Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Сны персонажей » Переспелая хурма и фруктовый нож


Переспелая хурма и фруктовый нож

Сообщений 21 страница 24 из 24

21

Сквозь боль и слабость во мне нарастало недоумение, постепенно заполняя всё существо – зачем? Зачем я помог тебе, нарушил равновесие, вызвал гнев Верховного Демона – во имя чего? Этих тёмных и бездонных, как ночное небо, глаз? Шёлка волос? Ответ столь прост и ясен, что меня пронзает ледяным холодом – я сделал это во имя тех воспоминаний, что ты разбудил во мне. Воспоминания о человеческом тепле, жарких объятиях и лихорадочном стуке сердца, о губах, шепчущих слова любви, о поцелуях, пробуждающих огонь в чреслах... Всё то, что я так хотел вспомнить, но не мог найти в подёрнутых тлёном обломках воспоминаний, возродилось благодаря тебе, и мне остаётся лишь уповать на то, что Верховный Демон не решит вмешаться в мою игру.
Я вижу, как ты делаешь шаг по направлению ко мне и не сомневаюсь, что ты решил вернуть девушке жизнь, забрав её у меня. Странно, но я почти не удивился последующему развитию событий, должно быть, с тобой я уже привык к неожиданностям. Сухой треск посоха как спущенная тетива, посылающая трепещущую хвостовым оперением стрелу в смертельный полёт и по лесу проносится вздох. Твоё прикосновение как награда – и как пытка, ведь тобой движет лишь жалость. Я слегка сжимаю твои пальцы, наслаждаясь теплом, что трепетными бабочками разлетается по всему телу, наполняя его новыми силами. Твои глаза так близко, в них столько эмоций, что я захлёбываюсь ими, но не могу оторваться, так измученный жаждой человек припадает к сосуду с влагой и, уже утолив жажду, всё равно вливает в горло драгоценную воду в инстинктивном стремлении сделать стратегический запас на случай повторения ситуации. Так и я впитываю в себя твои эмоции, то тепло, которым так щедро делятся тонкие пальцы, торопясь насытиться, пока в глаза не вернулся туман недоверия, пока губы не сомкнулись в бастионе настороженности.
А лес вокруг нас стонет, наклоняя чернеющие стволы над двумя согнутыми фигурками человека и демона, что беспомощными букашками копошатся среди корней. Словно чёрным пеплом, оседают на зелёном мху опадающие с крон листья, умирающие на глазах, даже не долетев до земли. Переплетаются ветви, намертво врастая друг в друга, заставляя жалобно воющие деревья изгибаться, превращая некогда величественные и прекрасные стволы в горбатых уродцев. Волшебная сказка превратилась в мрачный кошмар, единственными островками стабильности в котором остаёмся лишь мы с тобой – хозяева или пленники?
- Нам пора. – Я поднимаюсь с земли, с сожалением выпуская твои пальцы и ощущая, как вновь леденящий холод медленной змеёй поднимается  во мне, пожирая тепло, что же, закономерно – живое живым, а удел мертвеца затхлый смрад древней могилы.
Теперь у нас нет выбора, лишь стена глухого бурелома за спиной и узкая тропинка, ведущая во тьму, куда я и направляюсь, приглашая тебя следовать за мной, под сводом густо переплетённых ветвей, не пропускающих ни малейшего лучика света.
Своеобразный туннель, и кто знает, увидим ли мы свет, и есть ли вообще конец у нашего путешествия?

22

Прикосновение к холодной ладони будто бы длилось вечность. Хадзи почувствовал себя затянутым в воронку, его мягко несло по воздушным волнам, выдувая из сердца и души гнев и ярость, остужая и растушевывая яркие эмоции. Художник почувствовал себя своим собственным эскизом, пробным наброском, едва тронутым красками, когда демон наконец отпустил его ослабевшую руку. Не сумев совладать с дрожащими коленями, Хадзи еще пару минут провел во мху, наблюдая за полетом умирающих листьев, чья летняя зелень за несколько пируэтов в последнем танце сменялась на багряно-оранжевую расцветку, потом листья бурели и рассыпались в тлен.
Хадзи потер заледеневшие пальцы и вопросительно взглянул на своего провожатого:
- Что я наделал? Это из-за меня изменилось все кругом? А та девушка… она умерла? – голос дрожал то ли от холода, то ли из-за раскаяния в нелепо совершенном выборе. Он выкинул из-под коленей обломки злосчастного посоха и поднялся, опираясь за могильно-холодные корни, затем за шершавый ствол дерева, стараясь больше не пересекаться взглядом с демоном. У него до сих пор плыло в глазах, а к горлу подступала тошнота от слабости.
- Прости, маленькая, - прошептал он, зная, что ему уже не искупить вину перед несчастной девушкой, ставшей прекрасной в своей смерти, ростком нового дерева в Зеркальном лесу, как обещал ему всезнающий спутник.
- Ты как? – шепотом спросил он демона, на секунду ему показалось, что они вдруг стали сообщниками… Хотя нет, это был просто искусно наведенный морок. И Хадзи нарочито холодно уточнил:
- Ведешь меня дальше?
А назад пути-то и не было. Ему, как и демону, видимо, тоже не хотелось оставаться дальше на этом месте, хранящем воспоминания от недавно совершенного зверства. Лес наверняка впитал в себя память не одного преступления, а тысяч… Вон, сколько деревьев тянуло свои ветви к скудному солнцу, сколько их склоняло свои ветви от тяжелых порывов ветра, сколько потирало ветви в предчувствии нового зла, которое непременно должно свершиться.

