Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Холл и общие залы » Каминная зала


Каминная зала

Сообщений 441 страница 457 из 457

441

оос: церемониймейстер.

Церемониймейстер игриво покручивал посохом, когда танцевал Тюльпан, пушил усы, что твой кот, оглаживал бороду и всем своими видом источал радостное благодушие. Внимательные глаза Верделета поблескивали и выражали полное согласие с тем, что блудливые па могут доставлять удовольствие.   Движения, которыми он одобрительно награждал покупателя, выражали недвусмысленную поддержку.  Лишь однажды безмятежную физиономию распорядителя исказила сочувственная гримаса, -  когда танцующий, слишком сильно порезал ступню об осколки гравия. Хотя, было бы обидно, если бы он не испытывал боли.
Едва собрался поманить султанчика с полотенцем, чтобы поджопником направить к измученному господину, как за своё задание взялся Герман и тут у церемониймейстера, как говорится, отвисла челюсть. В абсолютно полной тишине, едва ли слышны были дыхание собравшихся мужчин, и лишь разгулявшаяся за окном стихия создавала жутковатую атмосферу чего-то ужасно вульгарного, опасного, требующего напряжения, как Хозяин поместья сыграл роль безумного и свободного от правил морали голема, для которого вместо «нет» всегда означало «да».
Де Виль тешил себя, избавлялся от скверны, плевался ядом и вводил в заблуждение, но Верделет следил не за актом убийства, а за лицами сбившихся в блеющее от страха стадо красивых невольников, каким-то чудовищным стечением обстоятельств оказавшихся спасёнными от смерти. Вытеснили ли они того мальчугана вперёд себя, или он сам выступи вперёд, кто мог теперь разобрать, когда из содрогающегося в агонии тела упруго выбивалась почти чёрная кровь.
И тут, в торжествующей оргии безрассудства Клинт Иствуд сошёл с ума. Вероятно от впечатлений. Усилием воли дождался когда любимицу Даму превратят в беспомощного котёнка и со всей присущей настоящему ковбою смелостью взял в заложники связанного человека. В меткости его распорядитель не сомневался, но так прятаться за чужой спиной. Страх шевельнулся где-то на уровне рефлексов и Верделет без тени улыбки на влажных губах посмотрел на охрану, и было совершенно ясно, что бульдоги рвануться вперёд не менее прытко, чем ковбой вновь успеет нажать на курок.
А вот Даму было жаль, в её покорной обнажённости было столько трогательного, что церемониймейстер почесал кулаки о посох, мысленно воткнув их обидчику в одно место. Никто не сдвинулся с места и никто не попытался прыгнуть за диван, значит, господа знали, что делают, и оставалось только ждать, что скажет Герман.
И даже видевшего виды Эрика перекривило, когда тот выплюнул язык и с губ стекла нить кровавой жижи. Звуки мучительного блёва не удивили, возможно, так невольники праздновали, что они остались в живых. Убрать бы труп. Или подождать, коль будет три…
Церемониймейстер просто стоял у сцену, где его застал угрожающий голос ковбоя, и смотрел на свою Даму. Боялся, что пристрелят, что при её ипохондрии зря она ввязалась в дурацкий торг, и главное (тут на лице появилось виноватое выражение), - пожелание смерти не было столь буквальным. Первёл взгляд на маску за её спиной, и ничего не увидел, просто размытое пятно угрозы, пота и потерянности. Человек без лица был несвоевременным, как смерть, которой угрожал, жаль, что он встал близко с Зеркалом, отражение было очень реалистичным...
И глазом  не моргнул, когда де Виль спокойно уселся в кресло, стирая пятнышко крови с коленки, и спокойно предлагающий поиграть победителям в орлянк, предложил выставить всех из зала, но спорить с ним было бы равносильно добровольному желанию поменяться местами с Дамой, а именно -  глупо... 
Успеть бы сделать ставки…

