Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Конец декабря. Сен-Мало


Конец декабря. Сен-Мало

Сообщений 1 страница 20 из 56

1

Небольшая квартира в центре города. Расположена в старом доме на третьем этаже.

http://s53.radikal.ru/i140/1008/50/7a4245e08298t.jpg

http://s61.radikal.ru/i172/1008/9f/4b6af6f7bcaet.jpg

http://s006.radikal.ru/i215/1008/4f/8a6ff581ae94t.jpg

http://i078.radikal.ru/1008/28/f6216aa098f1t.jpg

http://i076.radikal.ru/1008/45/15bb8841968dt.jpg

2

Предрождествеский вечер

Шарль закончил устанавливать елку, попятился назад, чуть не споткнулся о коробки с украшениями.
В открытых дверях мелькнула Софи.
- Шарло начинай наряжать, уже скоро вечер, а вы ленитесь. Как всегда мальчики все оставляете на последний момент.
- Мы же не знали, что ты приедешь.
- Да я и сама не собиралась. У меня тоже все в последний момент.

Давно уже Шарль не праздновал Рождество.
Шумно выдохнул, раскрыл коробки с игрушками. Почему ему всегда казалось нудным наряжать елку. А, да! Как всегда забыл, что сначала надо гирлянду.
Рене уже разматывал провод с лампочками.
Брат приехал всего неделю назад. Софи свалилась, как снег на голову вчерашним утром.
Муж прилетает из Лондона только завтра и, кажется, успевает к семейному обеду с родственниками.
Сестре пришло в голову приехать в Сен-Мало отпраздновать с братом хотя бы сочельник и, забрав с собой Рене, вернуться в Париж. Бывшая жена брата уже сделала свой традиционный предрождественский звонок и пригласила проведать детей. Рене традиционно проведет Рождество и Новый год с сыновьями.
Шарлю предстояло провести прзадники в одиночестве, оставшисьв  Сен-Мало до возвращения кузена. Хотя, он так и планировал. Этот приезд сестры оказался сюрпризом. Довольно таки приятным.
По небольшой квартире уже бродили умопомрачительные ароматы. Софи хоть и светская дама, но готовит отлично.
Шарля и Рене гоняли непрерывно.
Забыли про орехи, не оказалось апельсинового конфитюра, перегорела гирлянда, в гостевой комнате, куда поместили Софи, оказались коробки с каким-то бумажным и тряпичным хламом.
Шарль ездил за елкой, потом по магазинам, покупал подарки за себя и за Рене.
Суматошный, хлопотный день. Мягко падающий вечерний снег. Всего лишь час, а как меняет настроение.
Еще неделя и он уедет из Сен-Мало навсегда. И из Франции…
- Шарль?
- М?

Софи стояла в дверях, в руках блюдо с рождественским гусем, меж тонкими бровями недовольная складка.
- А, да!
Шарль расстелил скатерть на столе, принял блюдо из рук сестры, поставил и уже вместе с гусем повез стол по полу, выдвигая поближе к центру.
Появился Рене. В одной руке блюдо с запеченным окороком, в другой с лососиной в белом соусе.
Накрыли быстро. Да и приготовили-то быстро. Разве что, грибы в сливках едва не испортили. Каждый счел долгом посолить. Так что солили три раза, потом пришлось добавлять грибов и сливок.
Вишневую наливку привез Рене. Настоящую, домашнюю. Выторговал у одной хозяйки в Провансе.
Наливку тоже сочли долгом попробовать все трое. И не раз.
Крюшон готовила Софи, братьев с пробами, разумеется, обломила.
Теперь все трое сидели за столом, Софи надела свои привычные кольца, поправила волосы, улыбнулась братьям:
- У меня такое ощущение, - сделала чуть неопределенный жест рукой, - как бы вам объяснить… Словно мы трое сбежали. От всего. Понимаете? Как в детстве. Сбежали и все такие самостоятельные, взрослые. Не могу объяснить, ну как дети, которые вот только-только взрослеющие, что мы такие юные и свободные, как когда-то.
- Лысеющие, - вставил Шарль, хмыкнув на поредевшие волосы Рене.
Тот демонстративно улыбнулся, не прекращая резать гуся:
- Морщинистые, - намекая на сеть едва обозначенных тонких морщин в углах глаз и на лбу Шарля.
Шарль по привычке прищурился, улыбнулся углом губ, но промолчал.
- Тьфу на вас, - Софи махнула рукой, - лучше давайте праздновать. Завтра побег заканчивается, так что давай гуся, Рене и плесни немного вишневой наливки. Завтра будут дети, мужья , жены, обычная семейная рождественская рутина, а  сегодня мы беглецы и тайно празднуем всем им на зависть.
Рене шмякнул на тарелку кусок гусятины, аппетитно брызнувший подливой, коньяк сверкнул янтарем, обжег горло.
Где-то глубоко внутри, под ребрами окончательно отпустило, разжалась пружина, расслабилось тело, тихим вздохом вышли остатки тревоги.
Шарль окончательно забыл о таинственном поместье, синих глазах хозяина, о дожде, заливающем лицо.
Ту давно пролитую кровь, мокрую, такую мягкую и холодную траву, когда глаза закрылись, а пальцы бессильно сжали  мокрую ткань рубашки, прилипшую к чужому горячему телу, содрогающемуся от входивших в него пуль.
Кажется, это было не с ним.
- Шарль?
- М?
- Положи мне грибов, пожалуйста.

Все прошло.

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-11 18:21:51)

3

За поездом моросливой трусцой спешил дождь. Пролетали тающие на стекле хлопья снега. И снова дождь, и было темным-темно. От Рена до Сен-Мало мир пропал без вести. Замолчало вечернее радио, из которого только что хрипло доносился хит шестидесятых от Бич Бойз. Ooo, bop-bop, good vibration…
Застывшие часовые стрелки показывали то же, что и двадцать лет назад.
Почти сорок. Это же не повод, чтобы свихнуться? Отражение в окне вежливо промолчало.
Он закрыл глаза и надвинул шляпу со лба, скрестил на груди руки, прислушиваясь к протяжному эху летящего в ночь экспресса. Делая вид, что спит. В вагоне вместе с ним с дюжину пассажиров. В основном, усталые работники офисов и безымянных фирм по продаже и перепродаже чего-нибудь жизненно важного, как убеждали глянцевые рекламные объявления местной газеты, лежавшей на коленях. Все они торопились домой, к семейному очагу. Или в гости, где их уже заждались друзья. Это сочельник.
Его не ждали. И вряд ли горели желанием видеть в кругу близких людей.
Поверх свёрнутой газеты пристроилась карта Сен-Мало. Других вещей не было, не считая того, что рассовалось по внутренним карманам наглухо застёгнутого пальто. Он мог бы добраться до курортного городка, в котором имел счастье побывать осенью, за смешное время на вертолёте. А вместо того разрешил себе просто исчезнуть в неизвестном направлении, предупредив о том, что праздники пройдут без него. Безрассудно. Смешно.
Но какое им дело?
В его возрасте простительны странности. Старческий маразм уже не за горами. Их гораздо больше пугали другие его предприятия, в последние месяцы проявлявшие себя особенно часто. Он знал, что без него вздохнут свободно.
Потому мог позволить себе представить хоть ненадолго, что он обыкновенный пассажир скоростной электрички. С самой обыкновенной и незамысловатой судьбой. И он куда-нибудь едет, чтобы кто-нибудь встретил его ароматом жареной индейки и словами – почему так долго? Мы уже начали волноваться.
Радио вздохнуло и выдало первые строчки Is The Loneliest Number.
Кто-то потрогал его за колено.
Герман приподнял шляпу. Немного повыше коленки на розовощёком круглом лице блестели серьёзные, пристально изучающие глаза.
Он попробовал им улыбнуться.
- Жоржик! Отстань от дяди. Ты не видишь, что он устал?
По проходу к креслу проворно пробиралась весьма габаритная дама в белом пальто. «Жоржик» неожиданно весело улыбнулся в ответ (Герман не досчитал двух передних зубов), засмеявшись, отскочил, умудрившись выскользнуть под локтём запыхавшейся мадам, торопливо бормотавшей:
– Бога ради, извините.
- Ничего. Милый у Вас мальчуган.
- Жоржик!

Он уже смотрел в удалявшуюся спину. Расшалившийся мальчишка опережал разгоняющийся айсберг на пару шагов.
Они давно исчезли за дверями следующего вагона, а он продолжал видеть перед собой улыбку. Зажившая рана у сердца щемила больнее.
Что-то у них было такое, чего у него никогда не будет.
Де Виль очнулся и посмотрел на часы. В ту же минуту поезд стал замедлять ход, приближаясь к платформе. Сен-Мало. Ещё одна остановка в его тридцатидевятилетнем движении по шоссе в никуда. Он разрешит себе, пожалуй, на миг забыть о грядущем, заглянув в насмешливые серые глаза. Что бы он в них ни обнаружил. Помнится, в последний раз они его не узнали.
Почему не удержал? Ну, почему же не удержал? Почему тянул так долго? Чего боялся? Зачем сорвался? Зачем приехал, если боялся?
Через час шатаний Герман Рафаэль де Виль понял, что позорнейшим образом заблудился в лабиринте старого города. То ли с картой что-то было не так, то ли с ним самим, а улицы Сен-Мало, никогда ещё не видевшие столько снега в декабре, как будто вымерли в одночасье – и спросить не у кого.
Когда пальцы окончательно закоченели в перчатках, он толкнул дверь какого-то бара. Зашёл, стряхнув со шляпы снег, и приблизился к стойке, попросив у седого, заросшего, как як, бармена чего-нибудь горячительного. Не особо надеясь на успех, поинтересовался, не знает ли он, где нужная ему улица и дом. Может быть, это вообще не в Сен-Мало? Бармен бросил короткий взгляд на листок бумаги, исписанный нервным почерком Ламбера. Кивнул единственному посетителю за плечо.
- Это прямо напротив, мсье. – Показал в окно. – Вон тот дом, левее.
И вдруг тоже улыбнулся. Как тот парнишка. И пристальные детские глаза посмотрели строго, прощая что-то.
Через семнадцать минут Герман уже был там. На третьем этаже. И согревшимися пальцами нашаривал сбоку от двери в полумраке подъезда кнопку звонка.

