Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Метаморфозы » Der Nebel über dem Tiber


Der Nebel über dem Tiber

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Der Nebel über dem Tiber (нем. туман над Тибром).

http://s003.radikal.ru/i202/1002/85/5363eee1b4d3.jpg

Das Vorspiel (нем. прелюдия):
Искаженная интерпретацией профана-историка реальность – Италия, конец 30-х годов XX века. Действие происходит после подписания «Стального Пакта» Чиано-Риббентропа и образования оси Третий Рейх-Италия. На фоне утверждающейся диктатуры упрямого в гордости Муссолини, однако - неожиданного для Европы принятия политики Гитлера, зять итальянского Дуче ведет тайные переговоры с английским виконтом Галифаксом по поводу разрыва отношений с Берлином и поддержки альянса Франция-Британия. 
Рим, декабрь 1939 года, до вступления в войну остается около шести месяцев, ситуация не определена, в игру включаются тайные агенты, доносчики, советники и манипуляторы. Их имен не помнит ни одна книга и ни одна пара глаз Нюрнбергского Процесса. Любые совпадения инициалов – оптический обман, галлюцинация и следствие отравления. Герр Скорцене исключен как прототип, при всем уважении.
Офицер RSHA (Главного Управления Имперской Безопасности), штандартенфюрер Энзо фон Майер, (настоящее имя – Лоренцо Морис Лефевр, годы жизни - 1909 -19??), по приказу Рейнхарда Гейдриха (шефа Управления), одобренному Генрихом Мюллером, направлен в Рим в распоряжение Дуче Муссолини в качестве консультанта по вопросам безопасности Его Превосходительства, Первого Маршала Империи. Ему предоставлена свобода действий на территории страны, резиденция рядом с немецким посольством и бригада младших офицеров IV отдела (гестапо). Настоящей целью является удержание Чиано Галеаццо (зять Муссолини, дипломат) от влияния на диктатора, а также недопущение усиления англичан в Риме - с последующей провокацией и полным разрывом отношений с Лондоном, контрразведка, устранение шпионов Ее Величества, перехват телефонных разговоров и шифровок. В последнюю неделю ноября 1939 года был оповещен информаторами о возможной операции британских агентов, направленной против его присутствия в столице Италии, однако сведения были довольно не точными, в основном, касаемо словесного портрета участников. 

Die Ouvertüre:
E lucevan le stelle, оставшаяся в памяти, вместе с туманом мягко застилала дорогу на пути до улицы Святого Мартина. Пепел, улетающий в щель приоткрытого окна, серым снегом проносился, сплетаясь с редкими снежинками. Зима выдалась на удивление теплой, даже для Рима, что уж говорить о его привычке встречать Рождество в Альпах, в коттедже неподалеку от Кёнигзее…Затянувшись посильнее, тем самым, практически уничтожив папиросу, фон Майер отправил ее огрызок в пепельницу, пристроенную прямо на дорогом пальто. Белые перчатки, впрочем, нисколько не пострадали, он наловчился сохранять их чистоту еще во время начала практики допросов, которая непременно ждала перспективного молодого офицера гестапо, чьи амбиции постепенно зашкаливали за пределы нашивок. Никто не ожидал, что он окажется эффективным….дознавателем. Ухмылка искривила губы, хотя внутри сейчас мешались непрекращающиеся мысли о делах со звуками голоса певца. Гениальные, черти...Узнав о своей миссии, Энзо долго еще смаковал редкую гостью – пьянящую радость – работать в Риме доводилось не часто, ему больше везло на Чехию, иногда - на Север и Японию. Но Гейдрих, с которым он был знаком с момента вступления в партию, оправдал некое подобие их дружбы, больше похожей на охлажденное одобрение, подарив к праздникам наиприятнейшее задание. С Дуче он встречался и ранее, мимолетно - в Венеции, Берлине, не позволяя себе даже внутренне глумиться над Герингом, которого диктатор в весьма уважительной форме посылал с нацистскими идеями-фикс куда дальше…Однажды он стоял в качестве якобы каменного адъютанта рядом с морфийным генералом, делая вид, что не замечает остро пахнущей бешенством капли пота, стекающей у того по виску. Муссолини польстился лишь на практически цирковое представление, набившее уже оскомину, во время феерической недели парадов, устроенных в честь Основателя Империи лично Фюрером. Фон Майер бы поаплодировал Гитлеру за тонкое понимание натуры темпераментного итальянца, жадного до зрелищ и женщин. Он представлял его иногда Нероном, когда тот тискал очередную донну за окорочок маслянистыми глазами…впрочем, глава Правительства Италии еще не дошел до такой изощренной степени волшебного самодурства, зависнув на стадии горделивого принципиального засранца. Чего только стоила та фраза… «истеричка» - наброшенная небрежно ярлыком на Адольфа в шумихе приема. Хмыкнув, Энзо направил калейдоскоп образов на Королевский Театр Оперы, ну не на Вильгельма же их тратить…этого жалкого монарха, в подметки не годящегося великим предшественникам. Италия умирала, умирала как Империя, присягнув их орлиным знаменам на верность, точнее, погибать она начала несколько раньше...однако – сейчас взвыла Тоской. Немногие замечали то, что предвкушением обещали закатные полукружия с текучими шлейфами облаков - роковые красотки.
-Здесь. Я пройдусь до палаццо пешком.
Дитрих, его водитель, кивнул черной фуражкой, и мягко остановил отполированную глянцевую машину на тротуаре. До дома оставалось около трехсот метров, да и район был отслежен как собственная ладонь, небольшой променад не повредил бы…
-Слушаюсь, герр фон Майер.
Он с наслаждением выбрался из душноватого кожаного салона на чуть морозный воздух, втянув его, чтобы сбить порядком пропитавший горло табачный дух. Поправил ворот, автоматически кладя руку в карман и перебрался на мощеную дорожку. Не без удовольствия прислушался к тому, как по-звериному урчит мотор отъезжающего «Мерседеса» и неспешно пошел вперед. Как быстро теперь темнеет…
Мысль прервал резкий, грохочущий звук взрыва, а перед глазами промелькнуло колесо его только недавно перегнанного из Берлина авто и, кажется, фуражка Шатца…И, конечно, пламя. Крысы подобрались ближе…Дерзко.
От некоторого удивления он своим привычным жестом даже чуть дернул манжету кипельно-белой рубашки. Разумеется, и в мыслях не было считать такой фарс покушением или еще какой серьезной неприятностью - но предупреждением и откровенным хамством – точно, и это еще мягко говоря. Из соседнего особняка немедленно выскользнула пара в штатском, а окна дома рядом с местом взрыва внезапно погасли. Это означало «полную готовность». Франц подошел к нему на расстояние полуметра и негромко на немецком констатировал то, что уже и без него стало ясно:
-Англичане.
Лоренцо кивнул, выпростал из портсигара очередную папиросу, и, чуть наклонившись, прикурил от спички, любезно предоставленной вставшим чуть ближе Кротом. Сделав пару затяжек, он продолжил идти к дому, негромко кинув дежурной двойке – «отбой», однако велел составить рапорт и ради чистоты – выяснить все, что может быть известно об инциденте.
-Машину жалко.
Где-то уже выла пожарная сирена, и нужно было слегка ускорить шаг, чтобы добраться до палаццо быстрее, чем начнется официальная часть «банкета». Изо рта вырывались клубы дыма с паром, но холода он не чувствовал, лишь легкий дискомфорт, с которым надеялся справиться с течением времени…так уж повелось - форму свою он очень любил, а в гражданской одежде, без головного убора, чувствовал некоторое панибратское пренебрежение правилами несения службы. Действующим на территории иностранных государств агентом пересечения гестапо с зарубежкой, Лоренцо стал относительно недавно и приходилось привыкать, не допуская глупых домыслов о том, что такая мелочь вообще способна сказаться на настроении.
К дому Энзо подошел со стороны парадного подъезда, спиной ощущая взгляды своих людей и затаившихся в каком-нибудь, наверное, полуподвальном помещении, диверсантов. Убивать его было совершенно невыгодно, в противном случае, это сделали бы еще раньше. Но спускать такую наглость с рук было бы большой щедростью…
-Герр фон Майер, проходите, не стойте на пороге, я уже заждалась… - экономка, расторопная итальянка с седыми буклями, торопливо исковеркала его псевдоним акцентом и улыбнулась немного испуганно, стараясь сгладить нервозность.
Он аккуратно захлопнул дверь, оглядел пустую гостиную особняка и неспешно дошел до лестницы, надеясь немного посидеть в кабинете перед сном. Без посторонних.
-Все в порядке, донна Грациани, кажется, в машине были неполадки…Увы, Дитрих так и не успел их устранить. Хороший был парень…
Не посчитав нужным выслушивать слезливые комментарии женщины, он бодрыми шагами посчитал ступени и отворил дверь в темный кабинет с погашенными лампами. Кольт вышел из кармана пальто автоматически и сразу же был левой переведен в сторону слишком черного для полумрака незнакомого интерьерного… нюанса.
-Я Вас вижу. И лучше не двигайтесь, - голос был тих, дыхание оставалось ровным. Он почему-то предполагал, что на сегодня с представлениями покончено. Конечно, это мог быть осведомитель или человек Муссолини, но…лучше держать на прицеле всех, кто не был приглашен сюда им лично. А точнее – вообще всех. –Зажгите лампу сбоку от стола, на котором сидите. И не надо комедий, у меня прекрасное зрение.

Отредактировано Энзо (2010-02-24 19:08:55)

