Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Ключ от королевства


Ключ от королевства

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://s004.radikal.ru/i208/1003/f4/09830ca1d736.jpg

Вот вам ключ от королевства,
В королевстве город,
А в городе – улица,
А на улице есть двор,
На дворе - высокий дом,
В этом доме – спаленка,
В спальне – колыбелька,
В колыбельке – ландышей
Полная корзина,
Ландышей, ландышей,
Полная корзина.

Старинная считалка из сборника "Рифмы Матушки Гусыни".

Место действия
:
Воображаемый городок Кроатон на северо-востоке Франции, провинция Шампань. Райское захолустье. Шпалеры виноградников на холмах, золотые на рассвете и закате рощи и яблоневые сады, алые черепичные крыши и белые домики с черными крестовинами балок-фахверке. Флюгер-петух на пожарной каланче, аистиные гнезда, крест на колокольне, голубятни и тополя. В каждом окошке - бальзамин, фиалка или дикий виноград. За плюшевыми занавесками - патриархальный уют, библии на аналоях, вышивание на пяльцах, кружевные салфетки на крышках бабкиных клавесинов и музыкальных шкатулок.
Кумушки здороваются у фонтана на площади, старики в палисадах греются на солнышке, как ящерицы,  златокудрые дети играют в жмурки в скверах и никто не рвет цветочки на клумбах,  не топчет газоны, не шалит и не тянет кошку за хвост. Впрочем, в городе нет кошек и не держат собак. Даже двери  не запирают на ночь. В городской тюрьме вот уже двадцать лет проводятся выставки керамики, икебаны и макраме. Камеры и карцеры пусты. Даже к доктору обращаются только за порошками от ишиаса* и кашля.  В Кроатоне нет убийц,  воров, блудниц, завистников,  сплетников, нищих или сумасшедших. В лексиконе горожан нет слов "суицид" или "адюльтер".
Блаженные жители не знают лжи, стяжательства и форсмажоров. Здоровый воздух, живописные виды, простые радости земли. Плоды честного труда и нежные узы верного супружества (постельный грех три раза в год по графику и с благословения  - ради продолжения рода и никак иначе). Мэр Кроатона - отец родной. Полицмейстер - добрый дядюшка. Судья - душка.
Но важнее властей мирских - власть духовная. Есть у горожан Добрый Пастырь - местный священник, дистиллированной добродетели человек. Старый кюре усоп - и ему нашелся достойный преемник, молодой, суровый, строгий, он держит Кроатон в кулаке вот уже пять лет, милует невинных агнцев и жестоко выжигает дурную траву греха. Жаль, времена пошли просвещенные, а то выжег бы и в буквальном смысле. Но нельзя. Новое время, новые веяния. По слухам между Парижем и Реймсом уже проложили железную дорогу с адски дымящим паровозом и аж тремя вагонами для чистой публики.
Сатанинский прогресс набирает силу.
В городе святого отца уважают, слушаются беспрекословно, перед ним благоговеет и стар и млад. Еще бы. Совсем молодой выпускник семинарии прибыл в провинцию без гроша в кармане и за три года раскопок в старой церкви, вдруг в одночасье разбогател и почти все горожане оказались его ... должниками. Что нашел святой отец в крипте старинной церкви, почему даже имя его произносят шепотом - большой секрет, не для посторонних ушей.
Впрочем, в Кроатоне чужаков не жалуют.
Две беды есть у города. Первая: Кроатон  слишком далек от больших торговых дорог, доезжай, не доедешь. Вторая:  торфяные болота в низинах,  как ни осушают их - проклятые хляби из года в год все ближе подступают к предместьям и выселкам. Крестьяне часто находят в болотах тела язычников, пролежавшие в трясине по пять тысяч лет. Сохранность "болотных людей" прекрасна - отпечатки пальцев, мельчайшие черты лица, утварь, одежда, волосы, как вчера положили голубчиков.
Но в земном раю такие мелочи никого не тревожат.