4

Пять минут слышался только дружный перестук столовых приборов и краткие: «Положи мне еще птичку!», «Отрежь кусочек окорока», «Передай соус», потом, когда утолили первый голод, Рене сходил за табаком. Курил он очень редко. И предпочитал трубку.
Долго, вдумчиво набивал, потом аппетитно раскуривал и вид всегда имел такой, что всем окружающим непременно приходила в голову мысль тоже начать курить трубку.
Шарль раскрыл окно.
Софи предалась воспоминаниям и скоро все трое вслух перебирали самые запомнившиеся рождественские вечера их жизни. Самый странный, самый скучный, самый буйный, самый экстравагантный. Кажется, все трое норовили приврать.
- Вот не надо! Не было такого. А  муху изображал не Рене, а Питер, когда вздумал карабкаться по стене с помощью четырех вантусов. Где он, кстати, их взял до сих пор не пойму?
Смеялись. Софи помахивала перед лицом рукой, не любила табачный дым, но всегда терпеливо переносила маленькие слабости и вообще была покладистой.
Шарль разглядывал подарок сестры и недоуменно чесал бровь. Бритвенная машинка вещь конечно хорошая, но он привык к станкам. Рене подарил перчатки. Ну, что ж, более практичный подарок. Сам он вручил сестре флакон ее любимых духов, а для кузена давно уже приготовил новую трубку и трубочный табак. Рене коллекционировал трубки.
Софи вдруг издала удивленный возглас:
- Вы кота завели?
Шарль поднял взгляд на сестру, проследил за тем, куда она смотрит.
На подоконнике распахнутого окна стоял черный, гладкий кот. Голубоглазый и задумчивый. Кончик хвоста нервно дергался из стороны в сторону, взгляд загадочный, завораживающий. Затем кот сел на подоконник, обернулся хвостом и тихо мяукнул.
Шарль очнулся.
- Это соседский. Подоконники широкие и сплошные. Он выбирается через свое окно и гуляет к нам. Потом звонит его хозяйка и кот на руках едет домой.
Раздался телефонный звонок.
- О! Уже звонит.
Софи расплылась улыбкой, засюсюкала: «Киса! Киииииса! Иди сюда! Какой хорооооший! Какой толстенький!»
Кот никак не реагировал, сидел на подоконнике и вдумчиво разглядывал стол.
Рене прогудел: «Надо ему гуся дать! Гостей на рождество положено кормить!»
Дали гуся, дали кусочек лососины. Кот вежливо понюхал предложенное и так же вежливо отказался.
Шарль великодушным и приветливым тоном уверял хозяйку, что никакого беспокойства, ну что Вы, что Вы. Сейчас вернем Вашего красавца.
В итоге он ухватил животное поперек живота подмышку и понес возвращать.
Кот мирно задрал хвост и свободно свесил все четыре лапы.
Шарль включил свет в коридоре, сбросил цепочку с двери, повернул ручку и распахнул дверь.
Едва не налетел на стоящего за ней человека, на взгляд ярко голубых глаз.
Когда мир вокруг него успел сделать кульбит и перевернуть все с ног на голову, а потом обратно?
Кот устремил на незнакомца такой же яркий взгляд, продолжая мирно висеть подмышкой. Шарль моргнул, надеясь что голубоглазое наваждение все-таки просто иллюзия, руки сами собой разжались, внизу послышался упругий «прыг» и кот черной меховой змеей выскользнул в коридор, чтобы затем, задрав хвост устремиться к вышедшей его встречать хозяйке.
Он не заметил ничего этого, не услышал благодарного голоса хозяйки и не ответил на поздравление с Рождеством. Иллюзия не исчезла, наваждение не прекратилось. Ошеломленно замерев, глядел на стоящего у дверей их квартиры человека в черной шляпе и пальто, застегнутом на все пуговицы.
Не мог оторваться от бледного лица, ярких синих глаз, не мог, да и не знал что сказать.
За спиной послышался голос Софи:
- Шаааарль! Ты что так долго? Шарль? Кто пришел?
Вскоре сестра выглянула в коридор, увидела незнакомца и подошла. На лице приветливая улыбка, в тонких ухоженных пальцах рюмка с вишневой наливкой.
- Шарль? У нас гость? – ласковый упрек в голосе. Смысл интонаций понятен. «Ну что же ты брат стоишь столбом? Это невежливо. Кто это? Откуда он? Объяснил бы и очнись уже»
Шарль очнулся.
- Это Герман, – проговорил занемевшими непослушными губами и будто бы услышал со стороны свой голос. Ровный, спокойный, негромкий, - это Софи, моя сестра. Да… я посылал ему открытку, приглашал.
Рождественская открытка, адрес, посланный факсом. Месяц назад. Каждый день он ждал какого-нибудь происшествия, был готов к тому, что в любой момент будет убит и сброшен в канаву где-нибудь за городом.
Каждый раз надеялся, что этого не произойдет. Каждую минуту противоречивые мысли роились в голове. Ничего не происходило. Шарль не понимал, задавался вопросами, не получал на них ответа, никак не мог разобраться с тем, что чувствует. Его оставили в покое и забыли. Ведь это должно радовать. Он не хотел видеть этого человека никогда в жизни и… хотел хоть раз увидеть. За ним долг, он обещал и выполнил свое обещание.
Прошло много времени, с тех пор как прозвучали выстрелы.
Совсем недавно успокоился и перестал ждать и вот. Стоит на пороге, а Шарль не сводит с него ошеломленного взгляда серых глаз.
- Очень рада, - певучий, грудной голос сестры, хорошо поставленный и выверенный. Специально для таких ситуаций, когда предстоит знакомство с новым человеком, о котором ровным счетом ничего не знаешь. – Входите же, присоединяйтесь к нашему ужину. Шарль не стой столбом.
Последние слова Софи бросила совсем тихо, немного раздраженно и вышла обратно в столовую. Впрочем, для незнакомца на ее лице была приготовлена улыбка, немного извиняющаяся.
В комнате послышался звук придвигаемого стула и звон прибора поставленного на стол для гостя.
- Приехал... - почти беззвучно прошептал, все еще стоя в дверях, посторонился, пропуская гостя в квартиру, и прикрыл глаза, неожиданно снова вернувшись в тот ночной ливень и взорвавшуюся в груди боль.

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-12 18:53:50)

5

Пальцы остановились. Из-за двери едва различимо донёсся взрыв смеха. Герман прислушался. Когда его собственное дыхание, сбитое быстрой ходьбой, выровнялось, он отчётливо уловил отзвуки повышенных интонаций женского голоса.
Рука стала тяжёлой, как якорь. От подло нахлынувшей слабости де Виль прислонился к стене и прижался лбом к стиснутой в кулак ладони. Закрыл глаза. С нажатием звонка ему предстояло не только встретиться лицом к лицу с человеком, которому оказал услугу в виде нескольких унций раскалённого свинца в груди, но и нарушить привычный уклад его, возможно, ныне счастливого существования. И как нарушить? Не прикрывшись живым щитом из тех, кто жаждал порвать глотку каждому, перебежавшему дорогу хозяину. И просто жаждал порвать, без веской причины. Намерено оставив далеко позади громоздкую равнодушную махину, одинаково прожорливо подминавшую под себя как рабов, так и их властителей, своего ненасытного Левиафана. Ради потерянного покоя. Ради жгучей бессонницы, изглодавшей его гордыню и оборотившей волю в дымящийся остов. С каким он упорством мотался по городу, и насколько непереносимо теперь преодолеть последнюю символическую преграду.
Приближались шаги. Шорох цепочки, щелчок замка, выбивающий в осеннее прошлое с запахом крови, присохшей к губам, и пыли в тесной проходной комнатушке. Хищный блеск дула против усмешки «дьявола». Как бы его ни называли, он был из костей и плоти, с душой, съежившейся в безоглядной панике, когда дверь распахнулась, заставив качнуться назад. Он разве что не отпрыгнул, будто вор, застигнутый врасплох.
Считанные секунды немого изумления, чтобы исчезнуть. И ноги, приросшие к полу под серым неверящим взглядом. Если бы на месте Германа стоял призрак скоропостижно скончавшегося Жана Симона, то и тогда он был бы, наверно, не таким поражённым.
Мысль оттянула края рта в улыбке. Какое глупое у тебя выражение. Почти такое же глупое, как в тот момент, когда твой неудавшийся напарник нафаршировал тебя пулями. Ради этого стоило принять «приглашение».
Мимо шмыгнул чёрной молнией кот, выпущенный из цепких рук. За спиной кто-то что-то говорил. Не важно.
От него пахло чем-то вкусным. Рождественским. Домашним. И терпко – табаком, и...
Кто-то звал из квартиры. Мелодично, вопросительно, мягко, чуточку капризно. Так зовут только красивые женщины. Он не ошибся, хотя назвать её красавицей в полном смысле этого слова нельзя было. Не слишком молода и обворожительна.
Механический ответ Шарля вспорол мембрану внутреннего равновесия горячим ножом. Все его бастионы разом рухнули. Сердце прыгнуло в глотку и попробовало выкарабкаться на прилипший к гортани язык. Оставалось надеяться, что ему удалось сохранить привычное самообладание и на лице не дрогнуло ни одного мускула.
Потом спохватился, поняв, что гробовое молчание и каменная мимика – не то, чем принято обмениваться между хорошими знакомыми, особенно, если один из них – приглашённый на Рождество гость.
Приглашённый на Рождество?
Пока он свыкался с этим открытием, голос, в тоне которого добавилось бархатца, окликнул вновь. Нетерпеливо. И в самом деле, они застыли друг напротив друга - близко и непостижимо далеко, вот уже больше чем на минуту разделённые границей падавшего из коридора света.
Герман сократил расстояние, шагнув из полумрака в уютное жёлтое сияние, и обнял его, посторонившегося, чтобы впустить в свой дом как друга шакала и падальщика. Сломавшийся в улыбке изгиб губ. Шёпот достаточно тихий, чтобы не быть услышанным со стороны:
- Я не мог отказать себе в таком удовольствии. - Имел ли он в виду приезд или объятие, не уточнил. Зато тот «Герман», которого могли бы пригласить на сочельник без всяких церемоний, как своего, глухо рассмеялся, хлопнул Шарля по предплечью, и сказал: - Он просто онемел от счастья.
Снимал перчатки, пальто и шляпу. Проходил из коридора в гостиную, следуя за шёлковым шлейфом похожего на дрожащий хрусталь аромата. Крепко жал сухую ладонь мужчины, раскуривавшего трубку. А это - Рене. А это - индейка. Что за чудный запах! Я так голоден, что съел бы кого-нибудь из вас, честное слово. Ах, я же без подарков! Простите. Какая ёлка! Я последний раз видел такую в колледже. Позвольте помочь. Нет-нет, я сам. Неуклюже шутит, неуклюже смеётся, роняет на скатерть бокал и, извиняясь, мешаясь, пытается помочь. Забавный, немного растерянный. Видно, что радостно взволнован, но пытается это скрывать. Как выясняется по ходу завязавшегося разговора – познакомился с Шарлем в сентябре. Продавал книги.
Софи полностью взяла инициативу в свои руки, пока её брат глотал воздух. Искрящийся смехом бледно-синий взгляд бритвенно холодел, снова и снова возвращаясь к нему, каждый раз словно украдкой рассматривая запретное. Изучал, сравнивая с тем, каким запомнил его. Как будто не было этих линий на лбу, сеточки в углах глаз? Кожа была темнее, серьга в другом ухе, линия рта не была такой чувственной? Он осознавал, что ничего за неполные четыре месяца не изменилось, но лицо становилось иным. Живым и близким.