2

Если бы зрение герра фон Майера было таким же безукоризненным, как крахмал его сорочки, то он бы увидел, что сидящий на столе мужчина чуть улыбнулся, прежде, чем плавным движением зажёг лампу справа от себя. Рассеянный свет растёкся по черноте добротного стола, провёл по коленям нежданного посетителя, и скупо осветил кабинет, фиксируясь на дорогой обивке дивана, стеллажах с книгами, глянцу аккуратно сложенных папок с теснением.
-И всё же Вам никогда не хватало зоркости, мой дорогой фон Майер, - глубокий, довольно низкий голос звучал спокойно, словно матовой блик не мазнул по наставленному оружию, и взгляды не скрестились как пара отточенных пик.
Генрих Рудольф фон Герц никогда не терял самообладания и, казалось, что в его бесчувственности есть доля рисовки, но чужое мнение по-поводу собственной персоны мало тревожило Генриха, и он лишь рассеянно прислушивался к тому, что говорят о нём сослуживцы. Даже его форма офицера абвера вызывала недовольный шепоток, словно он получил свою должность за белозубую улыбку, а не за преданность рейху. Конечно, фон Герц очень быстро продвигался по служебной лестнице, но его добрая дружба с адмиралом Канарисом вряд ли могла означать, что амбициозному офицеру всё было подано на тарелочке с симпатичной голубой каёмочкой, и кроме бесчисленных поощрений за безупречную службу сам адмирал и устраивал выволочку своему протеже. Операция в Италии была шансом получить очередной ломоть пирога, и Генрих  вызвался подготовить группу диверсантов для работы в Империи Дуче.
-И прошу, не ругайте прелестную сеньору Грациани, не она открыла мне дверь, - фон Герц не делал попыток сократить расстояние, бросившись навстречу…другу. Другу? Наставленное оружие. Нежданный визит. Безучастность (кажущаяся быть может) взгляда. Все эти милые вещи были давно привычной игрой, которая трогала, словно случайная ветка задевала плечо. Ненавязчиво, но избежать можно было только, если избрал бы другой путь, а кому бы хотелось уступить сопернику. Да, и не сопернику вовсе, скорее конкуренту в погоне за чем-то новым, не опробованным, запретным. Кажется, их обоих интересовали души и человеческий материал. Лёгкая улыбка тронула губы мужчины. Может быть, Энзо изменился настолько, что его прекратили интересовать  куколки, набитые мясом и чувствами, хотя при его должности... дознавателя. Палача, и это было проще произнести на немецком. Фон Герц предпочитал ясность, испытывая лишь некоторую слабость к игре в слова и смыслы, порой старательно выводя из себя собеседника, и при этом, сохраняя непроницаемое выражение лица, не давая толком понять, шутит он или говорит серьёзно. Немного снисходительности во взгляде, когда оппонент начинал явно дёргаться от разговора и специально тихая речь, чтобы заставить прислушиваться. Нервировало и то, что Генрих не придавал значения тому, что человек с которым он беседует,  начинает чувствовать себя неуютно.  Кто-то даже потел от усердия, стараясь поставить «выскочку» на место, но хорошая школа адмирала Канариса, внутренняя дисциплина и общее пренебрежительное отношение к тому, кого мужчина ни в грош не ставил (а таких было большинство) превращали эти попытки в жалкое шоу.
Пожалуй, фон Майер был из тех, кто не потел, хотя, они не виделись довольно долго, и вполне мог приобрести новые привычки, но судя по аромату, который принёс с собой хозяин кабинета, рубахи он предпочитал менять регулярно. Кокаиновая белизна так шла ему. Надменный и эффектный. Скорее, изящный. И кроме того, он определённо приобрёл лоск, который свойственен лишь офицерам СС. И рука не дрогнет, пристрелит старого друга, как кошку.
Здание снова мучительно содрогнулось от отдалённой канонады, но Генрих даже глазом не моргнул, словно это были звуки праздничного салюта. Сегодня не хотелось думать о смерти, а значит, старушка с косой обойдёт стороной…

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-02-27 04:37:56)

3

Думал ли фон Майер о возможности гнева ренессансного деспота или настенных ушах гневливого фюрера, когда медленно опустил дуло кольта в потертую вязь миланского паркетного узора и с глухим хлопком закрыл за собой дверь? Деятельность резидентов Канариса в Италии была запрещена, и он был несколько удивлен, встретив на полях черновика отчета младшего офицера вопросительное – «Герц?». Тот ли? Как сильно мог изменить повадки и оттенки характера Генриха взлет с чередой нашивок под брюзжание лисьего адмирала, заслужившего особо острый зуб намерений Мюллера… Лоренцо частенько работал с отделами абвера, но до сегодняшнего дня двигался параллельно старому знакомому, минуя встречи кителями. То ли досье, приличествующее каждому из агентов разведки, были чрезвычайно внимательно изучены, то ли – не судьба. В темноте он не сразу различил прямую линию плеч, неизменное Vollkommenheit осанки. Голос казался эхом очередного взрыва, но их фейерверки травмировали Рим дальше, несравнимо дальше, чем сидел его… друг. Странное слово. В их статусах и нынешнем подразумеваемом флеш-рояле фотографий групп, подготовленных для залпов, клинописной вязи «энигмы»… За дверью гостиной соседнего здания отполировано мерцала сталь шурупов, врезанных в хорошо поддающийся чистке пол…
Друг? Человек, которого дважды хоронили с усмешкой на губах, зачитывая в штабе сообщения контрразведки Британии, перехваченных на половине пути до Ми-6. Лоренцо не менял даже положение брови, стоя рядом с Гейдрихом, и думал, скорее, о плохих осведомителях, нежели досадуя по поводу неумелой смерти, встретившейся Рудольфу. Фон Герц игнорировал шепот кулуаров Рейха, как и он сам, больше времени уделяя непосредственно работе над тесными линиями извилин герров оппонентов. Пара подписей, сводки о результативности операций – сквозь них трудно разобрать выражение лица того, с кем провел свою юность. И теперь их обоих, ферзевой раскладкой, направляют в Италию, и только наивный, безусый курсантик сможет обольститься случайностью сегодняшнего вечера. Энзо сделал несколько шагов, аккуратно положил оружие на тумбу рядом с диваном и избавился от пальто, стоя вполоборота к столу, который выбрал визави.
-Генрих.
Он разучился произносить имена с подтекстом. Буквы. Символы. Графы. Не стоит обольщаться их мягкостью или музыкальностью. Фарватер потерян, пока ускользает хотя бы одно звено в цепи до якоря. Их работа – лавировать дном дредноутов миллиметрами до шипов мин, тщательно расставленных – как указанными в качестве противников, так и неравнодушными соотечественниками. Первыми лишать почвы под сапогами, без ответной любезности.
-Не ждал тебя.
Фон Майер снова закурил. Не спеша отодвинул дубовое кресло с кожаной обивкой спинки от стола, в котором провел уже не одни сутки, а воспоминания остановились на бесшабашной улыбке, которую он черт знает сколько не видел. Запахи вина и помады, контральто и сопрано девиц, полушепоты, канаты влажных, сбившихся к рассвету, простыней… Сигарета начинала тлеть, зажатая между пальцами левой руки. Но на самом деле, прошло не больше нескольких десятков секунд перед тем, как он поднял внимательный, и в то же время, не режущий, скорее, фотографирующий взгляд, отвечая едва заметной улыбкой взрывам и сохранившему долю все еще заметной самоуверенности, изгибу рта Генриха.
Тяжелая хрустальная пепельница, аккуратный столбец пепла, скупое движение кисти и струя дыма в сторону плотных, тяжелых гардин. Однако музыка сегодня прекрасно была разбавлена диверсиями, чтобы не позволить себе отвлечься на ленивые переливы шейного платка фон Герца. Вкус он не потерял, как и склонность к эффектам. Le strade sono piene di vita. Стекло настенных часов звонко задребезжало, похоже - der geteilte Himmel, подтолкнув стрелки еще на оборот ближе к одиннадцати.
-Выпьешь… или ты сейчас при исполнении?

4

Респектабельная неторопливость движений. Ни грамма изумления на холёном лице. Глаза как необычайно острые клинья, но их пронзительность так надёжно прикрыта многолетней привычкой не реагировать на раздражители, и яркий свет. Генрих подавил улыбку, когда Лоренцо опустил оружие и гулко захлопнул дверь. Крышка гроба вероятно закрылась бы с меньшим апломбом, но ведь это был фон Майер и ему всё удавалось делать с преувеличенной церемонностью, даже поглощать бифштекс с кровью,  когда из зрителей только полупустые бутылки и вечные друзья юности, которые уж каким только не видели этого великолепного шакала. Впрочем, тут заботливая память подсунула мужчине одну забавную деталь – у Энзо не было друзей юности, кроме него  - Генриха. Да, и была ли это дружба, право слово, когда в минуты ссоры желаешь перерезать ближнему своему горло, а потом делишься с ним собственной подружкой, давая снять пробу с того, что понравилось самому?
Глухо заколотила канонада, и фон Герц всё же пожалел, что не позаботился о машине, чтобы добраться до дома - ему не хотелось испачкать обувь в копоти, а просить помочь фон Майера, было немыслимо. Тоже одна из странностей их дружбы – и речи не могло быть о том, чтобы попросить о помощи. Между ними вообще не было этого: «просить». Ничего не было, что могло быть хоть исподволь унизить или задеть самолюбие, а уж почувствовать превосходство хоть в чём-то, о, это была фантастика. Генрих очень рано принял эти правила и, когда речь заходила об успехах или провалах людей Гейдриха, относился к этому в высшей степени равнодушно, не забывая о том, что Энзо более, чем на хорошем счету в гестапо. Не завидовал, не посылал открытки с поздравлением в честь повышения, не брезговал, когда при нём говорили о «методах» работы СС. Ему всегда хватало такта и умения не пожать руки, на которых видна кровь даже сквозь перчатки, просто пройти мимо, словно не узнавал.
Услышав своё имя, только внимательнее взглянул на Лоренцо, чувствуя, что обошлось без излишнего драматизма от встречи. Они не виделись годы, но как эфемерны они, если вспоминаешь о человеке ежедневного. Они были молодыми и безумными, как шальные волчата, им было весело от самой глупой шутки потной шлюхи, они напивались и не пьянели, куражились и не чувствовали угрызений совести, если оказывалось, что томной институтке было меньше шестнадцати. Генрих никогда не признавался себе, что втайне восхищался другом, и очень тщательно скрывал, что увлекался в те годы не только девушками, но и молодыми, статными мужчинами, опасаясь, что это оттолкнёт от него Энзо. Именно тогда он впервые отчётливо осознал, что между ними всегда останется чувство неудовлетворения друг-другом, но признаться в том, что Лоренцо вызывает в нём не только дружеское расположение Рудольф не мог. Не мог до самого памятного дня рождения…Ответом на воспоминание  - едва заметно порозовели скулы, хотя выражение лица осталось непроницаемым.
С годами он растратил, что называется, ощущение чистоты, и, гарцуя по притонам Европы очень быстро распрощался с иллюзиями на свой счёт. Случайные связи и чужие мужья/жёны не обременяли его сердце, тем более, что работа в разведке не предоставляла шанса надеяться на счастливую и спокойную смерть среди детей и внуков. Воспоминания о юношеских проделках, вот, пожалуй, и всё, что было мило его сердцу. Генрих подчёркнуто оберегал свою независимость и, когда узнал, что в Италии будет фон Майер скорее задумался о том, зачем же так грубо стравливать на территории две враждующие группировки, чем о своих сердечных тревогах, связанных с фигурой белокурого шакала.
И вот они один на один, и, воздух тяжелеет, как портьера, словно сдёрнули с неё подвязывающие шнур. Шёлк шарфа теплеет от ласкового прикосновения к мерно дёрнувшемуся кадыку, когда фон Герц сглотнул вдруг накопившуюся во рту слюну. Цепкая удушливость ямы с мазутом, куда уже вступил каблуком новомодного ботинка, и разогретая жижа почти с физическим непотребством впивается в стопу. На губах, как и прежде мелькнула полуулыбка, когда увидел этот излюбленный с юности дивертисмент – ровная стопочка седого пепла пушистым облаком оседает в ровную могилку на дне массивной пепельницы. Харизма палача, который с нескрываемым обаянием обернулся к нему лицом, вызвало у Генриха тёплое чувство сарказма, приласкавшим его между лопатками сонмом мурашек удовольствия при виде того, что тот, на кого он делал ставку, не изменился ни на волос.
-Помилуй, Лоренцо, что может помешать мне, выпить с тобой? – тонкая улыбка тронула губы, - и я хотел тебя увидеть…
И без подчёркнутого перехода:
-Представь, я даже скучал.
Взгляд прямо в глаза, испытывающий, внимательный, спокойный, с привычным желанием забраться под кожу и ощутить, как же там бьётся пластами живое мясо человека, приехавшего с приказом свернуть ему шею.