Время действия: опять-таки воображаемая вторая четверть 19 века. Исторической правды не больше, чем в пьесах Евгения Шварца, Бертольда Брехта или Григория Горина.
Середина июня. Незадолго до Летнего Солнцестояния.
"Эта история приключилась в то замечательное время, когда мужчины владели шпагой лучше, чем грамотой, и шли бесстрашно не только в бой, но и под венец; когда женщины умели ценить бескорыстную любовь и вознаграждали ее приданым; когда наряды были такими красивыми, а фигуры такими стройными, что первое было не стыдно надевать на второе." (с) "О бедном гусаре замолвите слово"
Жанр: фарс-макабр.
Девиз афиши: Viva la Vida! *
- А конец будет хорошим?
- Этого мы не обещаем...

------------------------------------------

Ишиас - воспаление седалищного нерва (устар)
Viva la Vida (исп) - Да здравствует жизнь.

Отредактировано Луи Лувье (2010-03-30 03:51:53)

2

Прелюдия. За несколько дней до действа. Беспробудная деревня без названия.  Постоялый двор, он же почтовая станция близ большого торгового тракта.
Полуденное солнце играет на соломенных крышах. Удар колокола. Воскресение.
Вспархивает с кровель, вспыхнув крыльями  белая голубиная стая. В синей вышине - со свистом проносятся стрижи. С птичьего полета - игрушечной россыпью - лента дороги, пирамидальные тополя, утоптанный копытами и сапогами почтовый двор, длинный ангар конюшен, сад с бельевыми веревками и тинистыми прудами. Разноголосый гомон гостей - стоянка дилижансов пуста. Толпятся мелкие купчики, серые крестьяне, клохчут в клетках куры и тянут шею гуси, два дюжих парня ведут лоснистого мохноногого тяжеловоза.
С треском отворились ставни окна на втором этаже дешевого постоялого двора.
Голый по пояс постоялец зевнул в крепкий кулак, сощурился на солнце, потянулся против окна, пригладил взлохмаченные спросонок светлые  волосы.  За его спиной разгромленная вчерашней попойкой комната - смятая постель, поверх наброшена вытертая ковровая скатерть, к полу, столу и подоконнику приплавлены огарки, в глиняной миске огрызки яблок и чернослива, у стены - батарея опорожненных винных бутылок. На кровати, в обнимку, дремлют две  дебелые девицы - брюнетка и блондинка. У брюнетки на поясе белый кружевной передничек,  блондинка раскинула бедра в  полосатых чулках,  левый драный, пышка во сне шевелила пальцами из прорехи. Больше ни одна тряпка не скрывала помятых прелестей.
Постоялец, вскинув бровь, уставился на девиц, наморщил лоб, пытаясь сообразить: кто есть кто, и главное, откуда взялись. Пробормотал, собирая с пола раскиданную как попало одежду.
- Клара или Мирабель? Лизи или Аманда? Беляночка или Розочка? Задачка, черт ногу сломит... 
Под навесом фыркали кормленные лошади, конюх гонял мальчишек - те, пыхтя, и проливая, тащили ведра полные сияющей воды, выливали в длинную колоду.
Постоялец окликнул слугу, ловко кувырком кинул с ногтя большого пальца монетку, принял ведро, поднял над головой, и, ахнув, опростал ледяную воду на обширные внушительные телеса.
Отряхнулся, как пес-водолаз, протер глаза, сбросив остатки воды с ладони на солому. Косой осколок зеркала, кое как прилаженный к столбу навеса - в нем едва отражались лоб с налипшей челкой. половина круглой щеки, переносица, левый серо-голубой глаз, край пухлого рта. Вспыхнула на солнце опасная золингеновская бритва, лезвие освободило до скрипа от мыльной пены полосу меж скулой и  подбородком.
Не оборачиваясь, постоялец окликнул конюха:
- Лошадей когда заложат?
- После обеда.  - лениво отозвался конюх.
- Ну, деревня...
- А чего Вы хотите от скотины, господин хороший, лошади тоже люди.
Постоялец на ходу сорвал с веревки белоснежную рубаху, натянул через голову, плотно застегнул на брюхе гобеленовой ткани жилет, наощупь повязал шейный платок, перебросил через плечо  светлый сюртук, зацепив его за воротник.  Под зелеными кронами сада за его поступью не поспевали солнечные пятна.
