. Если ему повезло изначально быть идеально отлаженным, со временем в «шестеренки» могут сбиться или сломаться, расшатывая идеальный баланс созданный природой.
Изначально Гарм был так же хорош, как швейцарские часы. Прекрасные гены, спокойная сытая жизнь без стрессов и проблем, какие-то там тайные цели навроде «стать космонавтом». И вот, разом все оборвалось, словно кто-то ударил по циферблату молотком. На этом сказка должна была закончиться, переключиться на что-то другое, но нет. Откачали, спасли, вытащили с того света – проще сказать заставили жить, обещая что с годами все забудется и мир снова станет радостным и красочным. Обманули.
Время подлечило внешность. Уродливые кровавые стигматы на шее, как битый циферблат выгнули обратно. Форма вернулась, но царапины остались. Гидеон зашевелился, нашел в себе силы снова ходить в школу, общаться через силу со сверстниками, но прошлого вернуть не получилось.
И вроде бы стрелки в разбитых часах идут как раньше, но какая-то маленькая, незначительная деталь внутри сдвинулась со своего места. С тех пор каждая секунда начала отдалять человека от этой реальности, погружать в мир фантазий и фантомных целей.
Когда часовщик заметил, что часы сломаны, было уже поздно. Но выбрасывать их было жалко, искать редкие, нужные детали – долго, так что все что оставалось, просто смотреть на то, как механизм с каждым днем разлаживался все больше.
А что в итоге? Корпус – видимость жизни осталась, а внутри образовалась огромная, жадная до жизни дыра. Именно она не позволяла выбрать нормальные, человеческие цели навроде «карьера, дом, дети, деньги».
Само существование стало самоцелью. Жить, выживать, проверять это вновь и вновь.
И вот часы остановились.
Гарм смотрел перед собой, не видя и не слыша ни чего. Сиплое как лай старой дворовой псины, дыхание заваливалось в глотку и выходило наружу, но как-то вяло и безжизненно.
Что-то в груди свербело, назойливо и отвратительно, как черви в гниющем мясе, предлагая шевелиться дальше, снова подниматься, снова бороться, снова побеждать, ведь в этом была сама жизнь. Но вот только что перед глазами мелькнул заманчивый вариант, о котором раньше думать не приходилось. Остановиться и подохнуть.
Гарм сглотнул, чувствуя как волосы на затылке приподнялись дыбом, ничуть не хуже шерсти.
Один миг и все, покой, тишина, забвение?
Заманчивое предложение, ничуть ни хуже райского яблочка. Обрести покой, душевный и физический.
Но нет, сдаться Рейнард не смог бы. Не сам. Понятия греха для него давно не существовало, даже чужую жизнь он перестал считать священной, но…
Убить себя? Глупо, однако, где-то в смещенном мироощущении ариец все еще считал это недопустимым.
Другое дело чужими руками. Взгляд уперся в ладонь Марио, уже непринужденно сжимающую ошейник. Да, этот человек мог бы убить. Шестым или каким еще чувством Гарм это понимал. Но даже мафиози не собирался дарить подарки задаром.
Челюсти сжались, перетирая зубы так, что слышан был их скрежет. Рейнард злился, чувствуя как закипает в нем негодование.
Он стоит на коленях, он молит о смерти, но даже этой милости ему не дают.
Тяжелый и безжизненный, взгляд несколько секунд изучал лицо сицилийца, словно ища ответа на безумный, очень тихий вопрос, прозвучавший в гробовой тишине сухо и остро как крошеное стекло:
- В чем цель жизни?