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-03-22 23:39:56)

5

Скучал. Энзо только неслышно хмыкнул, положив недокуренную папиросу в выемку хрусталя, и машинально открыл створку ящика, чтобы достать пару низких стограммовых бокалов и бутылку виски. Рядом с ней обнаружился еще и початый, гостевой Ля Пуйад, но коньяку не хотелось, а полюбившаяся за последние несколько лет водка наличествовала лишь на первом этаже.
Глаз они не отводили, оказавшись вот так, тет-а-тет, отсылая к потертым фото, оставшимся у какого-нибудь преподавателя, а ведь до смешного доходило – но ни один бы никогда не уступил. Вздор, хотя как еще можно выразить прелюдию до touché?
Реприза кадыка, мерным рывком припустившего складку скользкой ткани чуть ниже по яремной вене, ощутимо изменила запах его кабинета от эвкалиптового аромата пастилок, древесного пота смолы, свежести зимы и дыма с густотой тосканской кожи, до более чувственного, когда-то казавшегося ему практически родным – фон Герца. Почти физическое давление на зрачки, но без колебаний, что вызвало мимолетную улыбку. Лоренцо всегда придумывал некие прозвища знакомым, обозначения, имена нарицательные, гербарии сухих и колючих ироничных комментариев, дюжие изгибы, плющом нарощенных смыслов. Генрих же оставался Генрихом. Хотя, помнится, в пору, когда вместо бритвы Оккама или кольта, в его руке оказывалась пузатая прохлада бутыля с анисовой настойкой или шея винной бутылки… Фон Майер мог негромко, сквозь вату хмельного воздуха, выдать что-то вроде хрипловатой и серьезной паваны - «Ррудольф», словно намекая: «Сюита, мой добрый друг, располагает к прогулке до дома, и к дьяволу эту женушку, я уже единожды знаю, где она живёт. Впрочем, ты можешь остаться». Рассеянная решительность, неторопливая изменчивая тональность до острого наста действий, знал про свой характер, как многие помнят про родимое пятно, но не стал менять. Энзо был строг к себе, деспотичен, и не прощал ни одной осечки. Больше, чем мнение других, его заботил диссонанс, как будто вместо ласкающего слух выстрела прозвучала отрыжка обрюзгшего мюнхенского бюргера. Нетерпимость к вульгарности, тщательно спрятанная под бесчувственным налетом вежливой беспристрастности, порой, готова была прорваться росчерком молнии, но он все же прекрасно умел держать себя в руках. Генрих знал его неоперенное прошлое лучше, чем любые другие свидетели, и данный факт говорил за себя – не было нужды выбирать основу, фундамент для зыбких паутин разговоров. Друг изучал Лоренцо с выбранной диспозиции все тем же заточенным, живым клинком, обернутым в такую уместную сейчас «гражданку», что хотелось ответить, и было очень далеко от - коротко выбить белозубый сарказм россыпью зубов.
-Всегда был рад твоим визитам… Почему сегодня?
Энзо небрежно стянул перчатки и плеснул виски в бокалы. Просто зашел? Своеобразное confesso – «здравствуй, это я». Он не мог не признать, что больше, чем по своему банальному фетишу – мисс (это было максимально полит корректно) Дитрих (и, да, до сих пор мог пересматривать «Шанхайский Экспресс»), ностальгировал по этому баритону. 
Последний раз они разговаривали неделей после совершеннолетия фон Майера, когда вино особенно долго не ударяло в голову, ругая, на чем свет стоит, стойкость организмов. Хотя, нет… и тут уж память услужливо провела сквозь коридор его тогдашнего дома в Женеве, все-таки напились. Герц даже что-то сказал по такому поводу, кажется, улыбнулся как-то по-особенному тепло, – вроде «бревно ты, Майер», пока именинник пытался в два приема стянуть с шеи упрямую удавку галстука, но почему-то никогда не было стыдно, нет, ни черта не стыдно…
Лоренцо знал, что вот-вот услышит навязчивый треск звонка от человека Дуче, цитату приказа «не-мед-лен-но» явиться под очи Муссолини и интерпретировать сложившуюся ситуацию, предложить максимально ловкий выход, чтобы Его Импершество могло и далее спокойно пестовать наполеонвские идеи. Но он не менее хорошо знал, что Генрих раньше угадывал его настроение, и сразу же свернет их рандеву, почувствовав хоть намек на неизбежность выхода. Энзо думал. О том, что в этот раз ставки были не в пример высоки, о приезде какой-то уж больно большой шишки из Рейха, строил где-то в логической части ума предположения, заранее просчитывал ходы, несомненно, празднующего сейчас, Чеано... Но все же больше мерил тиканье часов мимикой Генриха и их канатными тросами спокойствия, предвещающего смену этого сумеречного штиля штормом. Фон Майер взял курс на открытое море и сворачивать не собирался.
-Так это был стук в дверь? – по гладкой поверхности стола подвинул порцию выпивки ближе к визави, слегка изогнув бровь. –Надеюсь, ты не оставишь нас в Риме без хоть одного более-менее приличного ресторана и оперного зала. У меня абонемент на этот сезон.

6

В это время года ночи в Риме достаточно свежи, и сквозняки разгуливали в старинных  зданиях, словно получили милостивейшее разрешение самой Девы Марии. Однако это никоим образом не касалось нутра кабинета,  всё сильнее напоминающее бархатные стенки вымытого желудка отменно откормленной рождественской индюшки, сохранившие воспоминание о жаркой смеси из овсянки и орехов – прелая духота со специфическими запахами чужой жизни. Генрих, впервые за долгие годы, попав в жилище своего друга, искренне наслаждался. Фон Герц вообще любил запахи, разбирался в них, и бывало, что его тонкие ноздри брезгливо трепетали, если кто-нибудь из присутствующих рядом чрезмерно усиленно налегал на луковый суп или обильно пользовался лавандовой водой для рук после уборной. Но даже на его притязательный вкус, Лоренцо пах с потрясающей изысканностью и соблазнительностью. О его парфюме или одежде фон Герц даже не тревожился, когда оба потные и грязные с головы до ног возвращались после прогулки верхом, бурной ночи, или общения с социалистическим большинством (демократизм иных баров поражал своим размахом в те годы). А запах тела вообще приводил Рудольфа в мучительный экстаз, и ему стоило труда не вдыхать слишком шумно, когда его друг проходил мимо него без сорочки или в одних коротких штанах.
Мужчине пришлось призвать себя к порядку, не давая впасть в невольную эйфорию от того, как грудной гул шероховатых движений фон Майера успокаивающими касаниями дотрагивается до сознания. А от брошенной перчатки воспоминаний, так легко потерять из виду заглянувшее в глаза дуло, прикрыв глаза в недоверчивом: «позволь, тебе разве не дорого, что ею я впервые стиснул твои непреклонные ягодицы!».
Так и не случившееся «дзынь» стеклянного пузача о столешницу. Непроницаемое выражение лица смягчилось, Генрих внутренне улыбался, наблюдая за импозантной сноровкой Лоренцо лавировать между обстоятельствами и деятельно проявлять рассеянную заботу, при этом, наверняка анализируя с какой скоростью он успеет выхватить кольт и позвонить, стирая с лацкана пружинки подсохшей сукровицы. Кстати, следовало наверное встать со стола, но резкие движения, как и резкий свет, тон, слова могли бы разбить хрустальную прозрачностью радости встречи, к чему спешить.
- Мне следовало позвонить, - с сомнением произнёс фон Герц, покачнув в пальцах свой стакан, - меня остановило лишь то, что ты никогда не возражал против сюрпризов.
Ласковое лицемерие уступило по всем фронтам и Генрих, чуть вздохнув, понимал это. Он говорил искренне и свободно, словно все подслушивающие устройства были выключены, и ему предстояло потерять, ну, разве, что пачку сигарет. Ах, что это пачка, если рука с нежностью поцелуя уже гладит голую кожу подставленного горла. Взгляд не изменился, когда вспомнил и об  этом, и о том, как послушный хмель в глазах Лоренцо разливался маслянистым озером чернил из разбитой чернильницы, едва подушечки пальцев его безупречного друга провели по алебастровой коже пресса. Какие-то несвоевременные мысли. Какие-то мысли вне контекста усиливающейся бомбардировки и смутной жалости к Колизею.
Фон Герц знал, адмирал Канарис не будет возражать, если Абвер вцепиться в глотку СС, и что, предстоящие визиты, это не более, чем повод стравить представительства, и что после грандиозных торжеств лично ему вряд ли удастся сохранить своё олимпийское спокойствие, и вопрос о сохранении статуса неприкосновенности тоже окажется под сомнением, но «политика умиротворения», которой придерживалась Великобритания требовала от всех исключительного хладнокровия. И, к сожалению, безупречного мужества.
Глоток полоснул как пощечина, Генрих с удовольствием прокатил по языку и нёбу янтарные капли алкоголя:
-Хочешь, я закажу столик в Maccheroni, там лучшее кьянти, - смотрел на Лоренцо с мягкой улыбкой, понимая, что мыслями чёрт знает, где, а, главное, чёрт знает сколько времени тому назад, - в опере не был дня три, и, ещё есть милая вдовушка, я вас познакомлю.
Тон улыбки, ласкающий низкий баритон, запотевший от дыхания оттопыренный бок стакана, и разогретая волна убийственно спокойного взгляда. Глупейшая привычка всё контролировать, изучающая какофония замедленных движений, чтобы уловить, если собеседник совершит оплошность и позволит себе занервничать. Куртизанка – мысль, что трупы у обоих будут красивыми. Глухой смешок для колотящегося ознобом сердца, чтобы подразнить сонную артерию, поспешными бросками гоняющую кровавую аритмию.
-У меня наверняка минут пятнадцать, Лоренцо… ровно на два глотка, - словно в ответ на необходимость что-то совершить немедленно, кроме того, уже ответил, что никуда уезжать не собирается, -  но ты ведь не против, провести несколько вечеров со мной?
Всё же надрезал приятную истому мерцающих воспоминаний от которой так тепло засосало под ложечкой, и плавно соскользнул со стола, осторожно потянулся, что твой кот и зафиксировал взглядом белогривого шакала:
-Неофициально, если не возражаешь…
Полувопрос, полуубеждение, полутон, полуулыбка. Обнять и приподнять над землей, закружить на руках, так, чтобы разлетелись дородные папки всё равно было немыслимо.