23

Сон №3

- Что я наделал? Это из-за меня изменилось все кругом? А та девушка… она умерла?
Я лишь улыбаюсь краешком губ:
- Ты художник, ты должен был уже понять.
Я ненадолго останавливаюсь, поворачиваясь к тебе в полоборота:
- Мир это картина, а люди всего лишь штрихи на полотне жизни... Каждый отвечает за себя, но, вместе с тем – и за картину в целом. Стираются старые штрихи и появляются новые, соединяются, образуя узоры и исчезают – а иногда Художник сам решает что-то изменить... ты не можешь отвечать за других, но ты обязан отвечать за себя. Всё, что ты сейчас видишь – результат принятых тобой решений. И если твоя картина будет становиться слишком уродливой, ты знаешь что делать, - я лукаво улыбаюсь, да, я всегда готов помочь тебе сделать завершающий штрих, поставить точку в затянувшемся произведении.
- Забудь про девушку, - мой голос равнодушен и безлик, - она существовала лишь для того, чтобы ты мог сделать шаг вперёд.

- Ведешь меня дальше?
Я смеюсь, и мой смех каучуковым мячиком отскакивает от искривленных стволов, образующих наш потусторонний коридор, пока не затихает где-то в его мрачной глубине.
- Ты ошибаешься, я веду тебя всё ближе – ближе к Дереву Желаний.
Мы продолжаем наш путь под сенью удушающе нависших над головой ветвей, напоминающих судорожно переплетённые между собой пальцы – в молитве за наши заблудшие души. Запах сухого дерева, сопровождавший нас от входа, постепенно вытесняется потянувшей откуда-то сыростью, поначалу робким ужом проскользнувшей по ногам, а затем липкой плесенью облепившей всё тело. Вонь, настоянная на гнили, болотной тине и сырой земле, падает тяжёлым одеялом на голову, забивает нос и горло, вынуждая пригибаться ниже к земле, туда, где протекает слабый ручеек прохладного воздуха. Туннель становится всё уже, а пальцы-ветви нависают всё ниже, и вот уже невозможно передвигаться иначе, чем ползком на коленях, мои острые плечи задевают стволы деревьев, затрудняя продвижение вперёд и я начинаю менять облик -  лесной дух выполнил свою миссию. Теперь я приобретаю человеческую плоть, которую покрывает гладкая смуглая кожа, в венах струится кровь, а невесомая паутина на голове сменяется длинными, отливающими тусклой медью волосами. Хрупкое, узкое тело юркой ящеркой ввинчивается в сужающийся коридор и меня посещает мимолётная мысль, каково приходится тебе? Сухая листва, покрывающая пол, сменилась рыхлой землёй – такой, что руки погружаются в неё по запястья, а колени прочерчивают две борозды. Это не та земля, которую с наслаждением перетирает пальцами пахарь, предвкушая обильный урожай – нет, это мёртвая земля, перемешанная с трухой давно изгнивших деревьев и истлевших листьев. Иногда по рукам и ногам торопливо пробегают лапки насекомых, рассмотреть в кромешной тьме которых не представляется возможным, а иногда самые неосторожные из них попадают под ладонь или колено и тогда в тишине туннеля, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием двоих, раздаётся то глухой треск ломающихся панцирей, то звонкое чавканье раздавленных телец... Как долго длился наш путь, трудно сказать, в наполненной шорохами темноте и пять минут покажутся вечностью – тем неожиданнее было вырваться при очередном повороте на каменистое плато.
- Как младенец из чрева матери в заботливо подставленные ладони повитухи, - пробормотал я, не надеясь что ты услышишь.
Поднявшись на ноги, встряхиваю головой, укладывая длинные волосы, вспыхнувшие червонным золотом в свете набухшего багрянцем тяжеловесного солнца, за спину. Перед нами возвышалась Гора – именно так, с большой буквы. Её вершина, если она у неё была, скрывалась где-то за плотной серой дымкой, заменявшей здесь небо, а исполинское гранитное туловище казалось отвесным – и только внимательно присмотревшись, можно было заметить узкую тропинку, ведущую наверх.