38

Странное ощущение. Наверное, сродни тому, что чувствует альпинист, держа на неверной связи тонкой страховочной веревки второго, стремительно скользящего по осыпающимся камням, в пропасть. И впиваешься намертво ногтями, клыками, шкурой  вцепляешься в осколки породы, ожидая момента рывка. Не удержишь, и улетишь следом. В  пропасть, в безжизненную тоску пустоты сломанной чужой судьбы, бесцельности существования. И вот он- рывок. Веревка натягивается, скрипит, стонет под тяжестью веса, впивается в тело, стремясь разрезать его надвое. И начинаешь скользить, неуклонно утягиваемый к краю. И инстинкты воют, сгибают руку к голени, где  в ножнах виднеется рукоять ножа. Стоит перерезать тонкую, едва наметившуюся связь, словно плетеные нити страховочного троса, и ты цел. А второй, под грохот каменного обвала, раскинув руки, летит  в свой последний полет. От арийца веяло такой смертельной тоской, таким нежеланием жить, что на мгновение сицилиец  почувствовал липкий холод, слизнем ползущий по позвоночнику.
Горький шоколад глаз закипел чернотой, бараньим упрямством. Как в далеком детстве, когда падала планка, и, не видя никого и ничего, бросался в гущу жестких, совсем не детских разборок. На смуглых скулах заходили желваки. Нет, черт возьми. Он был черной костью, отбросом Палермских трущоб, тварью, которая выживет всегда и везде, не смотря ни на что, вопреки всему. Выживет сам и вытянет другого.
Всего одно мгновение этого ощущения, и поотпустило.  Вот как оно бывает. Копнул в чужой душе, да оказалось глубже, чем рассчитывал. Думал найти трещину, а разбередил, разрыл провал в пропасть.   
- В чем цель жизни?
Мужчина мысленно горько усмехнулся, не ожидая подобного вопроса.
- Тяжелые  вопросы ты задаешь, Рей. Кто бы мне ответил на него. Я не Господь Бог, даже при всей моей амбициозности. Я могу тебе дать лишь то, чем горю сам, во что сам верю.  Хотя бы на первое время наполнить твою дыру.  Дать тебе то, что сам  вижу в тебе.
Сняв ошейник с все еще напряженной, надутой венами шеи, Фольконе кинул его на стол, как неправильную, ненужную вещь. Склонился ниже к стоящему на коленях псу, сокращая дистанцию до минимума
- Ты Победитель, Гарм. Ты борец, и ты победитель. Ты создан для того, чтобы опрокидывать бойцов, партер,  галерку зрителей арен к своим ногам. И стелить их под мои ноги.
Да. Живчик всегда оставался самим собой. Неуемно амбициозный, тщеславный, частенько беспринципный,  горящий изнутри неукротимой, всепоглощающей  страстью, имя которой было – «бои без правил», он действительно верил в то, что говорил сейчас, как бы  возможно пафосно это не звучало со стороны.
-Генрих, убери этот ошейник и принеси другой. Нужен широкий, с жесткими металлическими полосами между слоями кожи. Чем жестче, тем лучше.
И это было важно. Удивительно еще, что во время тренировочных  боев никто не натолкнулся на «болевую точку» пса. Вероятнее всего, тот инстинктивно защищал шею, даже в ущерб нападению. «Ахиллесову пяту» Гарма надо было закрывать надежной броней металла, чтобы никто, кроме самого Фольконе, не мог добраться до нее. Чтобы никогда больше не было в серых, тусклых глазах вот этой щемящей пустоты, нежелания жить.
Принесенный Ван Бергом ошейник плотно охватил шею борца, пряча рваные шрамы, не давя на горло, не мешая движениям, но надежно предохраняя слабое место Гарма от чужого воздействия.
- Генрих, с сегодняшнего дня  поставь его в пару  против Эрика. Возобнови тренировки. И особое внимание на приемы, технику боя  бразильца.
И снова обернулся к Гарму. Замолчал на мгновение, словно хотел что-то сказать, но  буквы не складывались в слова, а слова в фразы. Лишь взгляд сицилийца сейчас был  каким-то другим, незнакомым, не привычным.
-Иди, Рей. Твой мир там. За этим стеклом. На татами. Тебя ждут. Иди.