7

Ни на йоту не сдвинулась манера импозантного холеного волка, разве что обрела завершенность. Лоренцо смотрел за волнорезными жестами, тягучей как гудрон в зените леностью, с которой Герц облеплял пленкой алкоголя бок стекла. С этой подрагивающей как воздух над пламенем аневризмой он сросся хребтом и янтарно отражающими виски глазами. Энзо поборол благодарность, словесную или немую, за щепотку искреннего довольства, что мерцала кварцитом между горделивыми кольями ресниц Генриха. Она была бы излишней, и наждачный глоток виски лишил его возможности сократить и так неосязаемое расстояние до обмена шуткой с запахом паленой шерсти дружбы – «тебя произведут в рыцари Британской Империи, Рудольф?». Никуда не годится сейчас.
Там, за вылизанной римскими годами стеной кипел осторожный рунд, сыпалась как с лица актрисульки водевиля штукатурка, бомбы вскрывали нутро древних улочек, и стоял запах удушливой гари неизбежных пожаров…
Фон Майер положил ладонь на округлый шар подлокотника и медленно сделал еще глоток ячменной жидкости. За ними будут следить, обдавая разновеликими терминами дыханий телефонирующие машины, пачкая буквицей пергаментную чистоту листов, придерживаясь темпо зубодробительного марша. Но это такая мелочь, право слово, горстка кайенского перца на острие рапиры, нацеленной в переносицу, что ей не стоит уделять чрезмерное внимание. Так почему бы и нет? По фреске, через циркулярные, выверенные миллиметражно штрихи, залегла знакомая по почерку авеню, бульвар с широкой аллеей каштановых ягод, и стрелка компаса никогда бы не сбилась с саксонского указателя «alager com alager». Их обоих хорошо учили, блестяще аттестовывали, и вряд ли даже в самом отдаленном ностальгическом порыве кто-то окажется слишком не дальновиден. Jamais.
Лоренцо не сомневался в непрощении ошибок, когда любой неровный, ложный, неуверенный шаг обойдется слишком дорого, и дело здесь даже не в упущенной выгоде узуфрукта должности и награды на выпрямленных шеях с не проглоченным доспехом гордыни, а в проигрыше давнему спору во всём и всегда. Он с самого первого дня не помышлял о том, чтобы не галантно лезть Генриху в душу или (нонсенс) испытывать жалость (поводов для нее так и не случилось, впрочем), а их общие годы были дороги, дороги до чего-то живого, хоть и глубоко зашитого.
Ровное дыхание продолжало гонять артериями и венами покерную строфу Мэверик, вырывая аккуратную могилку намеков для Муссолини. Гиммлер, Мюллер и Гейдрих. Кому из них он обязан сказать danke? Геенны знали, он не сомневался, знали и про Герца, и про бомбардировку, и про его поначалу обыденное знакомство с женой Галеацо, которая как на грех пела под утро соловьем арии досады на мужа-политикана. Лоренцо не любил болтливых дам, а тем более, презирал сбор сплетен между подушками. Он прикрыл ей лиловые по краям от полуночи губы ладонью и небывало мягко сказал, что это не та информация, которую он желал бы услышать из дивного по искусности рта… Но Энзо не досадовал на неумение быть более гибким в закулисных играх между чьих-то ног. Лучше препарировать череп через вскрытие кода к болевым ощущениям или преломление лучей человеческого характера, чем сновать по не всегда успевающим высохнуть матрасам. Ему нравились многие женщины. Желательно – не помышляющие ни о чем, кроме последующего разврата, своими прелестными мозгами. Или достаточно мудрые, чтобы оставаться на расстоянии состоявшегося замужества.
А сейчас… Сейчас было на удивление уютно, если возможно такое понятие для него. Человека, который постоянного жилища не имел, человека, которому почти все равно, что под окнами рушится дивный город, человека, которого только и может приятно удивить неожиданная встреча друга, играющего на другой стороне доски. Они оба, кажется, не смогли бы стать степенными денди, просиживающими дорогую шерсть брюк за монотонным бездельем отглаженной, кипятильной жизни всегда индифферентной ко всему Швейцарии… Как бы она разочаровала - пресным блюдом.
Генрих предлагал то, от чего Лоренцо не считал нужным отказываться. Наоборот, под набухшей от молний тучи предстоящих стычек и боев, откуда вряд ли удастся вернуться, не закоптив форму, как нельзя уместными казались такие встречи. Скользнувшая было по лицу легкая досада от возникшей застойной лужи в одном из залов Дома Дуче, сменилась чуть более искренней, едва заметной в уголках рта, улыбкой.
-Малая зала, завтра, ближе к восьми.
И это было сказано негромко, без рисовки, с достаточным спокойствием, чтобы фон Герц действительно знал – он придет.
-Покажешь мне Рим? – бровь все-таки чуть приподнялась, хотя вопрос носил оттенки риторики. И время. Его было не так и много, но вполне достаточно для этого короткого разговора. Пока оно сокращалось поперечной мышцей, Генрих поднялся. Лоренцо всегда невольно восхищался той естественной грацией, с которой друг умудрялся укладывать партнеров по спаррингам хуком в челюсть, избегая чрезмерной грубости. Он внезапно сильнее ощутил ту ветреную леску прошлого, которая сейчас стягивала вероятности, как букетик ирисов пальцы цветочницы, с настоящим.
-Думаю, Клаус у бокового выхода все еще не пришел в себя…
Дверь на первом этаже открыли, Энзо уловил рассеянно вежливый щебет донны Грациани, и, чуть позже – негромкую поступь Ринальди, одного из секретарей Муссолини. Фон Майер не повернул головы, но отчетливо различил, как женщина рекомендует дождаться его в гостиной.
-Нет, Генрих, возражать не стану. Наверное, я тоже… - и здесь последовала все-таки некоторая заминка после того, как Лоренцо все же поднялся с кресла и сделал пару шагов к окну,- скучал.
Её, эту призрачную радость нельзя было увидеть, но если его замечательный фон Герц не разучился угадывать выражение лица по тембру голоса, то он прекрасно понял ответ ... .

Отредактировано Энзо (2010-04-05 00:27:15)

8

Лоренцо всё же не позволил увидеть выражения своего лица, и Генрих невольно покачал головой, полностью признавая, что, это будет слишком большой роскошью. Так было всегда - и непреклонный характер и вольный рисунок темнеющей сетчатки глаза, и поволока режущего: «нет». Наверное, поэтому он вырос неприхотливым, как степной волк, которого по неописуемой в природе ошибке однажды потянуло к остроскулому шакалу. Можно было улыбнуться над своими склонностями, но благоразумный здравый смысл шептал, что смеяться ещё рано. Впрочем, фон Герц непреклонно огрызался в ответ на шепоток – уже поздно, бедняжка. Поздно догадываться о том, что неизбежно, поздно отказываться от того, вот что веришь, поздно рваться под пули, когда они предусмотрительно будут выпущены в тот момент, когда будет слишком поздно молиться Богу. Но пока же они собрались прогуливаться по руинам Вечного города, вылепленного из чрева волчьей стаи, и готового подарить им жадную историю о любви к жизни, вот только бы громче звучала в их вечер пронзительная музыка Пуччини. 
Шаг в сторону Энзо, на самом деле просто посмотрел через его голову в неприветливую красоту Рима, где на шпагатах рассиживались ладные линии чьих-то дворцов, а подводка слепых стёкол напоминала заплаканные глаза обесчещенной актрисы – они и плачут с открытыми глазами, чтобы не опухли веки. Взгляд безошибочно очертил любимую стойкость линии подбородка, складку у губ, и тенью слепок лица в слюдянистом проёме окна. Генрих чуть улыбнулся, и отвёл глаза, словно подсмотрел саму непристойность. Лоренцо был рад его видеть, к чему настаивать на словах, когда зажатый между двумя гордынями воздух, плавленым фондю жёг кожу под правильными костюмами офицеров рейха.
- Я даже не спросил его имя, - с деланным сожалением вздохнул Генрих, медленно надевая пальто. Он в упор не заметил Клауса, и теперь ему даже было интересно, кто же это такой. Не следовало, наверное, говорить, что он прошёл через главный вход, но, если фон Майер хочет познакомить его с загадочным Клаусом, то остаётся только повиноваться.
Оба знали, что так будет веселее им обоим. Оба хотели провести время так, чтобы оно казалось покинутым всеми, кроме них. Оба, в конце-концов, хотели кьянти и дорогих улыбок официантов, латекса удобных кресел в опере, смягчающих взрывы хохота плотных дверей мотеля, безумной свободы, когда где-то на столе покоиться бумага с грифом: «Совершенно секретно». Идеологически неверно было бы не закончить вцепившуюся в височную долю мысль: я хочу. Вот  Генрих и заканчивал её произвольно, небрежно убирая перчатки в карман, и вспоминая, что упор на то, чтобы выглядеть импозантно после драки или секса, это привилегия истинного арийца.
-Завтра ближе к восьми, - согласие, которого не могло не последовать. Мгновенная заминка, что бы такое во время неё выбросить из головы, и вспомнить. Вспомнить, что вообще-то идёт война, и между двумя лестничными проходами, что отделяют кабинет от булыжников мостовой, можно совершить святотатство, сбежав в эти двенадцать и двенадцать от всего мира. Было бы забавно даже увидеть лицо этого незадачливого Клауса после…
-Если твои планы не будут нарушены, - убийственная ирония, но ведь слышит же, как внизу благородная донна едва ли не грудью стоит на защите личного пространства своего хозяина. И почему итальянские женщины так преданы, это, пожалуй навсегда останется загадкой. Возможно, всё дело в той самой волчице, которая выкормила легендарных братьев – основателей. Тогда какого же дьявола он не предан их лону так, как заповедовала мораль?
-Это мой телефон, - наклонился над столом, придерживая скользкую папку с башковитам орлом, написал на ней несколько цифр, - можешь звонить в любое время.
Так и сказал: в любое время. Разве для дружбы могут быть ограничения или речь идёт о том, что я всегда рад тебя видеть? Генрих не видел разницы в этом, он просто был готов увидеться в любое время, предавая собственное понятие о границах дозволенного, ведь вполне вероятно, что он будет не один. Ложная память никак не давала прямого ответа на вопрос: а что он сказал Лоренцо после того вечера и сказал ли что-нибудь вообще или просто сбежал от его взгляда в какую-то командировку, выдуманную за тридцать секунд. Признаться, что мог оступиться, совершить ошибку было выше его сил, и даже теперь, расписывая папку своим каллиграфическим почерком, чувствовал неловкость. Перебороть бессовестностью на этих двенадцати что ли, или сколько там твёрдых в своём постоянстве ступеней.
Безликий проём двери, что ведёт к боковому выходу, осторожно приподнял портьеру, что драпировала попытку к тайне почти, как юбка потные ляжки не первой свежести матроны после занятия конкуром. Обернулся. Замер. Впился в ажурное лезвие черт. Увидел облик своего рушащегося произвола над самим собой, и глаза сверкнули азартом. Светлый взгляд в межрёберное большинство, туда, где в белёсых костях колотится сердце:
-Ты доставил мне радость тем, что поужинаешь со мной.
Сам не знает, что сейчас процитировал. Но Пуччини остался бы доволен. А Муссолини? Бесшумно прикрыта дверь, и Генрих стал спускаться по лестнице, внутренне улыбаясь, и, готовясь представиться ставшему почти родным Клаусу…

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-04-08 00:22:45)