442

- Принесите  лед, - голос Генриха звучал спокойно. Он вправе был накричать на слуг, но что могли сделать слуги, если в их заученном мире что-то происходит. А между тем, стопы горели так, что хотелось опустить ноги хотя бы в холодную воду. Но льда тоже хватило бы.
Впрочем, мужчина никогда не повышал голоса, считая, что добиться внятного понимания можно иными способами. Вот, к примеру, как Герман, который только что убил тощенького раба, вследствие чего прочим невольникам вряд ли пришло бы в голову, что даже будучи голым, хозяин перестает быть хозяином. Кстати, превосходная техника – брюхо вспорол так, что нож вошел, как в масло и не зацепился за хрящевую основу. Или ты, Герман стал очень сильным или очень умелым. Кто же тебя обучал…
Во взгляде – непроницаемое равнодушие. Де Ламарк не считал, что убийство – это преступление, скорее, не более, чем обыкновенная необходимость чтобы прикормить бушующие эмоции. Совершенно не мог понять, сколько же лет назад был убежден, что жизнь священна и дана Богом для великих деяний. Впервые, когда взял  в руки оружие и нажал на пусковой крючок, разрядив обойму в живого человека, понял, что в брызнувшей на сапоги крови нет ничего божественного. Просто кровь. Уважение к человеческой свободе, жизни, праву выбирать, как подохнуть, все это было исключительно интересно, подвергалось изучению и анализу, но чем двуногая тварь – не мышь? Значит, пусть потерпит.
Однако же, как мучительно ноет кожа. Пошевелил пальцами ног, и блаженно выпрямился в кресле, чувствуя, как мягкая обивка надежно обнимает напряженные мышцы лопаток и поясницы.
-И виски, - не требовательно, тихо, но властно. Посмотрел, словно только что увидел на сверкающую светлость мужчины, которому лот мешал выполнить задание и чуть вздохнул. Отчаянно кольнула мысль, что нежную кожу было жаль. Проводил внимательным взглядом дуло пистолета трогающего висок и покачал головой, закинул ногу на ногу, машинально размышляя о силе отдачи в плечо, когда стреляешь с такого близкого расстояния.
Почему –то в мирное время, в утомленной и дождливой глуши, когда тело прело в предвкушении азарта и девиаций, кто-то всерьез хотел умереть. Впрочем, не было ни страха, ни изумления, как и не было особенного желания пасть с пулей в брюхе. Но в этом было столько истинного «по-французски», что ситуация была немного комичной. Вспомнилось любимое Мапет-Шоу. Да, да, что-то в жанре. Генрих перевел взгляд на вальяжного своего друга, что безупречно выговаривал лоту свое предложение по дальнейшим перспективам и беззвучно согласился. Внутри шевельнулся жадный до впечатлений зверь, пощекотал под ребрами, радуя, словно предстояла гонка. Это был хорошо укутанный под маской равнодушия охотничий зов. Лишь бы не дрогнула рука у лота, иначе все закончится быстро и сразу, а хотелось сокрушить хотя бы беспристрастность.
В карих глазах мелькнуло подобие усмешки. Ну, же, не будем медлить господа, этот аукцион обещает запомниться:
-Соглашайтесь, - посмотрел на преступника без тени улыбки, - не лишайте нас удовольствия. Никто Вас не тронет в конце-концов, а Ваша нерешительность пугает слуг, и греется алкоголь, который они никак не могут принести.