Походя он стянул пирожок из корзинки шустрой барышни на посылках  в крылатом чепце, увлеченно жуя, поднялся по деревянным ступенькам на просторную террасу летнего обеденного зала. Домотканые скатерти на грубых столах, угрюмые посетители - больше пили скверный прошлогодний сидр и нюхали табак, чем обедали. Крепкие плоскомордые амбалы - углежоги, лесорубы и фермеры с красными шеями, стучали о столешницы деревянными стаканами с костями, лупили о лбы друг друга вареные яйца, ржали, как мерины на водопое, щипали девчонок-подавалок за бока, и смачно сморкались в пятерни.
Из под ног порскали стайки воробьев, чирикали, ссорясь,  в лозах дикого винограда, натянутых вместо потолка. Постоялец занял столик подальше, подозвал ленивого парня, быстро надиктовал заказ. Парень обреченно зашаркал на кухню - по его повадке можно было смело определить, что обед подадут за час до Страшного суда.
Постоялец выудил из кармана гребенку, резко продрал мокрые волосы, выжал жгут и небрежно шлепнул пряди по широким плечам - сушиться. И вдруг гомон голосов, пьяный регот и стук деревянных башмаков, перекрыл чистый внятный  голос.
Постоялец удивленно прислушался, отодвинул грубо сколоченный стул и встал, чтобы рассмотреть поверх голов говорившую...
...- У вашей двери
Шалаш я сплел бы, чтобы из него
Взывать к возлюбленной; слагал бы песни
О верной и отвергнутой любви
И распевал бы их в глухую полночь;
Кричал бы ваше имя, чтобы эхо
«Оливия!» холмам передавало:
Вы не нашли бы на земле покоя,
Пока не сжалились бы..
..*
Честно и чисто лился голосок Виолы - не девушки, не юноши, на мраморных ступенях иллирийского дворца, только не было ни рампы, ни декораций с античными храмами, ватными облаками и кипарисами в перспективе задника.
А был обыкновенный придорожный трактир самого дешевого пошиба.
У ограды террасы стояла, раскинув руки барышня в дорожной одежде, невысокого роста, темноволосая, не ослепительная красавица, но милоты необыкновенной. Лукавый рисунок рта, точные жесты, ясные горячие глаза, так будто не было перед ней ни пьяного мужичья, ни клюющих объедки мусорных кур, так, будто не орал, икая, с пыльного проселка осел в тележке зеленщика.
Она легко посылала текст в синее небо - лоскутами в завесу девичьего винограда, так, будто пускала с соломинки мыльные радужные пузыри, будто слова старинной пьесы не были написаны сотни лет назад, а рождались прямо здесь, в ее продленном хрустальном горле. Голос профессионально поставлен, но не манерен - он обволакивал нёбо, как вяжущая  ягода шелковицы  и достигал самых отдаленных уголков террасы.
Постоялец хмыкнул, сцепив пальцы в замок - ему приходилось видеть немало актрис, в позолоте многоярусных столичных театров, в розовой пудре и суматохе гримерок, в раковинах парковых зеленых балаганов - но настоящая "Виола" здесь, в богом забытой дыре - так же неуместна, как подлинная Мона Лиза на вывеске дешевой модистки.
- Актерка
. - протянул сидевший впереди принарядившийся к ярмарке недобрый малый, даже анфас - сплошной затылок - хорош трепаться, покажи ляжки!
В лад его словам в плечо актрисы ляпнула шлюпяком печеная луковица.
Девушка резко отерлась от дрязга, скрипнула зубами, но совладала с собой, облизнула сухие губы и продолжила:
- Я не посыльный. Спрячьте кошелек:
Не мне, а герцогу нужна награда.
Пусть камнем будет сердце у того,
Кто вам внушит любовь; пусть он отвергнет
С презрением холодным вашу
...
Ее снова прервал галдеж и плевки. Двое встали, пошатываясь, полезли.
Третий подкрался и сгреб ее сзади под мышки, облапливая грудь.
- Выше ножки! Выше! Уж больно тоща!
Посетитель, прикинув что то про себя, отошел от столика, с виду не обращая внимания на утехи "добрых поселян",  протолкался поближе.
Только я обрадовался, что в кои то веки путешествую, как белый человек, без оглядки и опаски. На перекладных, по открытым дорогам, не просыпаясь на жандармских заставах. Ну что ж, безопасное пресно, не пора ли добавить соли с перцем.
Будто невзначай он переложил часы из жилетного кармана в брюки, и расстегнул манжеты рубашки.
Лапа деревенского  рукосуя скользнула по бедрам девушки.
Публика свистела и веселилась.