9

Если бы его и оглушил сноп предостерегающих, загораживающих их лица дымовыми занавесями от возможных свидетелей взрывов, не понять плавность уверенной поступи до спины – шутка ли, спины… не смог бы. Фон Майер видел не искалеченный горизонт города, не лоск талого вощаного аксессуара вкруг горловины, пограничной отменному хлопку рубашки Генриха. На наряженном в зимнюю влажность вечера спектре с терракотовым кантом пыли, сквозила матовая брешь от дегтярной мирты зрачков. Ироничных, несносных и ощутимых даже сквозь толпу светского офицерского гвалта в одинаково подтянутой толпе хрустящих от «хайль» форм. Непонятным диалектом северных канионов, одним лишь чутьем с горчащим от ячменя дыханием, Герц пророкотал его глазам, с оставленным на время абсолюте бесстрастной кости палача, нечто, не поддающееся расшифровке роторных машинок и хитро заточенных умов. Лоренцо никогда не понимал, где зарождалась дельта греющего насмешливой в серьезности лучины взгляда, не придавал маниакального значения, изучая, принимал Рудольфа таким, каков тот был – когда-то азартным повесой и гордецом, бегущим от скуки. Да и сейчас, в считанных дюймах, не уходил от блуждающего по граням лица медленного, словно подтверждающего, кредо… и тут по обычаю, заведенному, несомненно, с передышки после очередного спора за нелепый предлог безделицы чьего-то танца, друг перестал быть удивительно близко к его личному пространству, и неторопливо засобирался. Та долгая миля, которую он не позволял пересекать до конца, а тем более, со спины, даже простушке с полной картиной мыслей на веснушчатом личике, мерялась не лье. Фон Майер неожиданно поймал себя на мысли, что никогда не думал всерьез о ноже под лопатку с легкой руки Герца или о еще каком, тщательно взращенном, ударе стратагемы в район портупеи. Слишком сложно стать одним из орлиного выводка холеных мерзавцев и, обезличенных подчинением интересам кошелька и Рейха, властолюбцев, когда дефекты льстящего себе ума или недостатки травоядного инстинкта молчат перед подлостью. Кажется, он так и не сумел разобрать в словарном запасе этимологию именно тех слов, которые начинались с непозволительной роскоши - доверия, за одним лишь исключением безупречного искусства лобовых, знобящих как антрацитовые воронки атак фон Герца, которые и привели к сноровке и умению всегда твердо стоять на ногах, прогнозируя свой штормовой квант урагана. Впрочем, не оставляли пробоин, разойдясь где-то между солоноватым бризом Нормандии и поглощенным охотой на красных ведуний Франко, жерлами центрифуг, больше отмечая, насколько выверенной стала саблезубая закалка с разным температурным режимом… Фон Майер внутренне улыбнулся: выпитый за разными столиками Европы тщательно взвешенный адреналин и живые шахматы, где им обычно отводили роли, ограниченные лишь широкой каймой поля целей и средств. Пусть генералы хиреют в роскоши и подагре, геморройях заплывшими от жирка между циркулями и биллями мозгами. Лоренцо приучил себя не думать о мозаике будущего дальше, чем первая открытка утра. Но они ведь могут себе позволить, раз раньше могли, идя параллельными минными тропами до званий, – не упоминать Рейх и его свинцовую начинку? До того, как начнется щедрая пирушка, званый обед для танковых оскалов в гирляндах пулеметных лент, сбивающих коронки с зубов Колизея...
Оставленная, как ожидающая на паперти звона первых удалых голов нищенка, война низким гулом стучалась на пороге, а одинокий вой тревожной сирены потерялся между вольтами в бронхах и бронзой дверной ручки. Энзо словно бы и не слышал – ни щелкавшего метронома политиканских умов, ни навязчивых признаков, которые наполняли жилы дома чужим присутствием, ни зашкаливающего пульса поставленного на дыбы Тибра, выгибающегося плечами среди седмицы холмов, чья вечность была рождена чередой атак, надышалась их потным настилом, глотая волны гравия, стирая свои клыки до скрипящей на деснах крошки, стравливая братьев по искушению лавровой плеткой венца.
Он обернулся. Чтобы смотреть, удивляясь давно не испытываемому ожиданию, - как Генрих надевает пальто, как белизна пальцев лайки змеей ползет в карман, смотреть, как небрежными штрихами под лампой, будто политая елейным маслом, рука выводит цифры. Стал бы фон Майер, сложись вечер иначе, выяснять, какое логово выбрал для себя в пропитанных кровью гладиаторов и социалистов слоях жженого сахаром Рима зверь, не похожий на тех трусливых отпрысков, что сейчас слетаются падальщиками на запах первых трупов?
В любое, Генрих? Звонить? И ты сейчас говоришь об этом, оставляешь номер… Лоренцо положил ладонь на прохладное дерево широкого подоконника и взглянул еще раз туда – вглубь черненой золотистой ямы. Даже если завтра я останусь с сухостью железной стружки приказа, который, как ты прекрасно сам знаешь, не нарушу? Знаешь. Он медленно, соглашаясь с тем, что было лишним, слишком лишним, чтобы говорить вслух, прикрыл глаза, разглядев чертовщинку и невозмутимое спокойствие той решительности, с которой Герц когда-то прыгал с четырех метров между кольями ограды и брусчаткой рядом с женевским пристанищем для благородных юных безумцев. Они оба прыгали, рискуя вывернуть позвонки, да разве и могло быть как-то иначе.
Усмехнувшись одними лишь краями губ, фон Майер, отходя от подрагивающего зева окна, проводил спину Генриха и посмотрел на часы, мимолетно, словно ворот поправил, обрел отстраненную вежливость скромной тени кабинетного советника и, не спеша, отправился вниз, под ожидающие его очи очередного змеевидного провожатого.
Ты лишил меня машины, черт возьми, придется брать служебную...

10

Фон Герц провёл остаток ночи без сна. Придвинул кресло к окну, скинул пиджак, так, что снежно-белая сорочка выглядела отличной мишенью, откинул голову на кожаную спинку, прислушиваясь к отдалённому гулу несмолкаемой канонады и, лишь изредка ронял задумчивый взгляд в чернеющий зев распахнутого окна. Генрих не спал, он грезил. Поддерживал свои иллюзии, обильной порцией виски, радуясь, как жаром наливается, кажущееся безжизненным тело, впрочем, он не был уверен, что хочет напиться или не дай бог, впасть в благостное отупение, словно школяр, впервые отведавший порцию дешёвого шнапса. Напротив, Рудольф будоражил себя, заставлял работать голову, внутренне опасаясь, что в эти ночные часы его может настигнуть эмоциональный срыв, тщательно маскируемый под беспечность.
Вздрагивающий город, отзывающийся ему сейчас, казалось, вторил каждой вопросительной интонации, и Генрих невольно улыбался, чувствуя, что Империя не простит ему слабости, помысли он побыть в своих грёзах совсем не в этом месте и совсем не один. Но с кем? Сухой сноп пламени обжёг купольное небо, и зловещие трещины раскрасили черноту пурпурными шрамами. Мужчина прикрыл глаза и качнул головой. Ты не можешь требовать от меня неизбежного. Колючие удары где-то в тон: «можешь, можешь, можешь…». Вздох срывается с плотно сжатых губ. Вздох горечи, ведь никто не увидит, а главное, никто не почувствует, что творится на душе человека, принявшего на себя непосильную ношу согласия умереть за идеалы огромного государства, которое он любил ли…
Осами прожужжали истребители и тонкий шип прожектора вальгарной пощёчиной прошёлся по скуле фон Герца, и он невольно отвернулся, глотая судорожный ком слюны с привкусом алкоголя. Не было страха, просто невыносимо, когда так открыто кто-то бьёт в лицо своим превосходством. Взгляд замер на матовом ободке телефонной трубке, и перечень знакомых цифр всплыли в памяти, словно не прошло этих лет. Личный номер. Номер личный. Растиражированные бляхи для офицера СС, краткий пароль для занесённого над головой топора, хотя, лучше, конечно подумать, что это будет молчаливо начищенный кольт. Улыбка снова тронула губы и Генрих расслабленно потянулся в кресле, наклонился и поставил на пол тёплый от его пальцев стакан, потёр устало глаза, и взглянул на светлеющий небосвод.
Оторопелая осень на миг позволила увидеть, что и падение может быть ослепительным, как те заострённые ужасом купола на Соборе Святого Петра, где подчёркнутое смирение выглядело истинным величием на фоне растерзанного нутра Вечного города.
Мужчина плавно поднялся, сделал шаг к окну, опёрся ладонями о мраморный выступ подоконника и выглянул на улицу, подставляя прохладному ветру покрытый испариной лоб. Тугая дуга воздуха дёрнула свободные полы рубахи, дрожью отдаваясь во всём теле, а Рудольф просто стоял и чувствовал, как утренний озноб разгоняет тяжесть мыслей, тревожное ожидание и потаённые желания, липнувшие как пропотевшая рубаха. Теперь он не был уверен, что ждал звонка, скорее просто глупейшим образом среагировал на встречу, напридумывал себе истории о бог знает чём, и теперь даже стыдно, что едва не позвонил сам.
Справиться о встрече, именно, могло случиться что-то из ряда вон выходящие, и ужин следовало отменить. Отменить пока не поздно, дорогой мой.
Генрих опустил голову на грудь и глухо рассмеялся над собой. Противненькое малодушие перед повторной встречей скреблось придушенной кошкой, заставляя бунтовать свободное сердце. Не следует ли пригласить Марлен?
С этими мыслями, сомневаясь в том, что поступает правильно, и отправился в душ, потом неизменная чашка крепкого, чёрного кофе без сахара и погружение в дела. После бессонной ночи организм вырабатывал энергию с повышенной активностью, хотелось переделать массу всего полезного, написать десяток писем, проверить и отправить корреспонденцию, несколько отчётов и личное письмо для адмирала Канариса, но Рудольф, машинально совершая привычные действия, понимал, что мыслями находятся очень далеко от переписки со своим шефом. Его в данном случае даже не тронула доверительная интонация последнего письма, из чего следует, что им были довольны и весьма, но фон Герц, отвечая, был подчёркнуто официален и сдержан. Не хватало, чтобы его ещё заподозрили, в дружеских связях с кем попало, как говорится, не всё лови, что клюёт. Кроме того, Генрих сторонился любого проявления человеколюбия со стороны старших по званию, ему претила мысль, что кому-то могла придти в голову мысль, что он способен с кем-то сблизиться больше, чем необходимо по субординации.
В городе вновь была объявлена воздушная тревога, но мужчина снова не воспользовался автомобилем, распорядившись, чтобы шофёр следовал за ним на расстоянии примерно пара кварталов, и хотя мужчина был немного утомлён бессонной ночью, и обилием переписки, но он решил пройтись пешком. Фон Майер, естественно, не шёл из головы, хотя мощная конкуренция со стороны адмирала могла поколебать и на таких. Но не назовёшь же Канариса – шакалом? Хотя…Фон Герц чуть улыбнулся. Какое-то неуловимое сходство, наверняка, в привычке приходить тогда, когда оставалась уже гора дымящихся трупов, а запах крови был одним из приоритетных для руководителя СД.
Генрих не спешил.  До встречи ещё была уйма времени, но придти ему хотелось пораньше, и не потому, что он собирался исследовать их стол на предмет подслушивающих устройств, просто ему хотелось немного свыкнуться с мыслью, что через столько лет они с Лоренцо пытаются восстановить давно подзабытое ощущение, что война их не изменила. Не изменилось ровным счётом ничего, и эти стены любимого города не в копоти и скрежещущих выбоинах, не битый кирпич целует подошву ботинок озлобленным сифилисом возлюбленным, не уголья недобрых взглядом горожан плюют в спину свинцовую ненависть, безошибочно определяя звание офицера Вермахта и под модным пальто. Рудольф любил Рим. Любил и понимал, что расписаться в своём чувстве ему ещё дадут шанс, а теперь бы не провалить этот экзамен – встречу старых друзей.
Уютная ниша вдали от посторонних взглядов.  Открахмаленная сорочка хозяина, румяный рот пухлой лисицы, в черничинах – глазах радушие и настороженное ожидание. Генрих снимает пальто, дружелюбно улыбается, качает головой на какой –то вопрос, тихо смеётся над какой –то заезженной остротой, заказывает вино, и наконец, усаживается за столик. Он бывал в этом ресторанчике раз двести, но нынче ему казалось, что это было в другой жизни. И сейчас заиграет его любимая музыка.