443

Контраст темного и светлого, оттеняющая друг другу кожа, такие близкие друг к другу тела. Легкие поцелуи, ласки и наверняка возбуждение - Германа или юного невольника. И резкая смерть, неожиданная, некрасивая, настолько ненужная, что Филипп прижал руку к животу, выдыхая, словно это его проткнули, вспарывая кишки. Странное чувство, смесь эйфорического возбуждения и страха растеклась по груди тягучей патокой, словно кровь на поверхности стола. И понимание, озарение ударило в голову, скручивая нервные комки и заставляя дрожать.
Смерть. Он искал смерти, и начал поиски не сегодня, и не вчера, а два года назад. Только Филипп слишком любил жизнь, чтобы самому прервать ее течение. С самого рождения не было ни одной причины желать себе смерти, даже в вездесущий переходный период, когда ломается голос и появляются прыщи, и кажется весь мир против тебя, у него всегда была поддержка - друзья, семья, любимая... Но два года назад у него исчезла жизнь, исчез смысл жизни и вот... тоже бы покинуть эту бренную землю, возвыситься к небесам или скорее провалиться сквозь землю в геену огненную, где место грешникам и самоубийцам; куда угодно, лишь бы к ней. Но Филипп боялся смерти, боли или того, что исчезнет совсем и навсегда. Он пытался потупить страх, заглушая его дурманом алкоголя, тушил воспоминания о той единственной в его жизни, цепляясь за ниточки желания жить, что у него остались. Но где-то в глубине души он искал смерти. Только чтобы не сам, чтобы другой. Кто-то должен найтись среди этой толпы беспринципных ублюдков, кто поможет перейти грань.
Ему понадобилось время, понять, что смысл жизни не вернется, не будет нового начала с переменой места слагаемых. И теперь он искал, шаг за шагом, снова и снова те ситуации, где может найти желаемое; нарываясь на опасность. Карнавал - прекрасное оправдание для других, а тем более для самого себя. Карнавал - смесь радужных красок, крови и множество приглашенных. Все, что только желаешь, как желаешь...
Пока Филипп получил лишь боль, но... но теперь, когда он понял, чего хочет... Когда желания жить и умереть смешались, что ему делать?..
Размышления о внеземном прервал мужчина, лот.
- Я его убью. Торги окончены.
Филипп расширил глаза от испуга. Не то, чтобы ему было страшно за заложника, или тем более за себя. Он испугался за месье де Виля. Разъяренный мужчина, распаленный алкоголем, мог наплевать на оружие и вместо того, чтобы отступить, пойти в перед, провоцируя. В таком состоянии он было готов на все и камердинер вскочил со стула, уже готовый ринуться вперед и образумить месье. Но этого не потребовалось - Филипп, "как всегда", неправильно истолковал настроение де Виля. Его хозяин - или трезво оценил происходящее, а может просто выпустил пар, пронзая тело несчастного невольника - вел себя в своей обычной манере. Он был спокоен, холоден, жесток... но чертовски великолепен. Его слова были словно холодная вода, обрушенная за шиворот. Они не были обращены к нему, но действовали отлично, острой иглой пронзая мысли. Но вряд ли мужчина с оружием думал также, или?
Филипп коснулся к груди, сдавливая ткань костюма. Хорошо, он останется, пока, чтобы увидеть, что будет. Чтобы понять, как действовать и пока не вмешиваться.