6

Гость шагнул навстречу, обнял и прошептал что-то насмешливое о том, что не мог отказать себе в удовольствии.
- Угу, море удовольствия. Просто оргазм, - буркнул в ответ, машинально придержал за плечи, вдохнул морозный запах одежды, опустил руки и проследил взглядом за тем, как «гость» непринужденно скинув пальто, перчатки и шляпу прошел в комнату.
А где же славные гвардейцы кардинала? Шарль выглянул в коридор, на пролет вверх никого, вниз тоже, закрыл дверь, щелкнул замком, накинул цепочку.
Шумно выдохнул. Пара секунд чтобы собрать разъезжающиеся мысли. Провел пальцами по волосам, вошел в столовую.
Софи, умница была с гостем обходительна, ненавязчива и крайне приветлива.
Только очень близкий человек мог уловить на ее лице маленькие изменения, задумчиво прикушенные губы – когда «гость» рассказал историю их знакомства, устремленный на брата взгляд.
- Да, Софи у него весьма… налаженный бизнес. Наверняка, приехал не просто так в гости, а по делам. Найти что-нибудь этакое. Книгу какую-нибудь редкую…
Софи улыбнулась, но по улыбке было понятно, что у нее возникли очередные вопросы. Особенно про знакомство в сентябре, когда она обнаружила его в Сен-Мало с простреленной грудью.
В серых глазах сестры мелькнула тревога.
- В прошлом сентябре, дорогая, - Шарль улыбнулся, положил сестре на плечи ладони и наклонился, чтобы поцеловать бархатистую припудренную щеку.
- Ну, Шарль! – Софи успокоилась,  засмеялась. – Совершенный еж. Уколол. Не будешь пользоваться бритвой, обижусь. Садись.
Рене сквозь стекла очков разглядывал гостя, благодушно улыбался, не подавал никаких признаков тревоги или волнения. Двоюродный брат умел скрывать эмоции. Никогда нельзя понять, о чем он думает.
Шарль сел за стол, хотя так и подмывало немедленно подойти к окну и под предлогом покурить, глянуть наружу. Наверняка во дворе какой-нибудь катафалк и кладбищенские псы по его душу.
Но пришлось сесть, придвинуть тарелку, подхватить едва не свалившийся со стола бокал и водворить его на место перед прибором гостя.
Не удержался, метнул взгляд на лицо, натолкнулся на льдистый холод голубых глаз. Шутки, раскованность, улыбки -  все внешнее. Что у этого человека в голове? Да конечно, он так голоден, что съел бы кого-нибудь из нас.

...Изгиб улыбающихся губ вдруг окрасился кровяным потеком. Плевок и маленький кусочек плоти - откушенный язык невольника летит на ковер.
Где-то в углу сознания угрожающе и глухо снова застучал давний метроном, песочным шорохом потекло время. Снова ожидание, сведенные от напряжения лопатки...

«Актер хренов. Переигрываешь»
Насмешливый прищур глаз, оттянутый в полуулыбке угол рта.
- Съешь лучше гуся, - кусок птицы с подливой сочно упал на тарелку и Шарль с удовольствием заметил пятна соуса, оставшиеся на синем жилете, затем перевел взгляд на руки, снова на лицо и вдруг понял, что волнение Германа неподдельное.
Это что? Снова перепад настроения?
Софи понятия не имеет о том, что за их столом сидит абсолютный безумец.
Умница Софи не знает, с какой легкостью очарование мягкой улыбки может смениться звериным оскалом.
Чуткая Софи не подозревает, что гость в буквальном смысле может сожрать их всех живьем. И… что Шарль отправит ее в Париж на самом позднем сегодняшнем экспрессе. И вместе с ней уедет Рене.
Хрустальный звон бокалов.
За знакомство, с наступающим Рождеством. Удачи, всех благ и прочее.
Коньяк обжигает горло, рука сама тянется к пачке сигарет.
У окна на широком подоконнике пепельница, Софи как раз вспомнила о своей любимой теме – последних театральных и кинопремьерах, опере, мюзиклах. Засыпала Германа вопросами. Что он предпочитает? Давно ли бывал в Париже на премьерах? Тема беспроигрышная. Любой ответ от «я обожаю «Набукко» Верди» до «терпеть не могу эту тоскливую оперную фигню» дает почву для продолжения беседы в ином русле.
А вот футбол, безусловно, зрелищно. Мы ездили на чемпионат. Тогда еще, помнится, завернули в Японию. Понять не могу, как японцы могут пить это свое саке. Это же такая дрянь! И далее по накатанной – политика, спорт, развлечения. Обычный светский треп. Софи мастерица светских механизмов общения. Так что, другим остается только вставлять ленивые значительные реплики, оспаривать или соглашаться.
Шарль уже стоял у окна с сигаретой в руках.
Катафалка во дворе не было. Могильщиков тоже. Хм…
Софи заявила, что все светские развлечения хороши только при условии, что на них не будет детей. Тогда можно получить настоящее удовольствие.
А с детьми лучше куда-нибудь на море, на лыжные трассы, на карнавалы. Да и там глаз да глаз нужен. Реми в прошлом году умудрился растянуть связки на ноге, катаясь в Альпах и пришлось срочно сворачиваться и остаток тура провести в местной клинике.
Кстати о детях.
Шарль вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь, зашел в гостиную и набрал номер племянника.
- Привет, Реми. У меня к тебе дело.
Объяснив в двух словах что нужно, выслушал смех, затем ответ, почесал затылок. М-да. Растут запросы. Доску ему для серфинга. В прошлый раз отделался скейтбордом. Ну, ладно. Лишь бы сплавить домашних в Париж, да побыстрей.
Хорошо иметь такого сообразительного племянника. Парню 16 лет, фантазия совершенно нереальная, актерский талант не то, что у Германа, изображающего сейчас радость встречи давних приятелей.  Осталось подождать минут сорок.
Шарль завернул в кухню за бисквитным поленом* и имбирным печеньем.
Вернулся в столовую.
Просто картина маслом. Посиделки за столом и он с выпечкой. С трудом удержался от усмешки, поставил выпечку на освобожденное на столе место, выпрямился, встал за спиной Германа.
Софи так и не съехала с «детской» темы.
Глядя в темноволосый затылок, спросил:
- Да кстати. А где же твои домочадцы?
Софи с интересом подняла брови и улыбнулась. Неужели еще не успела расспросить? Надо же.
"Все-таки дурацкий у него жилет…"

_________________________

* Полено - традиционный французский праздничный торт, украшенный кремом и напоминающий полено с сучками. Готовят, как правило, к рождественским праздникам

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-13 18:16:00)

7

Герман усмехнулся про себя, выслушивая объяснения. Зная причину, не мог не уловить волнения его сестры и изучающего спокойствия Рене. Тот по большей части молчал, не рискуя вставлять реплики в оживлённый натиск Софи, которым моментально сменилась растерянность. И вот его уже подтолкнули к столу, заскрипели подвинутые стулья, Шарль, насмешливый, как мудрый Пэр Ноэль, сел напротив, не преминув тут же загваздать чем-то не приглянувшийся ему жилет, и гость со смехом замахал ладонью, показывая, что всё в порядке, другой подхватил бокал, чтобы ещё раз не уронить.
Потом он, правда, перепутал приборы, и рассеяно сунул салфетку в соусницу, увлёкшись тем, что честно попытался ответить на все вопросы прелестной мадам - когда она поправляла пышно взбитые локоны, на безымянном пальце левой руки, обременённой драгоценностями, скромно блеснуло тройное обручальное кольцо, а после речь зашла о детях (этой теме, по небезосновательному подозрению, не предвиделось конца и края).
Он рассказывал о ярмарках в Лондоне и Женеве, о торгах братьев Тажан в Нью-Йорке, с которых недавно возвратился, о нашумевшем аукционе в Брюсселе. Пропадая в постоянных разъездах, гость был далёк от кипучей светской жизни и модных веяний (если они, конечно, не касались книг), в чём тут же без сожаления признался. Достоверная информация без запинок черпалась из бесконечных бесед с президентом комитета, у которого любовь к уникальным и редким книгам стояла на первом месте после приверженности к своим должностным обязанностям. Бездна обаяния и бесхитростной бестактности. Через четверть часа даже Рене попыхивал трубкой менее отстранённо и невозмутимо. Герман же продолжал, таясь, наблюдать за тёмной фигурой у подоконника, не слишком притом налегая на крюшон, – к бокалу он притронулся лишь дважды, больше уделяя неподдельного внимания жаренному до золотистой корочки птичьему мясу и грибам. О голоде де Виль отнюдь не приврал.
Шарль курил, обернувшись к окну. Там была только чернота и тихо падающий большими хлопьями снег. Где-то не смолкала музыка, кривые улицы освещали рождественские гирлянды, превращавшие их в золотых китайских драконов, цветные реки блуждающих во тьме огней.
Ощутимо незримое беспокойство, опустившееся тяжестью на его ссутуленные плечи.
В этот момент не хотелось ли ему подойти и обнять их, неслышно выдыхая в затылок?
Неужели он думает, что если бы я был не один, я бы устроил весь этот потешный спектакль? Был бы у меня резон скрываться?
Разговор тёк бессмысленно и ненапряжённо, пока Шарль не ушёл, чтобы вскоре вернуться с угощением. Его вопрос вынудил гостя помрачнеть. На бледном лице отразилась такая досада, как будто Герману на зуб попался перечный горошек из подливы.
- Дома, где же им ещё быть, - с тихим стуком повернул на скатерти десертную вилку и через паузу, силясь скрыть расстройство. – Опять поссорился с Лаурой. Ей даже удалось настроить против меня Луи, - посмотрел на Рене и Софи, поясняя, - это мой сын. Так что можешь считать, что я в опале, Шарль. С чего бы я ещё приехал к тебе в канун праздника, а? Ты же не против, если я задержусь у тебя на пару деньков, пока не уляжется буря.
Тяжело вздохнул, отодвинувшись и перекинув локоть через спинку стула. Лицо вдруг просветлело, он сдержал простодушную улыбку.
- Не проходит недели, чтобы она не припомнила мне тот случай в библиотечном зале. Помнишь? Когда она зашла и увидела, что я стою перед тобой на коленях с включенной электродрелью, а ты расстёгиваешь ремень. Лаура с тех пор считает, что я совсем спрыгнул с катушек, - от души рассмеялся, увидев лица сидящих за столом. – Ох, простите, Софи, за такие подробности. Шарль Вам не рассказывал? Забавная история, вы должны это услышать от него самого.
Он легко встал, посмеиваясь и явно пребывая под впечатлением от воспоминаний.
- А я на минуту отлучусь с вашего позволения.
Герман удалился из столовой в поисках заветной комнаты.