24

«Ужасно, это просто ужасно», - переживал Хадзи, только что буквально своими руками убивший невинное существо, и неважно, что фактически девушка уже была мертвой. «Если бы каплю живой воды, - он отстраненно слушал своего поводыря, - Люди — штрихи на полотне жизни... Я тоже так считал когда-то... Но люди — это не штрихи! Люди — живые! Они как линии на человеческой руке, по которым хироманты читают судьбу, кажется, что исчезли, но на самом деле они продолжают свою жизнь там, в глубине...»
Хадзи только однажды поделился своими философскими размышлениями о жизни и смерти, выслушал истерический хохот прожженного циника и больше никогда не делился своими мыслями. Вот и сейчас он не стал возражать.
По мере продвижения к сверкающему светом выходу из туннеля становилось все труднее дышать. Это когда-то зелень и листва казались изумрудными, теперь они были грязно-болотными, коричневыми, палевыми, растерявшими животворные оттенки и саму жизнь вместе с ними.
Закрывая ладонью рот и нос, он молча следовал за лесным духом, вначале бесплотною тенью скользившим впереди, а потом, будто бы из сочувствия к бренному человеческому телу, владельца которого вызвался сопровождать, сам стал осязаемым. Стройным, изящным потомком древнего лесного племени, со смуглой кожей и исступленно яркими волосами, отливающими медью.
Чтобы не лишиться чувств из-за нахлынувших воспоминаний, Хадзи закрыл глаза, а потом уткнулся лицом в ладони и распростерся по земле в молитвенной позе. Никто не виноват в том, что он находит везде и во всем напоминание об ушедшей любви. Сколько минут он лежал, провалившись в болотистую землю, было непонятно, но влажный и одновременно тянущий чистотой воздух освежил его.
Художник уже мог без острой сердечной боли смотреть вслед сменившему облик провожатому.
Ползя на коленях, извозив в грязи и тине, в месиве из мертвых трав, листвы, погиших насекомых и животных, Хадзи заметно отставал от него. Он невольно твыбирал места, куда опираться ладонями, куда ставить колено, чтобы не раздалось ненавистного хруста, чтобы не оборвать еще одну жизнь. Жизнь бестолковой букашки, спешашей по своим важным делам...
Вдруг ткнувшись головой в светлый небесный свод, он замер, моргая. Туннель кончился. Руки потянулись к лицу, чтобы стереть со лба паутинки, вытащить веточки и листву, застрявшие в длинных волосах, не подумав о том, что превращает себя в грязного оборванца. Корни и стелющиеся по земле ветви деревьев живого коридора цепляли и рвали его багряный халат. Растерев по щекам и лбу грязь, он с восхищением посмотрел на провожатого и залюбовался его красотой. Хадзи хотел умыться, слизистую носа и горла першило, поэтому прокашлявшись, он сипло спросил:
- Тут вода есть поблизости?
Стараясь лишний раз не восхищаться, привычка художника въелась в его сущность, и красивого юношу хотелось потрогать, Хадзи повторял себе вновь и вновь, что червленый блеск волос — обманка. Обойдя юношу-мираж, Хадзи взглянул на гору, на камни и деревья, то попирали каменные уступы, с каждым ярусом становясь все развесистее, кряжистей, сильнее разрезая каменистую почву корнями, чтобы удердаться, чтобы выжить... А я так легко решился отказаться от своей жизни... Вот глупость-то...
Хадзи сбросил халат, опустился на камни и положил на них руки и, отзываясь его мыслям из-под камней зажурчала вода. Вскоре он уже смог набрать полные пригоршни воды, смыть грязь и кровь с лица, рук и груди. Вода же все убыстряла свой бег, ручей становился резвее и шире. Художник испуганно поднялся, отжимая промокший халат, опасаясь не в водопад ли вырастет его самоуправство, превращая каменистое плато в дно реки. Стараясь не поддаваться панике, Хадзи поспешил к своему провожатому, натягивая на ходу халат, хлепая уже босыми ногами по воду, оступаясь на мокрых камнях, болезнено ударясь о них пальцами. Оказавшись рядом, он сказал смущенно, будто нашкодивший ученик:
- Я готов. Куда мы идем?


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Сны персонажей » Переспелая хурма и фруктовый нож