444

Де Виль отдал приказ не стрелять и никто не тронулся с места. Шарль едва заметно выдохнул, пораненная о шипы рука дрогнула, причинив боль ему самому и невольно чуть натянула петлю на шее светловолосого покупателя. Ладонь снова увлажнилась теплой густой кровью, размягчая уже успевшую запечься корку из пролитой раньше. Тяжелая ткань редингота прижалась сильнее к обнаженной коже спины покупателя, пока он слушал предложение Германа. Затем выступил талантливый танцор восточных танцев. Более никто не счел нужным говорить.
Маски это прекрасно. Маски это отлично. Это замечательно.
Взгляд быстро обшарил зал. Шарль улыбнулся под платком. Даже если бы улыбку видели, даже если бы ее видел со стороны сам обладатель губ, растянувшихся в кривой усмешке, он не смог бы определить какова она.
Можно лгать, можно говорить истинную правду. Никто не сумеет догадаться, что на самом деле чувствует и думает человек.
- Спасибо за предложение, Герман. Я пойду, но вместе с покупателем.
Дуло пистолета прижалось к виску плотнее, в алчном поцелуе металлом сминая кожу.
– Боюсь, что Вы правы и жизнь этих ребятишек не стоит ломаного евро. А у меня нет времени на шоу. Трусость это или нет мне не важно. Я не расстроюсь из-за того, что разочаровал Вас.
Розовые шипастые плети потянули придушенное горло в сторону, дуло пистолета надавило сильнее, дав понять, куда нужно отступать заложнику.
- Не нужно лишних движений. Право слово, просто поверьте мне. У этой модели  слишком мягкий и удобный спусковой механизм. Он спасает и отбирает жизни с одинаковой легкостью.
Шарль шепнул эти слова так, чтобы только пленник мог их слышать.
Шаг за шагом,  он двинулся ко второй двери, настороженно держа присутствующих в зале на прицеле своего взгляда. Вдоль стены, аккуратно ступая, чтобы заложник не смог зацепить ничего из мебели, придерживаясь стены, выверяя шаг, дошел до второй двери ведущей не в холл, а в иное помещение, смежное с каминной залой.
- Увы господа, но не смогу Вам обеспечить занятное развлечение.
Ответил уже всем, стоя спиной к запасной двери из зала. Она вела не в холл, а в какое-то смежное с залом помещение. Осталось только толкнуть ее локтем и выйти.
Теплая нагретая рукоятка Вальтера удобно лежит в руке, указательный палец на спусковом крючке. Шарль чувствует свое тело целиком и полностью, каждый нерв, каждую мышцу. Многовековое шествие по спирали эволюции вытащило на поверхность самые древние инстинкты самосохранения. Человек, по сути своей животное. Был им и остался. Есть ситуации, когда в жизни правит бал только естественный отбор, заставляя человеческую цивилизацию рыдать и терзаться за напрасные усилия возвести царя природы, божье творение, сынов господних и человеческих на ступень немного выше, чем дикие неразумные твари.

Отредактировано Шарль Морель (2010-06-29 18:17:49)

445

Господа трепались. Они всегда это делали, когда не пили и не насиловали, иногда совмещали, но трепаться любили больше всего. Что-то умно-красивое, сложное для не обремененной знаниями головы Марка. Из всего разговора он услышал только – «убью всех». Этого было вполне достаточно для того, чтобы огромный красный фонарь тревоги – сердце – подпрыгнуло к горлу и заколотилось где-то небольшим, едва заметным под тонкой кожей кадыком. В светлой головушке юного раба закопошились мысли, примитивные, но правильные, о том, что если придется – перегрызет идиоту в шляпе ноги. Он не собирался умирать сегодня. И вообще никогда! Такой сложный возраст, когда даже после пребывания надрывающей прямую кишку разогретой от трения трости в заднице жить хочется по-прежнему сильно. Понаблюдав за маневрами лота и быстро смекнув, где тот хочет найти лазейку, невольник скользнул за спинами застывших охотничьими псами у лисьей норы охранников, с трудом справился с тяжелой дверью. Мокрые ладони скользили по позолоте, дрожь не желала униматься, перед глазами плыло, а накатывающий от затылка до пят холод парализовывал, сковывал и без того неуверенные движения. Оказавшись в подсобке, Марк рванул к противоположной двери, схватился за ручку с единственно верным желанием – убежать и спрятаться. Как можно быстрее избавиться от одежды, затаиться и тогда, может быть, забудут… Нет, убьют все равно, это ясно, нужно быть полным идиотом, чтобы поверить в то, что это зверье не учует страха и не побредет по следу.
- Хрена с два ты нас подставишь, мистер… - дрожащими губами пробубнил парнишка, несколько раз проворачивая оставленный кем-то из слуг ключ в замочной скважине, запирая себя в комнате, которую вот-вот посетит псих с пистолетом.
Раб обернулся, слушая голоса и бешеный отзвук мощных ударов сердца, не раздумывая, зашвырнул ключ за плотные ряды высоких пыльных полок и крепко сжал ладони, спрятав руки за спину. Вперил взгляд в кишащую тенями щелку света под дверью в каминную залу полный до онемения пугающей решимости поквитаться со съехавшим с катушек лотом за все сразу.