8

На мгновение ошарашенный Шарль забыл обо всем и ни слова не мог вымолвить, лишь проводил взглядом Германа, направившегося на поиски туалета. Потом  глянул на своих.
Развел руками, рассмеялся.
- Да, электродрель и ремень.
Нервно провел по волосам, на ходу придумывая объяснение.
- Оу??! - глаза Софи, такие же серые как у Шарля  распахнулись, губы сложились в букву «О», наманикюренные пальцы деликатно прикрыли рот, но не скрыли изумления.
- На коленях и с дрелью? – после некоторого молчания уточнил Рене.
Шарль подошел к бару, распахнул дверцу и достал бутылку мятного ликера, шейкер.
- Не совсем забавная история на самом-то деле. Вот уж не думал, что Герман захочет, чтобы о ней знал кто-то еще. Но ладно. В общем, было так…
Оставил в покое бар, закрыл его, повернулся и поставил ликер на край стола.
- Главным элементом в той сцене был портрет матери Германа. Ее отношения с Лаурой практически такие же, как у Софи с матерью мужа. И вот представьте,  эта пожилая леди в день рождения Лауры присылает Герману свой портрет, сделанный на заказ и сопровождает это телефонным звонком. Любимому сыну, бла-бла, от любящей мамы. Портрет специально для вас с Лаурой. Я так рада. Бла-бла. Вечером приеду на ужин, поздравлю мою любимую невестку. Хочу видеть свой портрет на стене библиотечного зала. Он там будет хорошо смотреться. И Лаура порадуется.
Наш бедняга Герман между этими женщинами как Пьер между Софи и матерью. Практически всегда приходится либо держать круговую оборону, либо предотвращать смертоубийство.

Софи фыркнула.
- Ты же знаешь мою свекровь.
- Знаю. Потому и думаю, что ты поймешь смысл этой трагедии как никто,
- Шарль снова полез в бар, вынул шейкер и банку с коктейльными вишнями изумрудно-зеленого цвета.
Рене заинтересованно глянул на шейкер, но перестал отвлекаться и вернулся к истории:
- Я все еще не слышу про дрель и ремень, - лицо у него было очень настороженное и недоверчивое, хотя он сейчас, наверное, полагал, что невозмутимое.
- Будет тебе и дрель, - Шарль развернул стул и уселся на него верхом. – Я тогда гостил у Германа. Лаура любезно пригласила меня остаться на ее день рождения. Все было здорово, замечательно, весело, к празднику готовились. И вот приходит посылка. Сидим мы в библиотеке, Герман с лицом убитого придурка слушает матушку, которая в рубку говорит, что всегда знала какой у нее любящий сын и прочее бла-бла, я разглядываю распакованный портрет матушки. Заказала она себя не просто там как-то скромно, а в меховой накидке и при полном ювелирном параде. Причем на пальце руки во всех подробностях изображен перстень, который по традиции семьи Германа переходит от матери сына его жене. Но она нарушила эту традицию и сказала еще до женитьбы, что не считает руку  Лауры достойной для этого перстня. Пока что. Может быть, когда-нибудь потом. В смысле перстень надо заслужить. Ну, вы понимаете.
Глаза Софи сверкнули, рука, сжатая в кулак стукнула по столу:
- Вот стерва какая!
Рене придержал подпрыгнувший бокал.
У Шарля внутри немного отлегло.
- Ну, почти! - сделикатничал. - И что делать? Если мамочкин портрет не повесить, то она исполнит свою угрозу и начнет умирать прямо на дне рождения Лауры, испоганит праздник и прочее. Далее действовали быстро. Некоторые неловкие даже слишком быстро. Герман мчит за дрелью, я ищу шурупы, дюпеля и отвертку.
Шарль повернулся к Рене:
И представь себе, Герман умудрился влезть на стремянку и уронить дрель в плиточный пол. И расколол корпус. Сами видели какой он неловкий и рассеяный.
Шарль вынул салфетку из соусницы, которую туда зачем-то  запихнул Герман, бросил на свою тарелку из-под ужина, отставил в сторону. Рене издал сочувствующий и чуть ироничный хмык.
- Сначала едва не переругались, потом проверили инструмент. Сверлить-то сверлит, но из-за «контузии» какой-то контакт замыкает и сверлит с перебоями. Изоленты чтобы замотать корпус не нашлось, поэтому решили перетянуть ремнем, а потом уже, как повесим портрет, починить, как следует. Я стаскиваю ремень, Герман все еще сосредоточенно стоит на коленях, держит дрель, прилаживает расколотые части друг к другу и проверяет функционирует ли контакт. И в этот момент заходит Лаура. Видит портрет, освобожденную для него часть стены и нас с Германом. Если честно, она даже не заметила ремня и прочей фигни. Просто потому что едва не задохнулась при виде парадной свекрови, перстня и того, что ее муж, который должен защищать ее от, как она выразилась, "этой волчицы в овечьей шкуре", собственноручно собирается приколотить портрет на стену любимой его комнаты именно в день рождения Лауры, а я, его друг, помогаю ему в этом.
Шарль докурил сигарету и смял ее в пепельнице.
- Надо было просто спрятать этот портрет, а приехавшей мамочке сказать, что посылка еще не пришла. Что дальше было лучше не буду рассказывать. - Шарль вздохнул. - С тех пор Лаура запретила мне бывать в ее доме, а Герман оказавшийся между двух огней позорно сбегает при любом удобном случае.
- М-да, - посочувствовал Рене.
- Бедняжка, - вздохнула Софи. – Все-таки я стараюсь быть терпимее к своей свекрови, чтобы не растаивать Пьера.
- Ты у нас просто ангел, - Шарль улыбнулся, встал и взялся за шейкер.
Глаза Рене блеснули, взгляд упал на бутылку мятного ликера, глаза прищурились, два пальца прицельно указали на Шарля.
- Стингер?
Софи, увлеченная рассказом и переживаниями только сейчас заметила шейкер, вишенки и бутылку ликера. Захлопала в ладоши и просительно сложив их одна к одной, простонала:
- О-о-о, Шаааарль! Два стингера! И шоу!
Шарль подбросил бутылку в воздух, поймал ее за горло, снова в воздух, словил за плечом. Пожонглировав, налил ликер в шейкер, виртуозно накидал в него несколько кубиков льда из вазы на столе, повторил трюк с бутылкой коньяка, плеснул янтарную струйку, подняв руку с бутылкой над головой и держа шейкер у бедра в вывернутой за спину руке, закрыл. Шейкер застучал льдом, засверкал блестящими боками, переворачиваясь в воздухе подобно гимнасту. Когда звук льда изменился Шарль открыл сосуд, перелил напиток в два приготовленных коктейльных бокала, одним движением метнул в оба бокала вишенки и поставил выполненный заказ перед Рене и Софи.
Сорвал аплодисменты, раскланялся и сел за стол.
Софи и Рене наслаждались коктейлем, а Шарль машинально кивая и улыбаясь, думал о том куда девалось его напряжение. Какая-то дурацкая провокация, но злости не было.
«Хотел историю. Ну, вот тебе история», - Шарль опустил взгляд на бокал крюшона, так и не допитый Германом, улыбнулся.
У Софи зазвонил сотовый.
- Ну, Шарль! Накаркал... - Софи глянула на определившийся номер и ответила.
Рене и Шарль благоразумно и тактично молчали.
Сестра разговаривала недолго. В основном, бледнела, поджимала губы и вставляла краткие фразы. Затем отключилась, растерянно глянула.
- Все. Я самая плохая мать. Реми отравился чем-то и сейчас в больнице. Я сорвала все имеющиеся на свете комплименты о том, что вечно меня нет рядом с сыновьями, что я ужасный человек и прочее. Но самое главное, эта змея так и не сказала, что с Реми и бросила трубку. Надо же было, чтобы свекровь приехала в гости именно на Рождество. Ну, чего ей не сиделось в своем Лионе со своими болонками?
Софи потерянно глядела на брата.
- Плохо дело, но… сегодня еще ходят экспрессы на Париж. Ты можешь поехать прямо сейчас на вокзал. Будет лучше, если ты вернешься в Париж к детям и на месте разберешься со всеми неприятностями.
- Да, конечно, - Софи поднялась и вышла в комнату собирать вещи.
Шарль остался наедине с кузеном.
Тот молча допивал коктейль, потом поставил бокал на стол и устремил на брата внимательный взгляд.
- Я поеду в Париж с Софи сейчас, оставлю тебя здесь, вернусь после новогодних праздников и застану тебя живого и здорового. Все правильно?
- Да.
Рене поднялся, хлопнул Шарля по плечу и пошел собираться.
- Спасибо, Рене.
Шарль накрыл руку брата ладонью, сжал пальцы, отпустил и остался сидеть за столом.

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-14 18:14:15)