-------------------------------------

У вашей двери Шалаш я сплел бы... - монолог Виолы из пьесы Шекспира Двенадцатая ночь

Отредактировано Луи Лувье (2010-05-27 22:36:52)

3

Нахальные солнечные зайцы гоняли вприпрыжку по гладко обструганным полам тесной комнатушки, гордо именуемой хозяином постоялого двора «отдельным номером по сходной цене».  Цена-то была как раз самой что ни на есть грабительской. Уложенный на попа гроб средних размеров, с трудом вместивший узкую кровать, грубо сколоченный табурет и кособокий шкаф, не стоил последнего серебряного франка. Но не в ситуации того, кто сонно ворочался  на постели, накрывшись с головой слишком коротким покрывалом, было привередничать.
Из-под стеганого ситца неосторожно вынырнула розовая пятка и настырные зайцы тут же накинулись на нее, щекоча теплым. Пятка брыкалась. Хрипловатый приглушенный голос требовал у  неизвестного Ми-Ми «отвалить». Зайцы беззвучно хихикали.
В разгар веселья распахнулась дверь, смачно припечатавшись к стене.
- Мадемуазель Самари, вставать пора, утро на дворе, гляньте только какое славное, - басовитое воркование с визгливыми нотками, выдававшими притворство доброжелательности и истинную натуру, принадлежало справной девице преклонных лет, гордо носящей чепец, туго накрахмаленный передник, едва прикрывающий объемное декольте простого гризетового платья, и имя Манон.
Возня под покрывалом стихла. Мадемуазель затаилась, зайцы кинулись врассыпную, опасаясь попасть на пути тяжелых башмаков прислуги.
- Я вам и водички нагрела, умоетесь. - Табурет жалобно скрипнул, принимая вес фаянсового таза, в котором плавал помятый оловянный ковшик. - Поднимайтесь, хозяин велел комнату освобождать, вы ж только за ночевку заплатили.
А вот эти нетерпение и грубая прямота были правдой. Чистейшей, как роса в венчиках луговых цветов.
Покрывало дрогнуло, явив миру взлохмаченные темные волосы, широко распахнутые серые глаза, перечеркнутую тревожной морщинкой переносицу и... все.
- Спасибо, Манон. Уже встаю, - хрипотца исчезла как по волшебству, полилось негромкое грудное контральто, с положенной робостью, с неположенной, впрочем, едва заметной злостью.
Служанка уходить не желала. Ей, сердечной, было очень любопытно, что за белье нынче носят дамы в Париже, из которого явился этот образчик благородной бедности. Пусть столичная штучка вчера судорожно тискала кругляш монеты, никак не решаясь с ним расстаться, но ее дорожное платье было из дорогой ткани. И саквояжи хорошей кожи. Манон не проведешь, глаз наметанный. Вдруг панталоны давным-давно укоротили, а она не в курсе?
- Давайте, я вам помогу одеться. И чаевых никаких не надо, - добрая-добрая улыбка и горящий ненасытным любопытством взгляд глубоко посаженных глазок цвета спитого чая.
- Благодарю вас, вы очень любезны. Но я вполне справлюсь сама, - барышня, наконец, решилась - скользнула с кровати, аккуратно пристраивая босые ступни на домотканном половичке.
Длинная нижняя рубашка, под которой не особо-то и разглядишь панталоны, тонкий батист, искусная вышивка. Манон вздохнула завистливо и только тут заметила, что постоялица спала в корсете. Причем шнуровка ослабла за ночь и маленькая девичья грудь подозрительно перекособочилась.
«Что ж у нее там тогда своего, раз даже это убожество с накладками!»
Верный ответ был - «ничего». Но трактирной служанке вовсе незачем знать о чужих секретах.
Любовно оглядев свой внушительный бюст («Все натуральное, не то что у некоторых!») Манон, наконец, покинула явно тяготящуюся ее обществом девицу, потеряв всякий интерес в панталонам и прочим делам. Еще бы, такая сплетня на кончике языка про заезжую актерку.
Мадемуазель Самари, стоило двери за обширной спиной закрыться, потянулась как-то совсем не по-девичьи, от души, с хрустом, расправила широковатые для ее  роста плечи и тронула кончиками пальцев воду в тазу. Вода оказалась едва теплой - Манон не перетрудилась, готовя утреннее умывание. Несколько быстрых, тщательных по-кошачьи движений ладоней и освеженные после дурного сна глаза засверкали веселее.
- Быть иль не быть? Конечно - быть.
Что за вопрос в дурной башке девичьей.