446

Лоренцо с холодностью в полуулыбке, череда которых началась, едва стоило пересечь порог аукциона, еще будучи облитым в туман платья, слушал тех, кого свело судорогой обстоятельств этой капризной ночи. Вопреки едва сносимой лавине кипящих импульсов, под скатом которых мрачно бродила в теле, превращаясь в костенеющий панцирь, растравленная злоба, мысли постепенно обретали спокойствие. Словно и не было алчного дула у виска, не душила наждачная удавка, словно не его с роскошной небрежной щедростью предлагали порешить в угоду прихоти залетного безумца. Сглатывая скудные капли воздуха, Энзо никак не отреагировал на скупо брошенные фразы владельца замка. Вот кого надо было брать за глотку, дорогой не-Жан Симон, тогда шансы выйти за пределы уготованной вам предрассветной могилки стали бы на порядок выше. Не его, внезапно проявившего бездумный интерес к глухой маске, и теперь ведомого на привязи по понукаемому маршруту. Лоренцо был готов почувствовать надрыв яростной боли от расставания с трепещущей жилкой жизни, в которую со страстью жадно вонзались убывающие с каждым словом минуты, но ощущал только глубокий, вязкий моток паутины, обеими ступнями накрепко, тем более, что петля затягивалась все теснее. И вместе с тем, в глазах не было ни тени страха, только в черных узких зрачках клубилась мерцающая глубина ворочающегося под пластом сдержанности желания то ли надрезать по живому тех, кто любил живые пешки, прихотливые игры безумных масок, то ли убедиться в том, что собственное лицо не стало оскаленной личиной утратившего человеческое идола. Вряд ли бы лот заметил, с каким всеядным безразличием скользит взгляд от черных гроздей исторгнутых потрохов по лицам оставшихся в помещении, отражая матовый багрянец подсыхающей пленки крови на вскрытой грудине мальчишки, кажущегося огрызком гнилого яблока, из которого выпил все соки паразит.
Там, у стены, мелькнула тень торопливого султанчика, которому еще не отказали служить ноги, исчезнувшего за дверью комнаты с выходом в коридор. Понимание с жестокостью прокатилось внутрь, вместе с вынужденными шагами от края сцены. Теперь, когда Герман выплюнул свои условия, только самоубийца не попытался бы оттянуть момент обрезания хрупкой ниточки. Даже если эта обесцененная нитка все равно ведет в те же руки.
Лоренцо успел удивиться тому, с какой самонадеянностью мужчина выдвигал теорию, что сможет уйти. Дождавшись пока тот договорит, он медленно поднял руку, с долей серьезности показывая, что не собирается бунтовать, сродни берсерку, смеющему  остановить пулю силой мысли, и подцепил пальцами сковавшую глотку лозу, оттягивая от влажной кожи на достаточное расстояние, чтобы можно было говорить, а не хрипеть.
-Она заперта... месье Симон, - чуть поморщился на имени, низко выговаривая слова,- впрочем, не важно. Вы же не для того за меня ухватились, чтобы умирать где-то на пороге замка или думаете, что статус – лучший бронежилет?
Энзо говорил абсолютно серьезно, с толикой лёгкой иронии, присущей обладателю.
-Нас обоих прикончат, если де Виль по прихоти решит, что один мёртвый клиент лучше, чем сбежавшая из пасти дичь. Уберите пистолет, дважды предлагать к утру становится лень, и нервы у истериков, а их здесь должно быть не мало, – ни к чёрту...
Выдохнул, прикрыв глаза на мгновенье, и глядя уже на расположившегося в кресле Германа, громче, и без каких-либо интонаций, разве что кроме усталости:
-Не могу понять, зачем столько немых свидетелей и охраны, которая всё равно ради интерьера… - ненадолго замолчал, и со спокойствием, которое совершенно не вязалось с ролью взятого на прицел живого щита,- и если лот согласится, то почему бы Вам не придумать задание, взяв в счёт и себя?
Пальцы щекотнула кровь, но боль чувствовалась отстраненно, как чужая и не нужная гостья. Он не стал крутить головой, все равно вряд ли "Жан" был настолько неблагоразумен, чтобы ослаблять пока хватку. И правильно.
-Или дерзайте, тогда господин де Виль сможет продолжить уничтожать своё имущество перед тем, как откроет на Вас сезон охоты. Достойная замена вепрю.
Кто бы ни был этот человек, но не понимать, во что ввязывается, он уже не мог, не после тех представлений, которые разыгрывались сегодня в избытке гротескного театра абсурда.
Лоренцо вытащил ладонь из-под тесного витка и стряхнул нависшую на костяшках каплю. Напряженное молчание за спиной, притушенный пар ожидания от раскаленной цепочки событий вечера. Слишком поздно уже вести душеспасительные беседы, когда сам поневоле понукаешь механизм обратного отсчета, и ставишь себя на одно поле с живыми фигурками.