9

Он обернулся на выходе. Рене загораживала весело сверкающая огоньками ёлка, Софи сидела к нему спиной. Написанный на лице Шарля глубокомысленный ступор с лихвой вознаграждал за «домочадцев». Герман ухмыльнулся – вот теперь выкручивайся, как хочешь, – и скрылся в квартирных дебрях. Короткий опыт общения с «другом» вселил неколебимую уверенность в то, что он не станет мямлить и воодушевлённо нагородит какую угодно ересь, и вдобавок заставит в неё поверить – такой уж у него талант.
Так и есть. Через минуту из столовой уже доносился низкий размеренный голос, судя по интонации, история была душераздирающей, а её последствия – непоправимыми.
Де Виль не спешил присоединиться к покинутой компании. В совмещённой с уборной ванной комнате он обнаружил два бритвенных набора и два одинаковых комплекта полотенец. В комнатах дальше по коридору – обвешивавшие стены фотографии в деревянных и алюминиевых рамках под стеклом. Рене улыбается, щурясь на бьющий в глаза свет, рука вскинута, за плечами – съехавшая под углом линия морского горизонта. Рене (немного помоложе на вид) держит за плечо похожего на него как две капли воды мальчишку, оба в смокингах. Шарль ловит бутылку за стойкой бара. Группа расплывшихся лиц смеётся в объектив, выставив вперёд себя кружки пива. Грузный старик в ротондовом кресле на террасе в соломенной шляпе, с клетчатым одеялом на коленях. Хохочущий толстяк сталкивает Шарля с борта яхты, тот удачно запечатлён в миг падения. Чья-то незнакомая спина с первоапрельской рыбой. Худосочная блондинка, целующая сияющего Шарля в скулу.
Последняя фотография вызвала хмурую усмешку. В комнате с белым ковром на полу и жалюзи на окнах Герман стянул через голову жилет и бросил на спинку кожаного кресла. Раздражённо ослабил ворот рубахи ещё на две пуговицы. Увидь его сейчас брат Мореля, то утвердился бы в своих подозрениях. Куда-то враз пропала растерянная суетливость движений книгопродавца, его скованность в повороте головы и развороте широких плеч.
Значит, они живут здесь вместе? Решив направиться в Сен-Мало, он не пробивал номер и не уточнял, кому принадлежит квартира. Просто приехал. Почему не разузнал ничего заранее? Да потому же, почему в конце ноября Паскаль Ламбер не нашёл никакой связи между своим работодателем и отправителем факса.
Его следовало вычеркнуть из действительности, чтобы суметь сохранить. Чтобы никто не смог до него добраться.
Кстати, страница из дневника секретаря до сих пор лежала в кармане брюк. Де Виль опустил ладонь и скомкал бумагу. Увы, участь бывшего любовника оказалось незавидной. Но в том целиком и полностью его вина. Скрывать что-либо от хозяина более чем неразумно и опасно.
К тому же, это «что-либо» безраздельно занимало его мысли все осенние ночи напролёт.
«О-о-о, Шаааарль! Два стингера! И шоу!» Герман, заинтересованный выкриками, вернулся, но не стал входить, подглядывая за представлением из тени у дверей. Его не заметили. Улыбнулся, следя за ловким перебрасыванием шейкера и прицельным метанием вишенок в бокалы. «Жалящий». Название вполне подходило ему.
Вслед за шоу у кого-то зазвонил телефон. Софи. Обещанные сорок минут ещё не прошли, племяннику явно не терпелось стребовать с щедрого дядюшки выкуп, о котором никто из присутствующих понятия не имел.
Сестра Шарля в волнении бледнела, покусывала губы. Что-то произошло. Герман отступил, покинув своё укрытие, и, «возвращаясь», чуть не столкнулся с ней в коридоре.
Неуёмная радость гостя померкла, когда родственники объявили, что они вынуждены срочно уехать. Как? Почему? Какая жалость, не успели толком познакомиться. Сожаление было даже почти искренним. Что ему говорить, когда они останутся наедине?
Герман, чтобы не мешаться в прихожей, приблизился к камину в столовой и выбросил в угасающий огонь бумажный шарик. Тот вспыхнул и в секунду сгорел. Отошёл с недопитым бокалом к распахнутому окну. Прощался оттуда. Кивал. Встретимся. Спасибо. До свидания. С наступающим.
Он чувствовал себя утопающим в надвигающейся тишине, который хватался за соломинку прощальных, ничего не значащих фраз.
Хлопок.
Удаляющиеся шаги по лестничной площадке. Вниз.
Всё.
На пальцах, сжавших бокал, беззвучно застывает рыжий огонёк. Сменяется зелёным. Гирлянда мигает. Ярко алым. Взгляд поднимается от них, замирает где-то в районе левого виска сидящего за столом. Там по-прежнему стоят тарелки с остатками ужина, нетронутый десерт, недопитый стингер, разбросаны салфетки…
Молчание затягивается. Придётся, видимо, первому прервать его.
- Что ты там наплёл про дрель и ремень?

10

Шарль прислушался к затихающим шагам на лестнице, встал и подошел к окну, где стоял Герман.
Выглянул наружу, увидел такси внизу, Рене, распахнувшего дверь для Софи, ее саму, одетую в теплое пальто. Как всегда бывает у близких людей – они оба подняли головы вверх, почувствовав взгляд, помахали ему на прощание.
Он в ответ поднял руку, кивнул, улыбнулся.
Все это время боковым зрением видел стоящего рядом Германа, чувствовал близость и, казалось, воздух  где-то слева более плотный. Стоит протянуть руку, шагнуть и почувствуешь… что?
- М… - голос Германа взорвал наступившую тишину и вернул в реальность. Шарль очнулся, но ощущение близкого чужого тела не ушло, стало еще более явственным. Где-то там прозрачная тонкая преграда, которую Шарль аккуратно старался не задеть. – Я рассказывал о том, какие у тебя сложные отношения с женщинами, в итоге которых ты оказался на коленях и с дрелью.
Мельком глянул на четко обрисованный профиль, забрал пепельницу с подоконника и вернулся к столу.
Затем придвинул сервировочную тележку и начал собирать остатки ужина.
- Дай мне еще немного времени. Хочу прибрать. Располагайся, будь как дома,- метнул взгляд, прищурил глаза, чуть приподнял губы в странной недоброй улыбке, снова вернулся к посуде.
Быстро собрал приборы, составил блюда, свернул скатерть, выволок тележку ближе к дверям, затем задвинул стол на его обычное место и отвез тележку на кухню.
Выиграл еще немного времени.
Так свободно и легко, когда нет этой будоражащей близости.
Легко дышать и… пусто.
Тарелки, столовые приборы отправились в посудомоечную машину, остатки еды выбросил, скатерть сунул в стиральную машину, окорок и птицу переложил в пластиковые лотки и отправил в холодильник, закрыл дверцу, некоторое время разглядывал ее, не видел сейчас ни дверцы, ни кухни, не слышал ничего, не поймал ни единой своей мысли.
Вакуум. Странный кокон, в который запечатано его тело и разум.
Уже давно. Тонкая оболочка невидимой капсулы.
Острое желание разбить, вырваться, ощутить себя заново.
Окружающий вакуум и черный ком тоски в груди. Все снова здесь.
А где-то там в квартире человек, рядом с которым воздух становится таким упругим,  движения замедляются и тело сковано и напряжено.
Нервное, нетерпеливое желание разбить невидимую преграду.
Он не знал что делать.
Панически поспешно прятал глубоко в себя шепот случайных мыслей, нервно отгонял все, сам заполнял себя пустотой и изнемогал от этой непрекращающейся битвы.
Душный, стеклянный тоскливый, горячий нетерпеливый… вакуум.
Снова вынырнул из своих мыслей внезапно. На рукаве и манжете рубашки пятна от соуса.
Бездумно, машинально направился в свою комнату, на ходу расстегивая пуговицу.
Остановился, глянул на мягко играющий кожей диван в свете вечерней лампы, в темный прямоугольник окна, на комод, увидел в зеркале свое лицо, напряженный и пустой взгляд.
«Что я делаю?»

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-15 20:42:02)

11

Герман осторожно усмехнулся, уронив взгляд. Да, с женщинами у него отношения действительно сложные, а если быть точным – сведённые до минимума делового общения, когда это необходимо. Как было сейчас.
Спасибо, что не выгнал меня. Одного «убирайся» хватило бы, чтобы я сломался.
Почувствовал взгляд на лице, но свой не поднял, найдя что-то интересное в бокале, приятно холодившим пальцы.
Шарль отошёл. Стал прибирать стол, естественно, не предложив помочь, поэтому Герман, растеряв вдруг всю свою решимость, просто молча наблюдал за тем, как руки ловко и быстро снуют, переставляя посуду.
Дать ещё немного времени? Чтобы что? Как дома... Простые обороты принимали иной, тревожный оттенок. Усмешка в ответ, без раздражения. Шутник. Я сбежал из дома, чтобы не быть как там, хоть день-два. Как будто он ждал, что Герман оторвётся от стены, к которой прислонился плечами, прыгнет и забьёт его ножкой от стула. Впрочем…
Со стола исчез шоколадный рулет с кремом, марципаном и вафельными сучками. Жаль, не успел попробовать, выглядело очень заманчиво. Другие, не менее глупые мысли теснились в голове, пока с кухни доносился звон посуды, хлопал холодильник, шумела вода.
Шарль больше ни слова не обронил. Со стороны его внезапная бурная деятельность выглядела несколько дико. Нелепо. Но покорно дожидающийся чего-то гость и сам пребывал в не менее растерянном состоянии. Хорошо хоть, бокал не отобрал, а то он, кажется, всё готов был рассортировать по местам… Прошёл мимо по коридору, не посмотрев. Герман озадачился. Язык не повернулся позвать. Придвинулся к выходу, зачем-то стараясь ступать неслышно, с внутренней опаской выглянул.
Шарль завернул в одну из неосвещённых комнат.
Он постоял ещё немного, соображая, что делать. Ничего не происходило. В миг укололо ледяной тревогой совершенно несуразное предположение, он метнулся на два шага и застыл. Тишина.
- Шарль?
Прозвучало слишком тихо. Сдавленным шёпотом. Беззвучно.
Нет, зачем ему, он не станет решать назревшую проблему таким путём. Если это проблема. Не в его духе. Но воображение упорно рисовало тусклый блеск револьвера. Сухой выстрел. За стеной.
Он миновал коридор. Тёплый, рыжеватый прямоугольник света косо тянулся внутрь комнаты, выхватывая край кожаного сиденья, комод.
Шарль стоял неподвижно, спиной.
Идиот… с чего ты вдруг запаниковал? Но сердце ещё стучало бешено, до тошноты, губы занемели.
Герман отчётливо рассмотрел каждый волосок по кромке на шее сзади, обнажавшей узкий участок кожи до ворота рубахи, перед тем, как решиться шагнуть. Встать рядом. То, что он делал изо дня в день тысячу раз, теперь давалось ему с трудом из-за непривычной неловкости.
Он соединил свои ладони на уровне пресса. Сомкнул пальцы на запястье другой руки, ловя обмораживающий прямой взгляд в отражении зеркала. Вдохнул чуть уловимый аромат лосьона, отмечая напряжение в сведённых плечах. Тот как будто бы перестал дышать. Отозвался почти шёпотом:
- Тише… я ничего не сделаю. Я просто хочу посмотреть на тебя. Раз уж мы остались одни, почему бы не позволить себе быть откровенными друг с другом? Что значит этот твой взгляд? – замолчал, прислушиваясь. Слишком много сказал. Снова было тихо и снова, через короткий вздох, раздался глухой голос. - Ты думаешь о них?
Едва улыбнулся из-за плеча. Как улыбаются, когда говорят о чём-то хорошем и ужасно далёком, недостижимом. Вспомнил смех Софи и хмурую, немного нервную усмешку Рене. Он ведь догадался? Какая разница. Вспомнил, как они вскинули головы, махнули на прощание, а потом такси, скрывшее их, растворилось в кровеносной системе города, наркотически иллюминирующей огнями. Рождественские песни, гуляния, шумное великолепие представлений и безудержное веселье… это всё происходило не с ними. У них только пустая, уснувшая квартира, хранящая недавнее присутствие кого-то ещё.
Опустившийся взгляд наткнулся на угол дивана, соскользнул по нему, и Герман почти наяву увидел скатившуюся по шее каплю испарины, запрокинутое лицо, искажённый изгиб подрагивающих губ… Под ладонями стало обжигающе горячо. Я оглушён тобой. Глаза сами закрылись.
– У тебя прекрасная семья. Я никогда не причиню им вреда. Я хочу, чтобы ты не волновался за них из-за меня. Всё уничтожено. Твои вещи, записи на камерах, отчёты службы безопасности поместья. Твои данные в больнице. Всё стёрто. Я никогда не видел тебя, Шарль Морель. И понятия не имею о том, что ты существуешь. Никто не знает, что я приехал сюда. Я один. Прости, что не предупредил о своём визите.