Фыркнув, все менее похожее на девушку создание, вернувшееся на последнем слове исковерканного Шекспира к низкой хрипотце, взглянуло, наконец, в осколок зеркала, щедро украсивший стену номера.
- Бычачьи сиськи! - ухватившись за край корсета так, словно из него могло убежать что-то ценное, месье Леруа (а скрывать далее инкогнито прославленного в узких столичных кругах молодого актера, путешествующего под личиной дамы, не имеет никакого смысла, в отличие от причин, побудивших его к этому) испуганно вытаращился на пострадавший  в пылу борьбы с кошмарами реквизит. - Если грымза просекла, я пропал. И на завтрак не заработаю. И по шее наваляют.
Желудок возмущенно взвыл, намекая, что он еще как-то прожил без ужина, но без завтрака не согласен.
- Молчать! - вой послушно затих, придавленный королевскими обертонами приказа. - Сейчас наведу красоту и узнаем, что к чему.
Огладив впалый живот, натерпевшийся за время пути многого, Леруа  понюхал подмышки, убедился, что все нормально и не стал менять нижнюю рубашку, деловито перешнуровал корсет, устраивая на положенное место ценные накладки, призванные убедить окружающих в том, что перед ними девица. Ловкие пальцы привычно смастерили замысловатую прическу, вплетя в темные пряди накладные букли, шоколадно-коричневая юбка легла широкими складками на три слоя нижних юбок, закружившись колоколом вокруг лодыжек, стоило вертануться вокруг своей оси. Простая белая блуза, без всяких шемизеток, строго обтянула грудь, которая вовсе и не грудь. Туфли на высоком каблуке, стаченные специально для низкорослого актера, придали стати. Вот и все. Мадемуазель Самари готова к выходу.
Тщательно проверив номер на предмет оставленных мелочей, Леруа небрежно покидал щетки-шпильки и прочее в саквояж, хищно щелкнул застежкой, побренчал ключами и отправился из опостылевшего номера вниз, в зал трактира, откуда доносились упоительные ароматы съестного. Багаж ему потом спустят. Как и положено. Или он не Леруа.
***
Договориться с хозяином постоялого двора об оплате завтрака импровизированным представлением оказалось не просто. Месье Симон, отчаянно потея, торговался до последнего сантима. Стенал о своем разорении, сомневался, что такая хрупкая девица сможет перекричать толпу распаленных молодым винцом мужчин. Толковал о приличиях. Словом, набивал цену как мог. Если бы это был первый торг, возможно, Леруа бы и сломался. Но в дороге поднаторел уже в подобных разговорах. И дело закончилось к общему удовлетворению.
Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, неторопливо сжевал в уголке «задаток» - слепящую оранжевыми желтками яичницу и двинул на террасу.
Глупо, конечно, но даже выход на такую сцену, перед такой публикой, заводил, вытягивал на поверхность огонь, терзающий его с того самого момента, как он помнил себя: надежные руки отца и пестрое яркоцветье балаганного представления, слаженное дыхание толпы, замирающей, смеющейся и плачущей вместе с бродячими актерами. Он услышал тогда Мольера, изломанного бездарной постановкой. И запомнил навсегда тонкошеего мальчишку, игравшего на подхвате все эпизодические мужские и женские роли. Да так игравшего, что его Дорина затмевала и страдавшего одышкой Тартюфа, и Мариану не первой свежести. Искра божья. Талант. Наверное, поделился безымянный мальчик от щедрот своих, раз и теперь, в двадцать пять, полыхало в груди по-прежнему.
Проследив, чтобы доба объемных саквояжа расположились рядком у перил лестницы, уходящей с террасы вниз, к пропыленной земле двора, Леруа встал у балюстрады, побарабанил по верхнему брусу пальцами, решая, что же читать. Сейчас. Проще всего было бы, конечно, отыграть что-нибудь из легкого, зажигательное, на грани буффонады. Или того же де Кока подекламировать. С выражением. Но стоило приглядеться к публике  внимательнее... 