Отредактировано Энзо (2010-06-30 02:32:14)

447

«Герман, Вы – опасный идеалист», - качавшаяся у лица ладонь ещё хранила запах его семени. Он следил взглядом за движением пальцев с зажатой между ними сигаретой - толстых, грубых, сладко и болезненно хватавших его за бёдра, когда он со стоном пытался вырваться из плена сводивших с ума губ, а после небрежно стиравших всё, что не досталось жаркой ненасытной глотке доктора Мартинеса, который в свои сорок пять способен был на большее, чем все случайные любовники второкурсника Парижского университета вместе взятые, какие у того только к тому времени перебывали.
Эти слова, как и вся их беседа, прерывавшаяся лишь затем, чтобы метаться на смятых простынях, иногда вспоминались ему. В такие минуты, как сейчас. Тогда он не понял, что доктор Мартинес со всей своей проницательностью заглядывал в его будущность и предостерегал от той жизни, которой он бездумно упивался ныне. Наставления, в отличие от приобретённого постельного опыта, пропали втуне. Де Виль так и не признал родства той среды, которая вскормила его, и, отчуждая себя от общества, в своих действиях он исходил из предпосылок, что люди, в большинстве своём, слабы, мягкотелы, управляемы. Покажи им кровь невинного младенца, пригрози им расправой над беззащитной овечкой – они бросятся на колени и зарыдают, проклиная себя и всё на свете. По крайней мере, разве не так должен был поступить человек, столь настойчиво пытавшийся убраться из каминной залы, ставшей ареной для трагикомического фарса, где нашлось место и остывающим внутренностям на ковре и страху, превозмогающему осознание собственной обречённости? Одна из двух тощих белобрысых болонок успела с завидной скоростью скакнуть в чернеющий проём раньше беглеца. Уж она-то на что надеялась? Куда бы маленькая дрянь ни забилась, рано или поздно её оттуда обязательно вытащат, даже если придётся выдавливать мальчишку через замочную скважину.
Герману захотелось натянуть брюки, но момент, кажется, был не самым подходящим. Слушая вежливый отказ лота и внимая не менее любезной хрипоте увитого лозами молодого мужчины, он предостерегающе посмотрел на Филиппа, поднявшегося со своего стула. На черта высунулся, как дозорная башня на холме.
Выпроводить охрану с ле Баном необходимо было совсем не затем, чтобы сберечь чью-то драгоценную душу, а затем, чтобы в освещённых свечами помещениях и коридорах было включено электричество и, соответственно, возобновлено видеонаблюдение, которое позволило бы не упустить мошенника, если он даст стрекача. Территория поместья на мили вокруг охранялась, но он мог попросту убить заложника и раствориться в лабиринтах древней крепости, в её подземельях с бесчисленными ходами, ведущими на поверхность, – нельзя было не учитывать такой вариант. И кто бы тогда нашёл его? Собаки? Через пятнадцать секунд, после того, как Ковбой пробежит по переходам и лестницам, следы затопчут десятки гостей. Подстраховаться не помешало бы. Исключать же себя из гонки де Виль более чем не намеревался, но раньше бывшего ведущего и Генриха осознал, что какие-либо условия бессмысленны, даже если ценой им его собственное благополучие. Четыре жизни против нескольких часов наедине с незнакомцем. Пять, если старик Симон не сидел сейчас связанным в шкафу в своих покоях с кляпом во рту. При таком соотношении предложение представлялось смешным, предположение о личности неизвестного - в корне ошибочным.
Тогда чего же он вообще ждал? Зачем было являться на аукцион? Вопросы вертелись в голове, картина складывалась абсурдная, и алкоголь в крови не способствовал установлению правдоподобных причинно-следственных связей между имевшимися фактами.
- Как быстро Вы переменяетесь в своём решение, - заметил хозяин, припоминая брошенное в запале обещание развлечь присутствующих. Ему пришлось обернуться, чтобы не вставать опять с кресла. Порывы ветра, от напора которого начали дребезжать оконные рамы, задули десятка три свечей, но никто из слуг не шевельнулся, чтобы их зажечь.
– Я не понимаю, на что Вы надеетесь. Объясните мне? – в тоне не чувствовалось ни враждебности, ни насмешки. – Стоит Вам уйти отсюда, и я попрошу позвать господина Жана Батиста Реми*. Это имя о чём-то говорит Вам, не так ли?.. Как Вы полагаете, сколько директору криминальной полиции по просьбе его хорошего знакомого понадобится времени, чтобы найти Вас за пределами поместья, если Вам всё же удастся избежать моего гостеприимства?
Он не то, чтобы ждал вразумительного ответа от Лжесимона с пистолетом, но тот не надрывался, не тряс оружием, побагровев от злости, не выстрелил в оставшегося раба, прикрывшись телом, чтобы прекратить разговоры, и это вселяло смутное подозрение, что он меньше других уверен в успехе своего предприятия.