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-04-23 18:28:24)

11

Альберт с комфортом разместился за столиком Maccheroni, наблюдая как сходятся пары в изысканном танго в исполнении известного латиноамериканца. В блестящем хрустале ресторанных люстр отражается маленький мирок, в котором война сродни очередному поводу для беседы. Дамы в изящных нарядах, теребят хрупкими пальцами дорогие меха, ласкают губами тонкие мундштуки, выдыхая табачный дым через трепещущие ноздри. Яркие губы, узкие платья, перья на изящных шляпках и слезы жемчуга в нежных дамских ушах, на гордых шеях и тонких запястьях. Здесь действительно может показаться, что войны нет, ее шум тонет в лиричной мелодии и верных движениях танца. Острый взгляд, сглаженный стальным блеском очков, медленно скользит от пары к паре, почти бесцеремонно оценивая респектабельность публики, с чуть большим уважением проходится по звездам, дубовым листьям и железным крестам офицеров, посетившим это заведение при всем параде. Сам он сегодня был в штатском, предпочтя форме строгий костюм и дорогой блеск тусклых запонок.
Альберт Оскар фон Леманн прибыл в Рим промозглым ноябрьским утром по особому поручению Рейнхарда Гейдриха. Когда его вызывали из Польши, где он занимался контролем по еврейскому вопросу, он не скрывал своей радости сменить Краков на что-то более приближенное к цивилизации. Суть задания, возлагаемого на его ответственный разворот плеч вместе с чрезвычайными полномочиями, сводилась к тому, что Рим был атакован вражескими налетчиками, что, разумеется, не понравилось никому в командовании Третьего Рейха. Дуче негодовал, почему его Рим в развалинах, чем все это время занимался Абвер и как допустил подобное? Разумеется, столица Италии была почти цела и все также прекрасна, однако эта диверсия была пощечиной всему Рейху, и простить ее не могли. Следовало найти виноватых и наказать со всей суровостью, например, повесить на железном ошейнике, как нерадивых  псов, посмевших предать своего хозяина. Служба безопасности все же умудрялась не просиживать свои форменные штаны по обустроенным кабинетам и раздобыла довольно интересные сведения. В этом щекотливым вопросе то и дело всплывали имена подчиненных адмирала Канариса, а его протеже сейчас гостевал в Риме. Слишком много совпадений будоражили его нюх ищейки. Как-то за рюмкой чая в кругу соратников Мюллер обмолвился, что считает весь Абвер сборищем смутьянов и пауков, и требует реорганизации. А излишнее доверие фюрера к адмиралу ничем не оправдано. Альберт был в душе с этим согласен, хотя и понимал, что эти слова шефа тайной полиции вызваны по большей части давним соперничеством между ведомствами. Или же было что-то еще?
Краткий визит к Его Превосходительству и заверения от всего Рейха, что подобного больше не повторится, а возмездие настигнет зарвавшихся предателей. Дуче благосклонно кивнул и отпустил с миром наслаждаться красотами города. Оберфюрер СС шел по улочкам Рима, давая себе проветриться, и думал о том, как приступить к делу. Озябшие ладони грелись в карманах твидового пальто, Альберт давно страдал анемией и мерз при любом удобном поводе. Может быть поэтому он был таким карьеристом и стремился занять как можно более высокое положение на служебной лестнице, чтобы его не дай Бог не отправили куда-нибудь… в Россию. Впрочем, Италия уже не Польша, и это обнадеживало.
В уютном кабинете на вилле, выделенной в его временное пользование, лежали два личных досье в угрожающе-черных папках. Подробно расписанные биографии, характеры, привычки, вплоть до того, во сколько затяжек обходится каждая скуренная папироса. Над трогательной историей давней дружбы двух офицеров Альберт по закону жанра чуть не прослезился. Ирония судьбы - протеже адмирала Канариса, а также возможный предатель и блестящий офицер СС, на хорошем счету у Гейдриха, вполне себе птица высокого полета, метящая не на последнее место. И что самое интересное... палач. Такая интересная комбинация. Девизом СС была фраза: "Наша честь - верность". Было интересно проверить, насколько верны офицеры своему делу и где находится граница между долгом и предательством. Альберт изогнул тонкие губы в усмешке, любуясь городом сквозь гладь стеклянных линз. Как прекрасен Рим, чудо как хорош...
Альберт поправил очки и занялся аперитивом, глядя, как за соседним столиком томно курит красотка в платье с глубоким декольте. Сам он не курил, считая себя выше всяких привычек, но с удовольствием созерцал, как это мастерски делают другие. На пальце тусклым ободком поселилось кольцо «Мертвой головы», единственный знак того, что он принадлежит к офицерскому составу СС. Опоясанный указательный палец, мягко обвел бокал по хрустальному краю. Этот вечер обещал быть превосходным.

Отредактировано Кристоф (2010-05-07 17:59:14)