39

Часть третья.
Через четыре месяца

Пальцы мяли тонкую, гладкую кожу ошейника, машинально перебирая холодные металлические круги заклепок, теребя застежку, выискивая на швах потертости. Мужчина чуть ссутулившись, сидел в полукресле первого ряда партера пустого зала,  тусклыми глазами рассеяно смотря на белый песок арены. Тишина. Приглушенный свет через одну-две горящих ламп, оставленных для уборщиков. Но стулья, кресла уже расставлены, убраны сломанные, подобран брошенный на пол мусор,  разровнен песок. Словно и не было ничего.

- Сеньор Фольконе, я все же  считаю, что Гарм готов. Он  перспективней Эрика. Реакции быстрее, не предсказуем в бою. Шансов на победу гораздо больше.
Утром этого дня Марио сидел в кабинете Ван Берга , пил кофе и вот уже битых пол часа слушал доводы сенсея. Чемпионат. Вчера  свои люди сообщили, что прилетел О,Келли и, как мафиози и  думал,   привез новоявленную звезду в тяжелом весе - бразильца Пабло Чавароса. Не зря рыжая ирландская сволочь так уверенно скалила зубы в Париже. По слухам, его новый протеже был зверь, против которого выстоять не мог никто. По слухам.. К сожалению, последние два месяца это был единственный источник информации. Человека, который  доставал записи , выследили, и канал перекрылся. А два месяца , это срок. Если думать головой,  Генрих, конечно же, прав. Рей шагал семимильными шагами, обучаясь и набирая форму с огромной скоростью. Уже через месяц после того случая с ошейником, он начал неожиданными приемами укладывать опытного, техничного , но предсказуемого  спарринг -партнера на татами. А сейчас отрыв был куда как больше. Конечно же, надо выпускать Гарма, дать ему почувствовать  наркотик арены, драйва, адреналина. Пора. Он готов. Тем более, это может оказаться отличной горькой  пилюлей для ирландца. Но...
Фругало сам не мог толком даже не то, чтобы сенсею  объяснить, самому для себя понять, что держит его.
-Не знаю, Генрих, не знаю...
Мужчина глубоко затянулся, резко выдыхая сигаретный дым через ноздри.
-Даже если Гарм проиграет бой. Ничего, зато он почувствует арену, попробует свои силы в реальном бою. Можно не рисковать с высокими денежными ставками.
Снова попытался убеждать мастер, и все пошло по второму кругу - приемы, плюсы, минусы, тактика защиты, нападения. Третья чашка кофе, десятая сигарета, полная пепельница окурков. Наконец, раздавив только что прикуренную сигарету, мафиози поднялся , отрицательно качнул головой. 
-Нет, Генрих. Эрик.

Пары бойцов на арене  сменяли одна другую, разогревая зал победами, поражениями, кровью, адреналином. От более слабых, к более сильным, по  нарастанию азарта, звериных инстинктов, денежных ставок. И вот наконец-то…
-Сеньоры и сеееньориты! На а-а-ррене восходящая звезда в тяжелом весе Па-а-абло  Чаварррос!
Грохот аплодисментов сотряс зал, когда играя мускулами под смуглой, блестящей от масла кожей, на белой песок вышел массивный бразилец, одаривая поклонником оскалом белозубой улыбки.
-И-и-ииии… любимец публики, победитель чемпионата в Стокгольме, не-е-е-сгиба-а-емый Эрик Го-о-о-фманннн!
Новая волна воя перевозбужденной публики прокатилась по партеру и накрыла галерку.
Марио, сидевший в  кресле ложа,  сжал металлические звенья цепи с ошейника пса, кинул взгляд на полузатененный альков справа,   натолкнулся на насмешливый взгляд ирландца, на дымящийся в неровных  зубах окурок сигары. И зло сплюнул сквозь зубы, увидев торчащий обрубок толстого среднего пальца, выкинутого вверх – фак.
Удар гонга.
Вначале казалось, что силы равны. Удар на удар, защита на защиту. Первая кровь, окрасившая песок. Оскаленные, багровые лица партера, сливающиеся в одно, как и рев из единой глотки зверя, жаждущего зрелищ. Лезущие  на спины друг друга сшибающие кресла люди, чтобы только видеть, не пропустить, вдохнуть наркотик боя, и завыть первобытным  хищником, разом сбросив тысячелетия рафинированного лоска  цивилизации Удар, еще удар, еще, и мощная фигура немца пошатнулась, закачалась, грузно упала на колени на песок. Раненным быком ткнулась лицом к кремний, окрашивая белое багровым.
Гонг  и вой лакающей кровь стаи. Судья объявляет победителя. Бой закончен. Все.