448

оос: Церемониймейстер.

Ле Бан выругался про себя, когда упрямый лот начал идти в сторону таинственной двери, прикрывая себе тыл белокурым покупателем. Время текло медленно и печально, а Стокгольмский синдром всё никак не накрывал ласковым покрывалом влюблённости. Ладно расправленные плечи Зеркальной дамы, остывающий труп на полу, белого воска обнажённая фигура господина де Виль, напуганные иероглифы тощеньких султанят, утомлённо восседающий в кресле Тюльпан, и между делом думы о собственной шкуре. Эрик даже тихонько вздохнул, понимая, что напился так бесславно, что, если бы не внушительные телесные достоинства, то уже бы судорожно обнимался с белым другом.
Нетерпение вызывало раздражение, но мужчина не был подвержен браваде, поэтому не собирался бросаться под пули, и мысль покинуть зал показалась довольно привлекательной.
Мелькнула мысль, что за стенами этой гробницы толку от него будет больше, в конце-концов, ведь действительно не планировал же ковбой раствориться. Пытливый взгляд в силуэт за спиной Зеркальной Дамы. Кто же тебя ждёт, господин
Верделет в задумчивости провёл ладонью по лбу, стирая испарину, и пока Герман сардонически выяснял о планах прижатого в угол лота, неспешными шагами двинулся к облюбованной двери. Она не была заперта, и это мужчина знал отлично. События в зале его уже почти перестали интересовать: в том, что бульдоги с оттопыренными оружием подмышками порвут ковбоя, если господин де Виль только пальцем шевельнёт, он не сомневался, да и господин де Ламарк изнывающий от жажды  тоже не напоминал беспомощную леди. Остановившись у дверного косяка, подперев его могучим плечом, Верделет скрестил руки на груди, выжидая.
Ле Бан не был другом хозяина поместья, не был его любовником, просто доверенным лицом, которому порой достаются самые отчаянные поручения, например, рассказать об убийствах, или неудачах, или потерях. Сейчас мужчина смотрел на босса внимательно, но без героического сверкания глазами. Сколько –то подобных переговоров было сорвано из-за паники, вселяющейся в сердца недоверчивых поставщиков живого товара, но все бескомпромиссные товарищи были уже мертвы. И всегда благодаря тому, что кто-то прикрывал тыл.  Эрику очень хотелось прослыть разумным трусом, хотя его рассудок бунтовал против бесцеремонного зова природы – свалить подальше. Просто машинально прокручивал в голове, какие видеокамеры полезно активизировать, как расставить охрану, как организовать травлю нового зверя. Хотя, в сущности, было жаль, что вечеринка обернулась обедней.