12

Не услышал шагов, увидел только тень в зеркале, вздрогнул, почувствовав спиной тепло тела и обвившие руки. В ту же секунду вакуум лопнул, рассыпался тысячью прозрачных стеклянных осколков, изранил кожу, плеснул  потоком долгожданного кислорода. Так начинаешь заново дышать. И никак не надышаться.
Руки опустились, коснулись горячих запястий, светло-синий взгляд прозрачных глаз исчез, прикрытый опустившимися веками, голос смолк.
Какая разница, что там когда-то произошло. Стало неважно, кто они и зачем их столкнула судьба. Ворвались в жизнь друг друга, смели и перевернули все привычное, оставили за спинами прошлую жизнь, шли навстречу долго, вслепую, вспоминая лишь холодные хлесткие струи ливня.
Шарль повернулся в кольце рук, охватил лицо ладонями, поднял, заглянул в глаза.
Он забыл о своих в тот же момент, когда в ночной тьме растворились огоньки габаритов такси и стих звук двигателя.
Никакого укора, сожаления, стыда, что мысли заняты совершенно другим, а не тем, о чем нужно думать нормальному человеку, переживающему о себе самом, о своих близких.
Каялся, до боли и хруста сжимал кулаки, но не чувствовал своей вины на протяжении всех четырех месяцев.
В тот момент, когда на пороге появился человек, обнимая теперь которого казалось, что умирает снова, произошло то, чего он хотел – все прошлое обернулось тонкой туманной дымкой и окончательно ушло.
Он не задавался вопросами, почему так поглощен мыслью о встрече с тем, кто был для многих дьяволом. Он просто знал, что на этот вопрос нет ответа.
Не осознавал своих желаний и не трогал тугой комок противоречий. Просто жил с ними и ждал.
Ждал, просыпаясь утром и боясь пошевелиться, когда воспоминания снова погружали в осеннюю ночь.
Слышал свой глухой хриплый стон, когда, замерев с бритвой в руке, смотрел на свое отражение, но видел что-то другое и далекое.
Прогонял сомнения, опасения и все, что должно занимать человека, оказавшегося в его положении.
Как он мог сказать все это сейчас. Как сложить это в поток правильных слов, когда не привык говорить о таком, не хотел говорить, не считал нужным разменивать на слова драгоценные мгновения.
Долгими, медленными, словно во сне шагами приближаясь к финишной черте, не готовил фразы, не представлял встречу, не надеялся на нее. О, нет! Надеялся и чувствовал, что истончается и гибнет от желания увидеть.
Неотвратимым слепым движением потянулся навстречу, краем сознания понимая – то, что сейчас сделает, хотел сделать давно.
Успел усмехнуться, тихо проговорить:
- Обычный взгляд человека, который дождался того, чего хотел целую вечность… - скривил губы в слабой улыбке, - не спрашивай.
Губы коснулись губ, пальцы крепко сжались на шее и затылке, все исчезло, осталось только теплое прикосновение, раздвигаемые в поцелуе чужие губы, свой язык, скользнувший в рот, вспыхнувший в нем, ласкающий, становящийся нетерпеливым, жадным. Осталось близкое  горячее тело, глухой стук сердца в груди, мягкая тонкая ткань рубашки, пальцы, скользящие по спине, твердые напрягшиеся мускулы под ними, узкий изгиб талии и, остановивший движение на пояснице, жесткий ремень.
Шарль попросту забыл, что надо дышать, разомкнул губы, прислонившись лбом ко лбу, судорожно глотнул воздуха, не открывая глаз, не убирая рук, не позволяя отстраниться, исчезнуть тому, что до сих пор считал миражом.
Глухой далеким метроном исчез, звук песочных часов стих, свое и чужое дыхание, стук сердца показались самой замечательной музыкой.
«Я стремился к тебе с того момента, когда сказал, что пришлю открытку, с того мгновения, когда ливень и тьма поглотили нас и смерть забрала, с того яркого солнечного утра, когда понял, что жив. Весь мир спешил и жил, дышал, наслаждался, смеялся, плакал, а я ждал».

13

Дрожь. Естественно, разве его объятья способны вызвать желание расслабиться? Это страх? Прикосновение к запястьям. Доверительно. Нет, это не страх. Шарль обернулся.
Серые глаза напротив. Вспомнилось, как они смотрели, не узнавая его, там, в больнице. Давно. Как хотелось наклониться, поцеловать веки, сохранить на губах их тепло, и смелости хватило лишь на то, чтобы погладить по щеке.
Что он скажет? Почему ты молчишь? Почему так долго? Мгновения ползут бесконечно, Герман успевает поверить в невозможное, разочароваться и снова поверить. А он молчал. Вглядывался, взяв лицо в ладони. Ближе. Взрыв паники. Вырваться. Ближе. По нитке обрывается всё, что он создал, чего он достиг, его прошлое и будущее, оставляя одно выведенное огненным шёпотом «сейчас». Он окончательно потерялся от усмешки, до боли закусил губу изнутри, изучая её из-под ресниц с каким-то отравляющим болезненным удовольствием.
Ты смеёшься надо мной. Видишь, что я безоружен перед тобой, и смеёшься. Дразнишь меня. Чего ты хочешь? Дыхание смешалось. Он немного качнулся назад. Отступление. Бегство. С позором, оскалившись и по-волчьи втянув голову в плечи, чтобы спастись от захлестнувшего опьянения.
- Ты хочешь ска…
Не спрашивай. И улыбка. Такая, что теперь уже хотелось спасти его самого. Уберечь, спрятать, закрыть. Только вот от чего? От кого? Нажатие на шею и затылок. Он сопротивляется, нажатие соразмерно усиливается. И если бы осталось у него намерение что-то уточнить, то уже не смог бы, потому что губы сами приоткрылись навстречу ласке, разжались резцы, впуская вторгшийся язык. Он задохнулся до беззвучного крика. Такие мягкие губы. Я не могу… противиться тебе. В несмелой нежности прорвалась слишком долго скрываемая страсть, он вздрогнул в объятьях, прогибаясь навстречу, торсом к торсу, и осторожно прикусил лижущий язык. Посасывая, втянул глубже, собрал с него слюну и лишил дыхания, не дав сразу отстраниться.
Что это было? Что он такое сделал, что нельзя было пошевелиться секунд десять, приходя в себя? Лбом ко лбу. Мысли - как потерявшие цели стрелы. Не спрашивай, а спросить хотелось о многом. Например, что он будет делать, если тревога вынудит брата вернуться раньше срока и обнаружить Шарля в одной кровати с гостем? Без одежды? Что тогда?
И близко собственный посаженный голос, когда дыхание ещё не выровнено после поцелуя:
- Когда ты не теряешь сознание от боли, то определённо целуешься лучше, - беглая усмешка. Чтобы удостовериться в этом вновь, не стал дожидаться ответа, приподнимая за подбородок. Обвёл подушечкой пальца по краю. - Она права. Совершенный ёж.
Губы к губам. Впился, открывая их языком, втолкнул его, сколько хватило длины, и прошёлся  концом по нёбу, по кромке зубов, испытывая терпение и жажду короткими полуприкосновениями, сменившимися сильным посасыванием нижней губы. Залихорадило чувство потери контроля. Отодвинуться, вдохнуть и приникнуть опять, не находя в себе воли прерваться, дать ему опомниться. Пусть попробует. Неужели можно поверить в то, что он не оттолкнёт?
Пальцы смяли рубашку на пояснице, потянули её из-под ремня, но так и не вытащили. Оставили в покое, перехватив горячие ладони. Он склонился, спрятал в них своё лицо, жадно втянул запах, исцеловал сухо и жарко у запястий, задевая расстёгнутые манжеты, по внутренней стороне, костяшки, пока не осталось незацелованных участков. Тогда прижал к запылавшим щекам и скулам. В этих руках тело будет гореть и плавиться. В этих руках он хотел раствориться. Хотел, чтобы они обняли его ещё раз, как обняли тогда - с судорогой в слабеющих от бессилия пальцах. Но пусть это будет иное бессилие, на влажных измятых простынях, в блаженном угаре, бессилие за чередой тяжёлых стонов. Он хотел слишком много. Хотел всё и немедленно, стало вдруг невозможным, несовместимым с реальностью медлить ещё хотя бы минуту, перевести дух и дать себе поверить, что сказанное ему не послышалось из-за всего того, что творилось в воспалённом сознании. Всё.
Герман заставил себя вынырнуть из тепла ладоней, придержать их, сплетая пальцы и опуская к своему вороту.
- Один вопрос я всё же вынужден тебе задать… где тут самая большая и мягкая постель?