Народу набилось много. Слухи о представлении и сплетни Манон собрали желающих поглазеть под завязку. Мужичье. Простые работяги, разгоряченные винными парами. Если заигрывать - хуже будет. Леруа точно знал. Невольно погладил спрятанные под слоями одежды синяки на ребрах, оставшиеся после прошлого выступления. Да и простыл немного. Поставленный женский голос мог подвести, сорваться.
Хозяин многозначительно кашлянул на весь зал, намекая, что пора бы яичницу отработать.
Шекспир сам по себе начался. Он всегда так начинался. Изнутри, по невидимой ниточке, солнечной, струнной.
Юноша, который играет девушку, играющую юношу. В лучших традициях театра времен гениального автора.
Перевод монолога Оливии был не слишком хорош. Но английского эти не поймут.
Гортанное взволнованное, умоляющее, гневное. И не смотреть на лица. И не слушать выкриков.
Он сочинял мизансцену на ходу, ведомый силой слов. Шаг вперед, еще. Открыл спину. И получил ответку влет. Луковица, изуродовавшая белизну блузы - полбеды. А вот нагло лапающие мохнатые ручищи, полностью сковавшие возможность двигаться... а вот наступающие двое, готовые в самом деле задрать юбку до ушей... А там-то никаких муляжей. От природы все. Не дамской.
«Убьют...»
Засмурневший хозяин отвернулся, делая вид, что ничего особого не происходит. Против своих лезть не с руки. В самом деле, ну помнут актерку, потискают. Не помрет. Приличные девицы дома сидят, а не по дорогам без сопровождения шляются. После ее худосочности трактирные девки вдвое слаще покажутся. И обмоют потом почтенные славно удавшееся "представление".  И ей платить не придется - не на пять минут заумных стишат уговаривались. Все доход.
Помощи ждать неоткуда. Придется выкручиваться самому. Пригасив пенящееся бешенство - в драке дурная голова только помеха, Леруа, примериваясь, нежно погладил тискающую грудь ладонь и надавил изо всех сил в нужную точку. Безмолвная молитва о верном прицеле деве Марии, защитнице всех остолопов, унеслась в безмятежно-голубое небо.
Мэтр Грамон, учитель фехтования (в отставке по причинам повышенной чуткости к вину сизого носа), не зря орал непотребно на бестолкового ученика, махавшего благородным клинком как подзаборник дрыном, зато шустро усваивающего плебейские приемы драки на кулачках. Или с кулачками. Вот именно такими - пудовыми. Получилось. Вышло. Верзила тонко взвыл, отдергивая онемевшую кисть. Нырнув у него подмышкой, Леруа оказался за могучей спиной и точным прицелом острого колена заставил оправиться в короткий полет нетвердо держащегося на ногах хама. Вперед, прямо на оторопевших помогальников. Замес из рук, ног, мата.
Подобрав юбки накоротко, сверкая кружевами панталон, ринулся к саквояжам, чтобы подхватить да вон отсюда.
И тут понял, что действительно попал. Поднять-то поднял, а вот на каблуках не больно побегаешь с этакой тяжестью. Бросить? Ни за что. Костюмы, немного драгоценностей. Тексты пьес. Все, что у него есть. Невмочь кинуть надвигающейся толпе такую кость.
Деревянный настил крякнул, принимая немалый вес поклажи. Леруа прижался спиной к перилам, ощерившись злым оскалом. Затравленно обегая взглядом уже организовавшуюся толпу, настроенную решительнее фрондеров, он заметил крупного мужчину в бордовом. Светлые волосы, внимательные голубые глаза, в которых что-то эдакое, похожее на сочувствие. Не зевака. Не из местных.
Дрогнули ресницы, выметая боевой запал. Расширенные зрачки попросили «Помоги!» И  звуковой атакой - великолепным девчачьим визгом, подхваченным у кузины, боящейся мышей - на первую же протянувшуюся лапищу. Чистейший пронзительный звук. Рапид на целых два удара сердца. Все замерли.