12

Отсутствие форменного кителя и легкая небрежность в его исполнительном наклоне головы по прибытии в кабинет, где восседал, задумчиво и несколько нервно барабаня по столу пальцами, диктатор, ничуть не смутили последнего. Разговор, едва начавшись с родного для Муссолини и освоенного в прошлом Лоренцо, итальянского, насытил южный тембр Его Превосходительства более душевными подробностями, которые скрашивались игрой надбровными дугами при словах «бомбардировка», «жертвы» и, что было значительным раздражителем, - «поблизости». Фон Майер прозрачно намекнул Дуче и ушам в стенах о подконтрольности ситуации, которой осознанно позволили приобрести рамки визитов истребителей, разумеется, ради наиболее эффективного разоблачения рыб с крупным прикусом, обитавших за пределами Тибра, и уж никак не в его окрестностях. Взгляд его задел плечо секретаря, невольно скользнул желобом тактичного лезвия по шее притихшего Чиано и вернулся в еще грозовые от негодования зрачки Маршала. Заслышав недвусмысленное замечание о приезде старшего по званию, сделал вид, что удивлен визитом, и, ступая каблуками по иранскому ковру, учтиво ретировался ближе ко времени, когда небо густеет как прокуренный воздух едва покинутого притона. В коридорах роскошной, как у всех в прошлом нищих социалистов, резиденции наместника в Риме царила почти гробовая тишина, изредка прерываемая телефонными звонками, шагами прислуги и шпионов, маскировавшихся под мебельные изыски или вышколенную осанку ближайшего окружения. Фон Майер знал их лица и даже здоровался на немецком, чтобы не слишком отвлекать то родным кому-то венгерским, то чешским диалектом от исполнения обязанностей. Диверсанты перестали быть новостью с тех пор, как ступили на мощеные улицы Сердца Италии, и теперь только покойник не хотел получить свою выгоду от ночного салюта. Вернувшись к собственному креслу, рассеянно поблагодарил за заботливую манеру пожилую донну, торопящуюся напоить его свежайшим эфиопским отваром, а после отправил Гейдриху и Мюллеру мало чем различные буквы, прочел пришедшие через аппарат ответы, и, кивнув подтверждениям, отворил дверь в аскетичную спальню. Пальто он снял еще в прихожей, руки автоматически расстегнули глухой ворот рубашки, потерли полосу от воротника, выпростали сплав запонок из манжет... Только теперь Энзо позволил себе вздохнуть и немного расслабиться, положив на антрацитовую тумбу тяжелую луковицу подарочных часов с клеймом орла на спине и ядом под ребрами циферблата. В комнате было темно как в пустом кинозале из-за плотной облатки белоснежных гардин, кольт привычно смотрел сквозь слепое дуло, оставленный на покрывале цвета бутылочного стекла. Фон Майер скинул рубаху и сел на жесткую как стиральная доска под речной пеной постель. Сон не шел, хотя он третьи сутки не закрывал глаз дольше, чем на минуту. В голове четко выстраивались как книги на полках вариативные намерения генералов СС, словно Лоренцо был сейчас не за несколько сотен миль, а снова вышел от Мюллера с приказом. Только обновились явки, пароли, степень проверок на крепость хребта, верность и готовность реагировать - как тогда, в тридцать четвертом, во время Ночи длинных ножей. Один раз Гитлер уже рубил голову Абвера, не вынеся оголтелой конкуренции подачей давнего друга, посещавшего в свободное время как миловидных офицеров, так и мужеложеские собрания в «Кляйст-Казино». После того инцидента, прескверно несущего заговором с участием безупречного профиля собственного шефа, Гейдрих перевел его дальше от координации выстрелов в упор к дипломатическим миссиям железного кулака Рейха. Впрочем, Рём, казненный в камере при участии сподручного орленка из гитлерюгенд при кривой ухмылке и пистолете, еще некоторое время неприятно коробил гордость. Гордость. Её невозможно было проглотить как вишневую косточку, обглодав кисло-сладкое мясо ягоды, но удалось поставить на службу самому себе, так почему же… Почему сейчас только призрачная усмешка скользит по губам, стоит вспомнить собственное недоумение и скрытую досаду на очередную нашивку, отданную за чей-то пойманный язык, поведавший перед последним поворотом достаточно много? Достаточно много для урчащего довольства «мозга Гиммлера», достаточно много для того, чтобы реже мыть руки, думая про липкую ржавчину и багряную капель, щедро сочащуюся в сток. И то, что теперь он всё реже сидел в ожидании, слушая шорох от неторопливых движений допросчиков с медицинским образованием и маниакальным интересом в расширенных дырах, точно угадывая, когда стоит убрать их пальцы и задать нужный вопрос, ничего не значило. Номер телефона фон Герца отпечатался на сетчатке глаз, как и всё, что Энзо считал нужным запоминать. Позвонить? Генрих должен был, не мог не знать, что не сегодня… но завтра, и это завтра, умещенное в неделю или две, гильотиной уже поджидало своей порции, следует исчезнуть из Рима с безупречным реноме. Шея Канариса слишком уж бередила не одну пару клыков, поджидающих в Берлине принесенной фон Майером эпитафии, выжатой из горла друга, которому дали ни чем не худшую прививку от предательства интересов другой стороны. Только смутное, болезненное веселье с привкусом гари и наждачного виски подсказывало – Рудольф не уедет, и поэтому Лоренцо не смотрел на трубку, взгляд его бродил от фуражки, по краям дубового листа до тонкой матовой линии рассветного луча, выпростанной как ножка танцовщицы из-под тяжести ткани. Не изменилось ничего – растревоженный Рим очнулся оскверненной фреской от сумятицы ночного беспокойного сна, разве что по улицам сегодня будет сновать чуть больше газетчиков, а Maccheroni встретит его вечером приветливой картой вин и наливкой из лиры музыкантов. Мучительность выбора никогда не беспокоила больше, чем на несколько секунд, до того, как элегантно уйти мало значимой деликатной фразой или назначить финальную инъекцию перед грифом на тисненой папке. Пороги от адъютанта до внезапного гостя, от палача до наблюдателя офицерского приема, от советника до посетителя закатной площади, отвлекшегося на скольжение смычка, наслаждение оперой и имена тех, кого лично довел до Харона. Сжатый на короткий миг кулак отпустил мягкий кашемир покрывала и легонько пригладил складку, словно загривок пса. Снова хотелось курить, выпуская вместе со струями дыма перченое послевкусие мыслей, смешенное с долей колотых кубиков мнения. С этим желанием он, кажется, и задремал, отметив сквозь марево усталости то, что позабыл портсигар в кармане пиджака, а глаза открыл, лишь когда стрелка близилась к окончанию такой небывалой роскоши как послеобеденная сиеста. Kommt Zeit, kommt Rat.
…Via della Rotonda петляла и едва не терлась старыми фасадами о пальто, которое мужчина нес на локте, несмотря на то, что к вечеру дул совсем не ласковый промозглый ветер. Служебная машина и выхолощенный шофер-итальянец были оставлены еще у Треви: Энзо по пути до ресторана успел зайти в табачную лавку, где купил себе у багряного от дыма старика предпочитаемые сигареты, и неторопливо вышел из переулка. Город, казалось, дышал свободнее – так всегда, первое затишье после бури неизменно приносит сначала ожидание, потом надежду и легкие пузырьки эйфории, напоминающие игристое вино. Со стороны, должно быть, он казался одним из тех заезжих сеньоров, что часто стали появляться в Риме, с тех пор, как Рейх и Империя дошли до обмена любезностями и делегациями офицеров... Впрочем, нет. Здесь уже привыкли говорить мягкое, рокочущее «герр», и не было необходимости выдавать себя за отпускного банкира или рискового франта. Дело было даже не в выправке и манере, что свинцом пропитали каждую жилу - подозрительные взгляды и наряды партийных дежурных то и дело останавливались, и тут же рикошетили в иную сторону. Слишком ариец, чтобы сомневаться в подданствах и гражданствах, слишком небрежный и спокойный взгляд, пусть одет в черную шерсть костюма, а две пуговицы ворота оставлены свободными. Когда-то покойный отец видел в нем исключительно будущего аристократа и джентльмена, что, впрочем, не помешало выработаться ни манере снисходительной сосредоточенности, ни скрупулезности анализа обстановки, которые Рейх воспитывал в своих адептах. Фон Майер краями глаз поймал сопровождение, отстающее на приличном расстоянии для гражданской прогулки верного подданного интересам Фюрера, хмыкнул этой «опеке», словно его могут взорвать точечным ударом прямо перед носом или внезапно донести на кого-то, задев брючину. Фонари уже зажглись, впереди расцветала чуть морожеными искрами поздняя римская осень, и собственные шаги не казались такими уж громкими, тревожащими едва родившийся вечер… Не заметил, как вышел к площади, на которой и обустроился ресторан, украшенный рядом с выходом дорогими дамами и тем лоском, что царит во время чумы. Чем сильнее будет встряска, тем больше вина сегодня закажут гости заведения, где уже столько лет не был. Лоренцо закурил, стоя в единственной приличной тени рядом с меню, написанным от руки шеф-поваром, и понял, даже не потянув часов за цепь из кармана, что пришел вовремя. Иначе не умел. Улыбнулся музыке, тронувшей тонкий слух, и скупым движением уничтожил папиросу после пары долгих затяжек крепким дымом чистого виргинского. В залах уже томно расположился бомонд – красотки с влажнеющими ближе к ночи подведенными глазами, обернутые в шелк и белоснежные горжетки, элегантные как дикие кошки с алмазными ошейниками и мундштуками в коготках, элитарная вальяжность мужчин, тратящих валюту на ветер и выпрямленные спины шашек поменьше рангом. Прошел мимо столиков, вспоминая, когда последний раз мог позволить себе танец с дамой, а не разговор при шефе, но только внутренняя ирония мягко прошлась по кадыку распахнутым воротом. Фон Майер заметил Генриха в уютном кресле малого зала, где обстановка была менее ослепительной, заказывали столики здесь обычно на двоих. Кивнул, отдав пальто управляющему вместе с негромким «buona sera», сел напротив. Фон Герц ждал, и это было видно, как и глупая до слов едва ощутимая в кончиках пальцев, затянутых в белые перчатки, череда покалываний.
-Давно?.. – портсигар и спички на столе, блуждающая как тень от канделябра улыбка в углах рта. –Чудесная музыка.

13

Рудольф ждал. Ждал с мучительным удовольствием, ошибаясь в каждой тени, что шла впереди каждого нового посетителя, переступавшего порог этого уютного ресторанчика. Казалось, что это попытки доставить радость себе самому, придумать подзабытую игру в прятки, когда с замиранием сердца ожидаешь, что вот-вот обнаружат твоё тайное укрытие и торжествующе заорут: «Вот он!».
Губы тронула улыбка и мужчина невольно качнул головой, действительно, забытая игра, тем более, что теперь её правила изменились и ему не нужно прятаться, потому что стальным челюстям СС только это и подавай – попытку улизнуть, поверив, что безопасно, что уже ничего не угрожает, что замёл следы. Торжествующего выражения они не простят, так какой смысл бежать и скрываться в бельевом шкафу ничего не ведающих родителей. Победный клич: «Не нашёл!» уже давно скрадывался спокойным взглядом или равнодушной улыбкой в сторону ищеек Мюллера, Гейдриха и прочих. А ведь они из кожи вон лезли, чтобы содрать с Канариса шкуру, а, нынче одному фюреру было позволено решать, что своевременно, а с чем можно повременить. Холодное бешенство чернорубашечников вызывало иронию, и фон Герц обычно знал, как подпортить им картину презентации своих успехов. Адмирал был в восторге, планка повышалась, на любовные похождения закрывались глаза, а что можно было сказать любимцу старика? Очертя голову рисковать своей шеей мог только один человек, и Генрих не без внутренней дрожи знал об этом, но никто не захочет уступить, и от этого становилось немного грустно. Их стравливали, и теперь ждали, чем закончится эта встреча друзей, и все досье были подшиты и папки с теснением вызвали бы тремор ужаса в сердце, если бы им обоим было дело только до тех, кто собирал данные в эти заранее подписанные приговоры. Рудольф привычным движением расстегнул ворот рубахи на две пуговицы, давая себе вздохнуть глубже. Сейчас хотелось поговорить о том, что их так связывало все эти годы, поиграть в знакомую игру словесных междострочий, надорвать красивость бессовестной выходкой, объясниться за ошибки и отречься от трусости. В карих глазах мгновенное замешательство, и сахарно-белые клыки в нерешительности прикусывают нижнюю губу, вот тебе здравствуйте, вот тебе и дожили, господин мой фон Герц, чувство, что Вы испугались, как мальчишка Вам совсем не идёт. Побольше решительности и нагловатой распущенности, ведь Вам так идёт облик всего добивающегося сукина сына. Не Вы ли в тот день…Генрих сердито дёрнул плечом, перебивая собственный внутренний голос. Иди к дьяволу.
Мелодия мягко тревожила душу, и вино было необычайно вкусным в этот вечер, кажущийся подушкой – воздух пах сладковатой спаржей, глуша звон в висках. Мысли. От них было не избавиться, хоть срезай штыком, хоть сдирай с кожей, хоть протыкай новым Железным Крестом. Мужчина понимал, что это не страх. Это предвкушение и ему так хотелось признаться самому себе, что его гордость просто убийственно несвоевременная карма, что ему нужно было бы просто выплюнуть эту спокойную мину, выдать себя. И снова мягкая улыбка и глоток вина. Вот как раз на это у него будет время, разве же гестапо не умеет говорить по-душам с сомневающимися, и, как это будет смело поорать, или не дай бог, выдать какую-то несусветную чушь. С лёгким сожалением посмотрел на свою безупречную кисть, как крепко и красиво пальцы держат тающий пеплом цилиндрик сигареты, как ровен загар, какая гладкая кожа. Излюбленный приём «орлов» Гиммлера – дробить кости ударом кованого каблука вызывал брезгливое недоумение.
Тряхнул головой, ну, что за мысли, честное слово. На часы так и не посмотрел, а когда в зал вошёл Лоренцо на миг не успел собраться, взгляд вспыхнул нетерпеливым удовольствием, и стоило труда вспомнить, что надо приветствовать, и ещё не успел надуманно растянуть губы в улыбке в ответ на вопрос и небрежно отозваться: «ну, что ты, только пришёл…»
-Довольно, - кивнул, невольно улыбнувшись, - хотел собраться с мыслями, как видишь, - взглядом на почти пустую бутылку, в глубине тёмных глаз ясная улыбка, - собрался.
Внимательный, почти насквозь укол вниманием под шкуру белогривого шакала. Тени под глазами. Острота блеска:
-Не спалось?
И следом:
-Что будешь пить? – и чуть извиняюшаяся улыбка в углах губ за то, что посетил гостеприимным дом без приглашения,  - надеюсь, донна Грициани не вспоминала меня …добрым словом.
Голос у Рудольфа был спокойный, а тон, смягчённый улыбкой. Напряжение и скованность прошли и теперь хорошо бы избавиться от неловкости. Генрих проклинал её на трёх языках, понимая, что так и не научился выдирать свою восприимчивость к другу. За дурацкое слово «восприимчивость» было стыдно, но как-то следовало начать общение, а справляться о здоровье Дуче было бы нелепо, с утра фон Герц и сам знал, что Муссолини провёл бессонную ночь и несколько рабочих встреч, пил на завтрак чёрных кофе и съел два круасана. Разведка как всегда работала отменно.