14

Оценка его поцелуя иронична ровно настолько, насколько он хотел скрыть… неловкость?
«Болтун! Герман, какой же ты болтун!»Улыбка затаилась в уголках губ.
Он целовал его тогда? Значит, это не было предсмертным бредом и губы, в самом деле, нашли губы, а в пальцах сжалась мокрая тонкая ткань.
Сейчас лишь  мягкое прикосновение хлопка, послушно сминающегося, готового слететь с плеч и обнажить кожу.
По телу разлился тонкий жар при мысли, как он будет целовать ее, вдыхать запах, сжимать зубами бусины сосков. Сердце стучало быстрее и дыхание сбивалось, пресекая безнадежные попытки успокоиться
Качнул головой, погладившись о пальцы подбородком, высвобождая его, чтобы наклониться и коснуться пальцев.
Не успел. Губы ответили на новый поцелуй, язык толкнулся во влажную глубину, сталкиваясь с упругим комком плоти, обласкавшим нёбо, провел под верхней губой изнутри, собирая теплый свежий вкус слюны.
За жадностью прорывалось нетерпенье, упругое тело в обнимающих руках прижалось, выгнулось, рука успела провести от поясницы вверх по изгибу позвоночника, ладонь соскользнула с шеи вниз по груди, лопатки дрогнули, спрятались на прогнувшейся навстречу спине. Нетерпеливая рука Германа потянула рубашку из-под ремня брюк, но оставила в покое, исчезла.
Губы снова отпустили, чужие горячие пальцы неожиданно сжали запястья. Ему хотелось окунуться в каждое прикосновение, услышать малейший шорох одежды об одежду, уловить самое незначительное прикосновение. Их так много дразнящих, беглых, чуть неловких. Усилием воли  оставлять себя без движения сейчас, когда новый выдох сжал горло при взгляде на беззащитно вжавшееся в ладони лицо. Снова прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям – тонкие изгибы скул, чуть заметная шероховатость суточной небритости, шелковистый трепет ресниц и губы осторожные, горячие, безумно нежные, исцеловавшие сухожилия и вены на запястьях.
Лицо вынырнуло из ладоней, руки прижали их к вороту рубашки. Шарль высвободил их, обнял за пояс, скользнул ниже, крепко охватывая узкие бедра.
Он не хотел торопиться и хотел получить все сразу, забыв о существовании  постели. Сейчас сошло бы все. Мягкий ворс ковра, прохладная гладкая опора стены, кожаная поверхность дивана там, где они сейчас стояли.
Софи непременно поселила бы гостя в лучшую комнату, в которой останавливались прибывшие погостить родственники – благовоспитанные семейные пары или менее благовоспитанные холостяки, наслаждающиеся простором ложа и мягкостью свежих простыней.
Уголки губ снова приподнялись в усмешке.
«Сибарит!»
Шарль толкнул Германа спиной вперед, не убирая рук с бедер, придерживая и не давая потерять направление, не спуская взгляда с лица, заставил отступить из комнаты, не упуская ни одной мелочи боковым зрением и не потеряв бдительности, избавил широкое плечо Германа от соприкосновения с дверным косяком. Несколько шагов по коридору, и новая дверь. Убрал руку с бедра, толкнул ее,  провел по плечам,  направляя в ночной сумрак, ступая по глубокому мягкому ворсу ковра к краю широкой постели.
Но все же не заметил, наступил на выключатель и комната осветилась мягким светом вечерней лампы, окрасила лицо Германа в золотистый цвет, подсветила белизну кожи, сделала еще притягательней.
Пуговица за пуговицей, раздвигающиеся полы рубашки, послушно выскользнувшие из-под ремня. Пальцы от пряжки по животу вверх, минуя маленькие сжимающиеся соски на рельефе грудных мышц.
Тонкая ткань послушно слетает с плеч, обнажая четкий рисунок рук и повисая на предплечьях.
Постепенно обнажающееся зрелое мужское тело, которым  Шарль до немого крика в горле хотел обладать.
Взгляд расширившихся серых глаз остановился на узком небольшом шраме слева под грудью. Небольшой, еще темный рубец, маленькая родинка рядом с ним – картинка, фотографически впечатавшаяся в мозг. Он замер, подобрались лопатки, поднялись плечи, мышцы превратились в натянутые струны. Секундное замешательство в глубине взгляда. Где-то в мозгу вдруг случился маленький, бездонный провал. Резкий выбросил руку, охватил затылок, притянул к себе. Губы, впились в изогнутый луком рот, пальцы свободной руки смяли обвисшую на спине ткань рубашки, сорвали ниже, не позволяя высвободиться из плена манжет, жесткая ладонь распласталась по коже и притянула так, словно он  хотел вплавить в себя. Словно в лихорадке ранил свои и чужие губы, прикусив нижнюю, всосав язык, забирая вкус слюны. Отрывался, чтобы снова припасть и заострившимся языком  погладить кромку зубов, нырнуть в рот сильно, до боли надавливая на губы добраться до всех уголков и снова оторваться, чтобы на секунду сменить лаской легкого прикосновения. Тронуть верхнюю, слегка сжать и  глотнуть чужого горячего дыхания, заскользить по подбородку и горлу, обнимая плечи и еще сильнее прижимая к себе. Выцеловать изгиб плеча и снова вернуться к измученным до саднящей боли губам, выдохнуть в них, вышептать: «Я хочу тебя… сейчас… всего»
И не приходя в себя, в горячке сумеречного бреда оторваться, чуть толкнуть за плечи вниз на нежно-кремовое покрывало, упасть сверху, едва успев подставить руки, нависая и напряженным потемневшим взглядом поймать взгляд блестящих глаз.
- Ты сводишь меня с ума, прости… - хрипло негромко проговорил, переместив вес тела на одну руку, другой, прося прощения, огладил абрис лица, подушечкой большого пальца приласкал скулу.

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-17 19:00:07)

15

Сибарит или нет, но при повторном взгляде на диван, пока губы Шарля изгибались в лукавой усмешке, Герман пришёл к выводу, что размеры мебели катастрофически малы для того, чтобы втиснуть двух невменяемых от желания мужчин. Они с него навернутся через минуту. А если сходить с ума – то со всеми удобствами.
Шарль продолжал улыбаться, но просьбе внял, вынудив отступать из комнаты спиной и ждать каждую секунду, что что-нибудь попадётся под ногу, головокружение сыграет свою роль, и они оба рухнут, и тогда уже вряд ли хватит выдержки сменить горизонтальное положение, чтобы добраться до намеченной цели.
У него перехватывало дыхание. Только от того, что глаза напротив смеялись, и взгляд туманился, становясь искрящимся, серебристо-серым, занимая собой всё. Не отпуская. Он был поглощён тем, как страсть изменяла лицо, заостряла черты. Жадный. Искренний. Имелось ли у него право смотреть так? Хоть какая-то причина желать так яростно? Глаза темнели. В них разгорался масляно и жгуче лижущий тело огонь. От режущей нежности до грязной похоти всё смешалось и боролось в нём. Ладонь, лёгшая на плечо и предупредившая его встречу с дверным косяком, вызвала пробегающий под кожей ток.
Он ступил в чёрный провал комнаты спиной. Где-то что-то щёлкнуло. В углу вспыхнул торшер, прикрытый светло-песочным абажуром. Комната ожила. Герман обернулся, убеждаясь, что за ним то, о чём он просил. Низкая постель от стены до стены с небольшим зазором для того, чтобы пройти к широкому окну. За ним ничего не было видно, кроме неустанно падающего и падающего снега, метелью укрывшего их от бесстыдного взгляда ночи.
Руки уже тянулись освободить его от одежды. Собственные пальцы, мешая, справились с половиной пуговиц вниз от ворота на рубашке Шарля, ладонь погладила, опускаясь от основания шеи к соску. Подушечки обошли его, но взгляд впился в тёмный, показавшийся из-за края сдвинутой ткани ореол. Дыхание было одно на двоих, сбитое и поверхностное, под пальцами колотилось с пугающей частотой, рефлекторно напрягались мускулы, и каменел под скользящей лаской пресс. Он приблизился вплотную, исцелованные приоткрытые губы едва не дотрагивались до щеки, подбородка, губ. Томление, взвинченное до глухого стона. Высохшие губы погладились о смуглую скулу, когда Шарль стряхнул рубашку и его взгляд воткнулся в борозду, украшавшую грудь единственным напоминанием о той безумной проделке, которую он совершил. Герман посмотрел туда же и упустил момент, когда оказался в жёстком захвате. Губы грубо смяли губы, запястья - в импровизированных путах спущенной сорочки. Браслет от часов больно вдавился в костяшку, но на фоне того, как язык исступлённо насиловал в рот, не позволял вдохнуть, отстраниться, как кусали зубы, с ошалевшим напором, от которого он прогнулся в судороге, соединяя лопатки, это прошло почти незаметно.
Невозможно. Невозможно, и он пытался очнуться, не понимая, кошмар это или самый сокровенный из его снов. Тайна, охраняемая молчанием и безразличием, похороненная вместе с золотом обгоревшей и замёрзшей подо льдом осени. Она, эта тайна, целовала его бездумно, упоённо, избавляя от последних сомнений.
Шарль… Прерывистый стон в истерзанные губы. Испарина на шее под подбородком, прыгнувший от глотка кадык, слюна как кипяток, с силой дёрнулся в путах, рыча, но не только не стряхнул их, а ещё теснее стали объятья, жалящие губы обожгли разворот плеча, вернулись к губам, заставив дрожать, шумно и часто дыша в них. Улыбка раскроила заалевший изгиб. И тот подрагивал, пронизанный болью, будто раскалённой иглой. Получишь… всего. Мир перевернулся и накрыл сверху.
Осталась лишь одна мысль. Выпутаться из чёртовой рубашки, пока тот не обгрыз его до костей, но внезапно свирепость оборотилась нежностью, де Виль застыл, впаянный в прохладное кремовое покрывало. За это он готов был отдать всё. Почему? Хрип в его голосе проникал в нутро, прикасался с чувственной, властной осторожностью. Пульс нарастал в висках, темнело в глазах. Что я творю? Палец погрузился на две фаланги в рот, потом полностью, резцы прихватили его и язык обвёл горьковатую подушечку, в которую въелся вкус сотен выкуренных в ожидании его появления сигарет. Взгляд держал, как стальная удавка, а губы мягко, до бреда ласково.
Я, пожалуй, потом попробую понять, как это произошло, почему мне необходимо теперь чувствовать тебя.
Он посасывал палец, не выпуская, пока не расправился с манжетами своей сорочки. Сдвинулся ниже и коленом вошёл между пригвоздивших бёдер, раздвинул их, прогибаясь. Выдох под подбородок, губы обхватывают кадык, язык лижет, губы посасывают и цепью поцелуев от основания шеи – к ключицам. Конец языка касается между ними. Сходишь с ума? А я? Последние пуговицы на его рубашке, расстёгнутая пряжка ремня и руки вытягивают полы, чтобы дать ладоням прикоснуться к спине, пальцы ведут от поясницы к лопаткам, впитывая шелковистый жар кожи, обводят, сжимают вокруг сосков, опять лишают их заслуженного внимания, и вниз, на пресс.
Как много он мог получить. Любого. Легко. А хотелось лишь его, неудержимо бегущего прочь. Руки уже на бёдрах, сдавливают их, он приподнимается на локте, рывком садится, придержав за пояс, смотрит снизу вверх, потеряв ясность во взгляде, когда губы накрывают сосок, зубы покусывают его, отпускают и снова концом кружит ненасытный язык, обводя отвердевшую бусину. На его груди тоже остались поцелуи пуль, и ладонь дотрагивается до них, а потом губы, до каждого.
- Сними рубашку… - тихо, шёпотом, почти умоляя. Следы от поцелуев влажно блестят в слабом вечернем свете. В его запахе что-то магическое. Чувствует, что если отдалится хоть на шаг – он не сможет дышать от его нехватки.