Отредактировано Марго (2010-04-13 19:22:04)

4

Началось.
Крик сработал, как спусковой крючок.
Прежде лениво стоявший, вроде как ни при чем, он точно рассчитал следующее движение. Ничего лишнего. Он ловко вклинился в толпу зевак и мордобойцев, теснивших актерку,  прищурился, будто узнавая, отшвырнул за плечо одного, с ушибленной рукой, мол встал на проходе,  и гаркнул во всю глотку:
- Клара! Вот ты где, чертова шлюха! Пустите, я ее убью.
Гвалт стих, на него уставились со всех сторон. Это были именно те секунды, которые он надеялся выкроить - и судьба щедро отсыпала ему горсть свободного времени.
- Позвольте! - встрял  хозяин кабачка - Вы ее зна...
- Она меня обокрала! - он уверенно попер вперед, крепко схватив оскалившуюся девицу за локоть и уверенно поволок ее с помоста
, вместе с ее дорожными манатками  -  Пошли вон, я сам с ней разберусь Это не ваше дело. Я ее сейчас в жандармерию.
Пользуясь замешательством, они спустились и прошли меж столами.
- Да что вы его слушаете! Они заодно! - заорал ушибленный - Я сам офицер! Слободские! Нас городские дурят
Это заклинание подействовало на местное общество как "сим-сим откройся" на заветные двери. Толпу прорвало - болваны ломанулись следом, мешая друг другу.
Он успел шепнуть обомлевшей актерке: "Скинь туфли и дуй на площадь".
Толкнул ее вперед - дважды просить красотку не пришлось.
А сам развернулся к орущим и спотыкающимся деревенщинам,  широко улыбнулся и выкинул  трюк. Глубоко запустил руку в карман и щедро от души швырнул им в ражие рожи россыпь монет, ослепительно блеснувших в утреннем солнце.
Помогло - передние смешались и покатились кублом, двое особо рьяных таки налетели на него, но он быстро и крепко  поймал их за шкирки с хряском стукнул лбами и отвалил на толпу.
Он махнул через перила и, поддерживая на тяжком бегу  шляпу, ухнул в солнце и пыль проселка, и в гущу клохчущих очумелых кур - туда, где плескали на ветру кружевные юбки беглой актрисы. Знал, что уловка с монетами не задержит дураков надолго, дело пахло жареным.
Деревенская площадушка была мелка и сонна,  вытоптанная трава, лужа, торговые ряды, домишки выставили фасады показистее и вывески лавок. Редкие прохожие - кумушки да разносчики еще не успели заметить трактирный скандал. Девушка растерянно замерла, дыша глубоко после бега.
Как назло, ни пролетки, ни фаэтона, ни крестьянской телеги.
И удача  улыбнулась снова.
Так вечно бывает, горе одних - подспорье для других.
Наискось площадь медлительно  пересекала небольшая похоронная процессия. Короткий катафалк с черными шторками и серебряными накладками, довольно богатый полированный гроб с конфетными рюшками. Возница в цилиндре. Два факельщика - под полным солнцем их факелы на высоких тюльпановидных древках казались потухшими. Две детали насторожили беглеца: в таком захолустье - в  скорбные дроги были впряжены две лоснисто вороные, молодые, крепкие, как отборные яблоки, фризские лошади. А за гробом не шла безутешная вдовица и полторы калеки из приюта - а следовали шеренгой весьма респектабельные господа, одетые в теплые черные пальто до пят и с раскрытыми зонтами не по погоде.
Мешкать было нельзя.
Беглец, быстро оглянувшись - в саду уже мелькали преследователи - легко взял девушку за плечо, быстро повел ее мимо процессии, якобы намереваясь свернуть в переулок, но в последний момент, вышиб дремлющего кучера с козел - тот от неожиданности даже не вскрикнул, подсадил девицу, прыгнул сам и, с присвистом, вжарил по конским спинам.