Он добил его неожиданно. Подавая руку, чтобы помочь подняться, захватил голову, заглянул в мутные от нечеловеческой усталости глаза, зажал виски, дернул вверх, в бок и свернул шею, ломая позвонки. Бессмысленно. Бесполезно.  Хладнокровно. Как добивают раненого кабана на бойне. Не правильное в своей бессмысленности, убийство.
Зал замер в немом оцепенении, задохнувшись запахом смерти. 
Марио медленно повернул голову в сторону алькова, натыкаясь на толстый «фак» короткого пальца с жестким клочков рыжих волос на фаланге. Давний враг вырастил в своем загоне беспощадного, неуправляемого  хищника-людоеда.

-Сеньор Фольконе?
Мафиози тряхнул головой, загоняя глубоко внутрь хаотично мелькающие стоп-кадры. «Фак». Усталые, полные боли, глаза. Неестественно выворачиваемая шея. И снова глаза. Удивленные, увидевшие на мгновение  приближающийся конец. Потухающие. Плеснувший фонтами песок от удара  уже мертвого тела. Ревущий, бьющий себя кулаками в грудь, колумбиец. Перекинутый в другой конец ухмыляющегося рта окурок сигары ирландца. Отшатнувшийся от арены единым организмом партер. Истошный женский крик, захлебнувшийся в мужской руке.
-Сеньор Фольконе?
-Да, Генрих. Слышу. Что ты хотел?
-Тело унесли. Я  разрешил ребятам проститься.
-Хорошо.
-Время уже позднее. Сказать, чтобы подали машину?
-Нет, я позже поеду. Посижу еще. Ты иди. Спать уже пора. Ночи.
Гулкие шаги затихли у двери. Кто-то выключил в зале свет, оставив лишь подсветку белого, пляжного песка арены.
Тишина.