16

Тело окуталось тонкой горячей дымкой, подобно эфиру проникшей сквозь поры кожи и наполнившей грудь легкостью, которая затем  превратилась в будоражащую волну,  сладко и медленно потекла, упругой змеей возбуждения свернулась в животе. Герман мягким движением скользнул ниже, Шарль сдавленно простонал, почувствовав упершееся в пах колено. Успел лишь провести мокрым от слюны пальцем по щеке и запутаться рукой в коротких волосах на затылке. Ему и так было слишком горячо,  а губы уже целовали горло, ключицы, впадину между ними, кадык,  дернувшись, метнулся прочь от теплого прикосновения, такого, что захотелось нагнуться ближе, отдавая обнаженные участки кожи во власть новых прикосновений,  уверенные руки расстегнули последние пуговицы на рубашке и вытянули ее  из-под ремня.
Ему оставалось лишь принимать новые ласки не в силах заставить себя хоть что-нибудь сделать сейчас.  Но тело само диктует и двигается, спина прогибается под ласкающими руками, мускулы, подобно туго свитым канатам проступают рельефным рисунком под кожей, он вздрагивает от новых прикосновений пальцев к груди, уверенно обходящим соски и ладоней прижимающимся к животу, твердо скрытому мускулами пресса. Бедра подаются вперед. Он трется  подобно разнеженному сытому зверю, вминает свой пах в колено,  охватив  его сведнными бедрами. Напрягшемуся члену тесно  от прилива крови,  мошонке жарко и влажно под покровами белья и брюк.  Выскользнуть из одежды, стянуть ее с Германа, почувствовать всем телом гладкость кожи, тронуть пальцами влажный выгнувшийся хребет, поймать и продолжить любое малейшее движение своим собственным движением навстречу.
Плечи отведены назад в попытке выскользнуть из мешающей ткани, комната  вздрагивает, оживает. Нет, это он подался под рывком севшего на кровати Германа.
Воздух между ними превращается в магнит и  сопротивляется тому, чтобы тела разомкнулись, но Шарль садится, следуя рывку и, оседлав бедра, стягивает с себя  рубашку, отбрасывает.
Наклоняется, снова обнимая за пояс, соскальзывая ладонями на спину, прижимается губами к впадинке на шее за ухом, прикусывает кожу, отпускает и обводит губами мочку и край ушной раковины, находит губы, коротко прижимается к ним, не раскрывая, лишь целуя обе по очереди и касаясь языком складки между ними.
Где-то далеко из другой реальности слышен знакомый звук.
Губы скользят по лицу, перецеловывают веки, переносицу, наслаждаются теплым атласом бровей. Он готов купаться в своих ощущениях. Напряжение спало, уступив неге желаний, разбуженный  зверь желания  готов тихо заурчать и  мягкими сильными лапами схватить добычу, выкусывать самые сладкие моменты наслаждения, направлять ладони Шарля, показывая, как упруго вот здесь – это плечи, а здесь шелковисто – это покатые бока, такие узкие там, где под ладонями чувствуются кости таза. А на спине наливаются и проступают длинные мышцы вдоль позвоночника, который выгибает тело навстречу, почти зеркально этому движению выгибается и Шарль чтобы коснуться грудью груди, вздрогнуть от прикосновении к ней твердых комочков давно напрягшихся сосков, сопроводить поцелуем шею и приподняться, вставая на коленях, взять затылок в ладонь, прижать голову к изгибу плеча и шеи, целуя темные спутанные волосы.
Надоедливый звук все же проникает в сознание и превращается в знакомую мелодию сотового.
Шарль отрывается, отодвигает за плечи Германа, находит маленький аппарат,  машинально смотрит на номер. Разуму долго требуется включиться и понять, что звонит Рене.
- Да? Да… Да… Хм-м…
Шарль прикрывает глаза, брови ползут на переносицу, рука между тем рассеянно берет запястье Германа и подносит к губам, чтобы целовать кончики пальцев, затем прикрыв глаза, провести ими по своему горлу, груди, вниз по животу и прижать к паху, откинуть голову и сдержать выдох.
В трубке все еще что-то говорят. Брови Шарл изламываются, а губы складываются в несчастную улыбку , адресованную невидимому собеседнику «Да отстань ты, честное слово», но вслух он снова произносит:
- Да. Хорошо… Хорошо... Передай, конечно. Спокойной ночи…
Кнопка отключения, сотовый вспыхивает, гаснет и летит куда-то в угол. Последняя связь с ненужной реальностью исчезает и Шарль мимолетно сверкает белизной зубов:
- Мы на краю света, скрытые метелью и больше никто не потревожит. Только не говори ничего по этому поводу, ладно. Мы слишком запутаемся в словах.
Кончик языка высовывается, обводит пересохшие губы, Шарль чувствует солоноватый привкус, оставшийся на них после поцелуев, наклоняется, сдвигаясь вбок, избавляясь от тянущего прикосновения руки к паху  и сдвигается вбок, оперевшись локтем на постель. Опустив голову, приникает губами к соску, пленяя, забирая в рот, обводя кончиком языка, чуть сжимая и отпуская. На собственной груди сохнут влажные следы поцелуев, теплые прикосновения языка следуют  вниз и левее, губы смыкаются на твердой келоидной ткани рубца под соском, трогают бережно, руки охватывают бока, ласкают, скользят вниз, небритая щека трется о кожу живота, натыкается на расстегнутую пряжку ремня. Шарль приподнимается и устремляет короткий взгляд снизу вверх, чтобы снова опустить его и потянуть пальцами за язычок молнии на брюках, Ноздри втягивают острый мускусно-свежий запах, губы целуют начало тонкой полоски жестких волосков, устремляющихся вниз, язык обводит впадину пупка, ныряет в него, вылизывает и отпускает. Вновь устремленный снизу вверх короткий взгляд серых глаз, мимолетный прищур и лицо вжимается в твердеющую плоть, скрытую тканью брюк.

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-18 21:35:24)

17

Отброшенная рубашка открыла взгляду чуть покатые плечи, ещё не тронутые лаской. Пришлось немного отклониться назад, чтобы не уронить Шарля и себя заодно. Россыпь поцелуев, шальных и мягких, аккуратных покусываний в основание шеи, плечо, и опять губы, его отзывчивые губы, от которых Герман хмелел. Ладони гладили, сжимали, запоминая, как под смуглой кожей перекатываются стальные мускулы, как гибко он льнёт телом к телу, словно прося прощения за свой порыв, который хотелось ощутить вновь.
Что-то мешает. Он вдохнул глубже, прижатый рукой, растворился, не воспринимая источник помехи, но чувство, будто что-то имеет намерение обратить на себя их драгоценное внимание, не утихло.
Звонок. На периферии сознания сработал тревожный сигнал, разросшийся в колючий холодный ком, застрявший в груди. Шарль качнулся, и Герман открыл глаза, наконец, понимая, что это всего лишь телефон. Приборчик капризно голосил, вызывая только одно желание – разбить его кулаком. Хозяин отчаянно защебетавшей собственности опередил. Долго рассматривал светящуюся панель, но всё же ответил на вызов. Не считая нужным прерываться. Де Виль усмехнулся, не сводя глаз, когда жаркие пальцы стиснулись на твердеющем члене. Губы прижались к шее с обратной от трубки стороны, язык прошёлся по её изгибу. К счастью, разговор оказался коротким, и телефон понёс заслуженное наказание.
Губы коснулись губ при тихих словах. Герман расслаблено улыбнулся, морщинка между сведёнными бровями исчезла, стёртая поцелуем. Есть ты – значит, больше не нужно ничего.
- Я не буду спрашивать, Шарль. Ни о чём… - шёпот сходящий на хриплый, приглушенный сжатыми резцами выдох от того, как губы играют с пойманным соском. Герман вздрогнул, подался навстречу, желая совершенно противоположного, чтобы не было так неодолимо хорошо, нежный язык не лишал его воли, но бороться было бессмысленно – руки не переставали гладить торс, подбираясь всё ближе к паху. Дыхание замирало. Ладони легли на затылок и плечо, трудно удержать их, чтобы не направить вниз. Он не видел устремлённого взгляда, веки прикрылись – невыносимо сейчас просто смотреть на него, опустившегося между разведённых ног. Жужжание молнии заставило затрепетать в предвкушении. Да. Да, чёрт возьми… делай всё, что хочешь, только не останавливайся. Его не надо просить. Он хочет то же. Хочет столько же, без границ. Ожидание прерывается накатившей волной жара. Пальцы стиснулись непроизвольно, вжали. Выстанывая, Герман качнул бёдрами, потёрся с непристойной жадностью, сгорая от необходимости получить ласку без этих осточертевших преград. Он пересилил себя, обхватил предплечья. Отстранил лицо от рвущего ткань члена и накрыл губы своими, смял их в жёстком поцелуе, улавливая собственный запах, смешавшийся со вкусом слюны. Всадил измученный язык во влажную глубину рта, обжигая болью о едва раздвинутые резцы, выдернул его и снова втиснул, сильнее, лаская с упругим настойчивым нажимом, слизывая слюну и посасывая поочерёдно губы, пока хватало дыхания.
Скованные напряжением руки подтянули выше, Герман перевернулся, глотая воздух, уронил Шарля на покрывало рядом с собой и приподнялся, врезая в память таким. Возбуждённым. Изнывающим. Полураздетым и готовым сбросить с себя остатки, чтобы нагим прильнуть к изласканному разгорячённому телу. Мечтал ли он о таком Шарле? Который будет улыбаться ему, крепко обнимая? Такие мечты были бы слишком смелыми.
Член оттягивал брюки, и надо было только слегка приспустить их вместе с бельём, чтобы дать ему освободиться, обхватить у головки, растирая пальцем выступающую смазку. Но спешить некуда, никто не придёт нарушить их уединение, и ладонь надавила на грудь в молчаливой просьбе не двигаться несколько секунд, прислушаться к изучающим прикосновениям. Она же повела к линии шеи, погладила кромку уха с вдетой в мочку серьгой, неторопливо исследующие пальцы задели угол чуть припухших от поцелуев губ, дотронулись до незамеченного ранее шрама на переносице – а это откуда? – и зарылись в тёмные жестковатые пряди, покалывающие кожу. Тебе говорили, как ты умопомрачительно красив, когда таешь от вожделения? Когда твоё тело говорит за тебя и не нужны никакие объяснения? Устоять нет никакой возможности, можно лишь сдаться.
Лёгкий, ещё больше пробуждающий едкий голод поцелуй в приоткрытые губы, и Герман встал. Отступил, подошёл к двери в коридор, чтобы затворить её. На обратном пути он нашёл взглядом нечаянно попавшийся Шарлю выключатель. Наступил на него, и беззастенчиво ластившийся к мужчине на постели свет отхлынул. Откровеннее, насыщеннее в кромешной тьме его одуряющий, зовущий аромат, яснее его дыхание, опаляющее обострившийся слух.
Скользящий, крадущий шаг. Герман снял обувь сначала с себя, после, присев у кровати, избавил от неё Шарля, а за одним и от носков. Горячие ладони сомкнулись, обняв босую ступню, пальцы погладили взъём и лодыжку. Он наклонился. Не видя, губами коснулся колена. Выше. Сквозь тонкую ткань прихватил на внутренней стороне кожу зубами, отпустил, и снова, в том же месте, прикусывая сильнее с затаённой, клокочущей хрипом в горле дрожью. Его мутило от возбуждения.

18

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Шарль Морель (2010-08-19 14:31:38)

19

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

20

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » О прошлом и будущем » Конец декабря. Сен-Мало