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-05-12 13:33:56)

14

Лоренцо помнил содержание рукописи под дубленой кожей меню, предполагал, что там могли появиться и новинки для гурманов, но заказывать не спешил. Движение подбородка вниз под проницательной манерой Генриха - узнавать состояние человека по складке у губ и движению пальцев: холост, ветрянкой болел в 6, играет на фортепьяно, не надеется на откровение перед цинковой кроватью... И радуешься - точно как выстрел в упор,- что пришел сюда сегодня, не правда ли? Допрос самого себя навыки миновал, другое дело - самоирония. Мягкая подсказка расслабленных рук на подлокотниках и отблеск на запонке из черненого серебра. Посещение безымянной могилки с заевшим под ребрами механизмом сопротивления? Скажем, одна из кнопок под портретом Гитлера зажжется зеленой ягодой, по серому велюру - раздраженные шаги рейхсфюрера - до того, как безукоризненный агент лишит себя перспектив на генерала. Отповедь на пару лет до латино-американской страны, условно Аргентины, недурное жалование, подчинение в сорок мужественных и не пыльных лбов без угрозы интеллекта, опять же – приятный климат… Винная карта в уже теплеющей с прохлады ноября ладони, а свежесть перчаток сегодня ночевала в тяжелой тумбе из красного дерева. Фон Майер знал шансы, он просчитал дальнозоркость до того, как накануне оставил пистолет в стороне и получил скромное уведомление от шпионской ставки в Риме. А железная планка и прут из дубовой ветки где-то совсем неподалеку, может, даже ближе, чем кажется, разве что взгляд не начал останавливаться и изучать розу направлений, дескать – «ради бога, мы взрослые люди, прекрасная стрижка, мой генерал, простите Ваше имя мне ничего не должно говорить», которое бы прозвучало только как: «моё почтение». Вместо табака хочется снять кисло-сладкую пробу с вина, вибрация струнной токкаты на отвороте, камни скул, загнутые по краям ресницы, одобрительные к оркестру. Каждая нота знакома в натянутом тросе, тебе идет костюм, meinen Freund… любая мелочь и деталь вплоть до оттенка, пороховая начинка недоговоренности. Взглянул на посетителей как на одного, белые пальцы северного оттенка задумчиво потерли шершавый пергамент: когда был хорош урожай sangiovese…
-Дела, Генрих.
Усмешка на грани  спокойствия за них и приказы. Энзо мог предложить Рудольфу шараду надменной подножкой английского или придерживаться Италии до конца, всё равно интонация или смысл не менялись: неторопливая манера, четкие приглушенные обертоны по линии гортани, собственная сдержанность, с которой родился, с которой не расставался, всегда по-немецки идеально, работает как хронометр. Поэтому оставил для домыслов глубину теоретики шифров и тайную манеру измерения впадины до смеха за общим столом того старого соперничества «один-один, мы выиграли». И никаких мыслей о казнях, инъекциях и черных следственных подштанниках группы тайной имперской полиции, а также непроницаемой морщине на широком лбу Мюллера. Очертил горло пузатой винной бутылки – час или два, слишком хороший букет, чтобы глушить ожидание залпом, да и не про Генриха этот вздор. Только вздор ли? Рудольф улыбался часто, но не как сейчас, зрачками впадины в Персидском заливе с легко воспламеняемым дном под тяжелым слоем морской воды. А Лоренцо, в свою очередь, не удивлялся сюрпризам даже от человека, который только их и умел преподносить. Интересно, фон Герцу всегда придется иронизировать над смешными заботливыми мадам, которые то и дело окружали их будто так и надо, в противовес импозантности? Самоотверженные наседки, создающие то, что не умели – характерную безупречность отутюженных наволочек и пирог с почками? И надо ли. Душ всегда был контрастным, фронт не часто предлагал варианты с постелью.
-Разве ты давал повод? – насмешливость, приглушенная парой фраз – «бутылку тосканского, тридцать четвертого, пятьдесят на пятьдесят» - для официанта, что явно долго жил в Лугано, и примесь швейцарского снова задела как лист, сорвавшийся с ветки по осени. - Отправилась в гости к семье, кажется, это довольно далеко… Я заказал нам еще кьянти. Лучше выбрать что-то мясное.
Только есть пока не хотелось. Внутри образовывался тугой свинцовый наст застывшего адреналина – я уже давно не ошибаюсь и тепло от узнавания волчьего росчерка по избавлению от обязательств - для любой поправки к конвенции вооруженного нейтралитета по нырянию в то, что останется вне глаз наблюдательного пункта. И, да, какой смысл расписываться на факсимиле перспектив отставки, пока вьется томная струя дыма, а риск дижестива под оком старшего по званию слишком вариативен. Шипение спички и яркий язычок пламени на том, что фон Майер признавал за лишнее. С отстраненным весельем отметил - следят же, и только смутное беспокойство за здоровье друга, которое спишет на былую усталость, исчезнувшую как фата-моргана с горизонта этого вечера. Герц выживал в мясорубках, о чем докладывала скупая на эмоции накаленная игла статистики. Наверное, это удовольствие - видеть, как клыки одновременно войдут в глотки под воротами разных цветов… Не слишком ли дорогое?
Судя по приближению темных зрачков с едва заметной поволокой градусов к кадыку и манере беглого осмотра на предмет нервенной выдержки, Рудольф был озабочен чем-то большим, нежели собственная шаткость диверсионного стула, к которому настойчиво притягивали провода.
-Ты всегда меня дожидался, - обронил вслед за легкой улыбкой для фрау с наиболее удобным для бриллиантов декольте и пригубил красного, удовлетворенно вторя немому вопросу вышколенного юнца с бабочкой, и только потом льдистая уверенность взгляда с долей серьезности для Генриха ,-впрочем, я, помнится, ни разу не отменял встреч.
Сигаретный дым и хрупкая ножка бокала, кислота багряного озерца под языком стала вкусом сухой пряности горько-сладкого, и уже в гортани угадывалась все же какая-то неизвестная решительность, где Рудольф настойчиво избавлялся от ранга офицера разведки. Вне компромиссов... Поднял чуть выше, приближая к кромке того, что в смуглых холеных пальцах, поменявших с годами размер, но не хватку. Тонкий намек - всё пройдет только так, как хочется, без поблажек и ухода до клятвы на алтаре верности рейху. Принятое предложение и замкнутый контакт на мареве игры в смыслы, даже странно с каким спокойствием. 
-За удачу, Рудольф. Должно быть, самую неверную из женщин, которых мы соблазняли.
Короткая улыбка, пробная стыковка танго с той, что сидит слева по касательной, почти что безынтересная лень в вызове, примеряя паркет на троих. Взгляд до нового оттенка в янтарной комнате со множеством потаенных дверей – глаз Генриха, куда же еще не заходил… Они вряд ли спросят имя, ведь так.
-Пока Нобель выдумывал динамит, ты не разучился танцевать?

Отредактировано Энзо (2010-05-23 00:13:31)

15

Они обменивались словами, как играли в пинг-понг, раскаливая теннисные мячики небес до звона, чтобы в дрожащей обводке зрачка увидеть собственное отражение, и это было немного грустно, но кто может осудить тех, чья истина напоминает змеиный язык – о двух концах, чтобы никогда не сомкнуться. Генриху не надо было придумывать заинтересованность, когда Лоренцо говорил какие – то пустяки о новой порции кьянти, всё сейчас туманно нравилось ему. И вытяжка сдерживаемых улыбок и лён светлых прядей и тосканский подбородок гордо выставленный вперёд, как заслон от неприкрытых домогательств чистопородных Вакхов, что после искушения виноградной лозой входили в раж и выкручивали эмоциональные рисунки в извращенную панораму собственных пристрастий. Предназначений?  Тонкая линия улыбки в очертании губ и мягкий взгляд. Кивком, ну, конечно, не рыбу же с кьянти,  Лоренцо, я по-прежнему смыслю в сочетании вина и угощений, сыра и оливок, почему же ты не простил мне, что я не разбирался в видах фондю, когда заедал красное наглым и липким сыром, а к белому предпочитал вяленое мясо? Улыбался и шутил, давным – давно привыкший выбирать положенное к заведённому и терпеливо употреблять статус-кво вместо зловредного и острого. Предназначение моё было всегда подставлять свою редкостную шкуру под злословие несогласных, лишать их права, а иногда и жизни, а твоё? Мы никогда не спорили о способах умерщвления, но всегда любили поговорить об итогах, ах, если бы через миллиард лет мы встретились и отправились бы на Луну, что тогда, Лоренцо?
В детстве, забирались на пологие камни, поросшие пушистым мхом, и босыми ногами взбивали гладкую воду озера, смеясь, и на спор глотали толстых жуков. Постарше - пили запоем, любили без памяти кого-то без определённых жизненных ценностей. Однажды, когда я захотел близости... Сонм острых игл в тонкую каверзу скул, что могли бы вспыхнуть, догадайся кто-то о причине. Так приятно владеть собой, так красиво быть удостоенным способностью лгать, не сходить с ума и понимать, что замешательство в душе просто часть интриги с бокалом вина.
Пустяки, и фигуристая бутылка с победным стуком опускается на свежую поверхность скатерти, оставляя очко-отпечаток, давая право снова шутить, если понадобиться, и проверка на скованность закончится победой последней.
Кстати, идёт война, ты не забыл, Лоренцо? Пить с другом легко и приятно, и эйфория от вина нежным язычком задевает хребет от лопаток и ниже, чуть ласкает стянутую волну сентиментальности и оставляет сердце в хлопках сорванного ритма. Драпировка от военного мужеложества – цивильные костюмы, но в них так легко угадывается выправка и так ли это невинно танцевать танго с набриолининными фрау из-за соседних ниш. Генрих почему –то не сомневаясь, поднялся, и предложил бы руку Лоренцо, но было в этом слишком много жертвенности, а ведь никто не жаловался, им просто нужно было поговорить без посторонних. И коррозия в мышцах отпустила, когда без настойчивости просто взял друга под руку, и вывел на танцевальную макушку эшафота. Глаза близко- близко и дыхание в дыхание, немного тёплого вина и приглушённое амбре сигаретного вкуса. Высокий скулы шакала и его венозный взгляд от которого только ладонь крепче и спокойнее ложится на талию. Интересно чуть склонить голову,  почтительно приветствую партнёра по танцу, и скользящее, словно пуля по виску движение коленом. Надёжно и своевременно, вот так, чтобы чувствовать как протестуя двинется его нога или танго усмирит их обоих. Они оба любили музыку, вино и свободу, и им обоим легко было отказаться от вина, свободы, но от музыки вряд ли. Она как бур надрывала души, твердила за них простые слова, волокла в глупые просторы и разбивала вдребезги, если бы они занимались любовью, то какой бы была их музыка...
Интересно было чувствовать, как стреляют в спину, как снимают скальпелем кожу и прожигают янтарным тавро насквозь, лишая упрямого своеволия и чувства выполненного долга. В танце нет виноватого и правого, и Генрих, осмеливаясь провести Лоренцо по лезвию ножа, от первого столика - вдоль портьеры цвета сукровицы и мимо крохотного оркестрика, нарушая все мыслимые и немыслимые запреты, сделал себе только одно замечание, прежде чем дотронуться кончиками пальцев до виска друга, чтобы осторожно отвести сверкающее белизной полотно волос - «я едва не позабыл о паузе…при повторе вес на левую ногу..». И только.

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-06-02 19:14:07)


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Метаморфозы » Der Nebel über dem Tiber