40

В комнате было холодно от мертвенно бледного света, льющегося с потолка и от мертвенно белого лица покойника. Синяки - последствия боя, после смерти казались даже не синими и не фиолетовыми, а черными как прогнившие язвы. Тело было тяжелым. Гарм прекрасно знал это и раньше, поскольку не раз поднимал Эрика, перебрасывая через себя в пьяняще-веселой лихорадке боя, но сейчас он одним взглядом ощущал, что тело стало неподъемным. Пустая оболочка, лишенная души, как плетеная корзина под сдувшимся воздушным шаром. Больше ни каких попыток взлететь, только земля, и больше ничего.
Все псы были здесь, стояли вокруг, кто как. Одни держали почтительную дистанцию, другие приблизились на расстояние равное вытянутой руке. И все молчали.
От кого-то веяло страхом. Еще бы, бои без правил были рискованным делом, но одно дело трупы противников, а другое труп может не друга, но знакомого, сородича, соседа по псарне. Тут уже голова начинала работать иначе, подсказывая, что вот на месте этого избитого, больше никому не нужного куска мяса мог оказаться любой.
Некоторые сдерживали гнев, слепую ярость. Это было сродни стайному чувству. Можно было до переломов грызться между собой, грозясь придушить ночью после отбоя, но то дело свои разборки. А здесь чужак посмел так подло убить Своего. Кровь кипела, требуя мести, вендетты.
Третьи скорбели. Это было странно, но даже среди вечно дерущихся бойцов оказалось не мало близких людей, словно боль, чистая и праведная объединяла куда ближе множества слов.
Несмотря на потерю, такое отношение приятно удивляло, поскольку равнодушных в комнате не оставалось. Словно воины прощались с павшим в бою.
Однако ни скорбь, ни злость не могли вернуть Эрика.
Гарм это чувствовал так остро, как никогда ранее.
За свою жизнь он часто бывал на похоронах. Первой утратой был дед. Нельзя сказать, что старый хитрый еврей был для Гидеона близким человеком, но ближе этого сморщенного жизнью старикана была лишь мать, так что потеря в памяти отложилась. И траурная процессия и разнообразные эмоции на лицах, от облегчения до смертельной тоски.
Потом пару раз было освидетельствование в морге. Первое пришлось на одного из друзей по бойцовскому клубу, сбитого машиной. Гидеон тогда не только не узнал лицо, но и не сразу смог определить, что перед ним человеческое тело. А вторым «случаем» на столе патологоанатома была девушка из «случайных связей». Тогда Рей даже имени ее не знал, но чуть не попал под две статьи: об изнасиловании и предумышленном убийстве.
Но каждый раз мертвые воспринимались как сквозь мутное стекло, словно все происходящее самого Гарма не касалось. А сейчас…
Боец стоял к телу Эрика так близко, что чувствовал могильный холод, идущий от безвольно повисшей руки. Никто не хотел касаться покойника и рука свисала со стола, неестественно изогнутая и побелевшая. Ее не стоило касаться, чтобы мутное стекло в сознании не исчезало, добавляя еще одну смерть к прошлым, оставленным за плечами, но Рей так поступить не мог.
Пальцы сжались сначала на запястье, потом сжали ладонь, бережно, на сколько это было возможно.
Кожа напарника булла холодной и сухой, как пергамент и она сосала тепло с ужасающей легкостью, словно еще надеялась напитаться жизнью и снова зашевелиться. Меркадо сжал пальцы плотнее, чувствуя как под мясом прижимаются друг к другу фаланги пальцев. Против собственной воли он поднял руку выше, а сам наклонился, чтобы потереться о широкую ладонь щекой.
Ужас пробирал от живота до лопаток, но какие-то животные инстинкты требовали близкого, почти интимного прощания.
Увы, за четыре месяца это мертвое тело, пусть немного, но оживило самого Рейнарда, день за днем давая то, чего так в жизни не хватало.
Это можно было называть по-разному. Сексом без контакта, единым желанием, единым стремлением, да чем угодно. Эрик хотел и любил драться, Гарм видел в этом единственный смысл жизни и оба они находили в тренировках непередаваемое удовольствие.
Когда заканчивался каждый рабочий день, мужчины расходились, чтобы встретиться следующим утром и снова попробовать друг-друга на вкус, отыскать слабину, одолеть, чтобы на следующий день найти что-то новое.
За четыре месяца Гидеон узнал о незнакомом человеке столько, сколько многие не могли узнать  о собственных женах за всю жизнь. Всего десяток произнесенных слов и непрерывный, цепкий контакт глаз.
Пальцы сжались на мертвой ладони, царапая кожу остатками сильно обрезанных ногтей. Рейнарду хотелось выть от тоски, от того что он, едва приобретя человека, понимающего его чуть лучше остальных, тут же потерял его. Но ни тоской, ни болью внутри вернуть Эрика было нельзя.
Все что оставалось, лишь месть, которую хотелось получить как можно скорее.
Бережно опустив руку бывшего напарника на стол, пес осторожно приподнял край белой простыни, перетаскивая ее выше по телу, и закрыл лицо. Он знал, что имеет право решать. И никто не возражал.
Через минуту комната опустела, и только Рейнард еще некоторое время стоял в полной темноте, рассматривая звезды за высоко расположенным, зарешеченным окном. Он просил Бога, в которого не верил, чтобы тот дал ему шанс отомстить.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Imperio