Фризы храпнули, поджались и засигали вперед собачьим галопчиком. Наметанный глаз не обманул - лошади и вправду были молодые, уносливые.
- Держись крепче! - крикнул он спутнице.
Черные дроги мотало из стороны в сторону, гроб съехал поперек и застрял между столбиками, на повороте подпрыгнула крышка, но застежки выдержали,  завизжала прохожая баба, разроняла из корзинки капустные кочаны, обалдевшая процессия так и остолбенела посреди площади - а колеса уже с тарахтением вертелись в горячей пыли. Оставшиеся позади обыватели орали  вслед.
И только три кудлатые собаки с заливистым брехом бросались озверело на взбесившийся рыдван, но на заставе отстали и они.
Возница не оборачивался, знай - нахлестывал, привстав на кОзлах адской повозки.
Сторонясь тракта, свернул на проселок и тут начало мотать и подбрасывать, как в камнедробилке с горки на горку, с ухаба на ухаб. Копыта и ободья прогрохотали по мостику через светлую речушку.
Свистали мимо ровные ряды тополей по обочинам дороги.
Пряно легко дышалось - плыл над холмами и луговиной запах медуницы.
Долго ли коротко - морды оплюмаженных погребальных коней и их широкие спины вспенились, крякнул на камне обод и с треском расселась ось - гробовой рыдван не был приспособлен к скачкам.
Правая рванула на дыбки, левая лошадь завалилась на бок, , он успел удержать на вожжах пару, поэтому отделались легко - вытряхнуло в траву обоих кувырком. Повозку протащило еще несколько и катафалк, просев, встал.
Беглец замотал разлохмаченной башкой. Оглянулся - девушка была в сознании и с виду цела, крови нет. В колее рассыпались ее вещи - он знал, что такое переезжать с места на места и как тяжело бросать скарб тому, у кого нет дома.  Он встал, подошел, шатнувшись, ближе, и протянул ей руку, помогая подняться.
- Приехали, барышня.
Тут его отвлек странный звук. Журчала резвая струйка водицы. Неурочный родничок... Откуда бы.
Он обернулся.
Гроб.
Последний приют перекосился, как растоптанная коробка, и из просевших нижних досок бодро так сочилось темное, как прозрачный жидкий янтарь.
А покойничек то у нас протек... И кажется еще и перед смертью хорошо наклюкался.
Он подошел, пригляделся. И просиял, подставив под струю ладонь. Нюхнул. И даже облизнул ладонь.
Давясь от хохота, он сбил замки и распахнул крышку - темные пузатые бутылки - битые и целые, и немаркированные пачки табака и сигар.
Он взял целую бутылку, свернул пробку. Хлебнул.
- Чистый скотч. - он обернулся к оторопелой девушке  и пояснил: - Контрабанда. Непыльный промысел. А с виду все так пристойно. Наверняка кто то в местной конторе подрабатывает. Ставят гроб в склеп, а потом ночью перегружают  товар  и отправляют дальше.
Он отставил бутылку к колесу, распряг лошадей.
Одну шлепком по крупу пустил в траву - вернется к хозяевам.  Вторую, содрав плюмаж, им же и обтер, по ходким потным бокам и привязал к столбу катафалка - лошадь пригодится.
Он вернулся к девушке, стал помогать ей собирать пожитки.
- Ну нашли вы место, барышня, для Шекспира. Та еще публичка.  Хотя понимаю... У всех свое ремесло. А где труппа? Одной опасно. Отстали от своих?
Он на секунду замер, подавая ей пыльную шаль и сказал, спокойно и прямо глядя в глаза:
- Меня зовут Луи.
Фыркала и кивала тяжелой головой выпряженная лошадь. Монотонно и сильно стрекотали в травостое кузнечики.  И тени были совсем коротки. Близился полдень.

Отредактировано Луи Лувье (2010-04-22 04:54:51)


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Архив » Ключ от королевства