Отредактировано Джордан Рочестер (2010-07-01 20:17:43)

449

Беседа принимала светский оборот, и де Ламарк устало прикрыл глаза, потерев большим и указательным пальцами переносицу. Происходило нечто удивительное в его жизни, и это требовало объяснения. Тактичное «удивительное» было использовано в своих размышлениях вместо раздраженного «смешно». Анфилада чужих устремлений, игра  в пинг – понг амбициями и непорочное зачатие пустой траты времени на ожидание, когда же кто-то завершит это фиаско метким плевком в лицо. На худой конец, подойдет и нож. Мужчина перевел взгляд на маслянисто-жирное от подсыхающей, бурой жижи подслеповато отсвечивающее лезвие. Лежит там, куда его положил Герман. И мысль перерезать утомлению глотку уже не казалось такой бессмысленной. Генрих никогда не суетился и не любил оружие, хотя в Иностранном легионе их обучали убивать всеми возможными способами, но в Сомали ему по душе был обычный нож. Поклонником черно-алой цветовой гаммы он стал именно тогда. Но вспоминать об этом не планировал, не считал, что воспитанному человеку следует оправдывать свои поступки перенесенными испытаниями. Теперь же, глядя на этого человека, решившего поиграть в орлянку с себе подобными, волей неволей возвращался к тому, что царапало душу более десятка лет.   Саднило. Нарушало привычный взгляд на ход событий. Будило дремавшую лютость. Раздражение вскипало как навар приворотного зелья, знать бы какое оно на вид, но на вкус скорее всего подобное тому, что заставляло кровь впиваться в виски, губы сжиматься плотнее, а в нутро отдавало сладостным предчувствием возбуждения от игры на грани фола.
Хотя, ехал же сюда только чтобы повидать старого друга, не рассчитывал не теплоту встречи, на всплеск прежней эмоциональности, но повод был просто необходим. Теперь же де Ламарк с досадой признавался сам себе, что чувствует себя слишком старым, чтобы достойно развлекаться. Например, ковбоя он бы уже пристрелил, не задумываясь о мотивах, но в присутствии Германа Генрих всегда был скорее наблюдателем, нехотя принимая на себя роль непосредственного участника. Суд его всегда был короток, без прелюдий, резкий и без признания, что мог быть не прав. Теперь же время вновь все вернуло на свои места, кроме одного – мужчина только из вежливости ждал развязки и не вмешивался, не тревожась за жизни людей, не собираясь мысленно звонить в полицию, и вести переговоры. В его мире редко травили зверя, чаще просто убивали.
Руки на виду, чтобы ковбой не дернулся раньше срока, успокаивающая гримаса любезной полуулыбки, поднялся с кресла медленно и, совершенно спокойно подошел к  Герман, подал ему брюки, уместные и весьма:
- Я думаю, что ты не нарушишь условия аукциона, если наденешь их, - взгляд отыскал ниши у запертой дверцы, - торги окончены.
В глуховатом после обильного возлияния виски едва уловимая ирония. Взгляд непроницаемый и внимательный, полуоборот вновь к нише, ладони скользнули в карманы щегольски приспущенных собственных брюк:
-У Вас ведь нет запасной обоймы, господин Симон?

Отредактировано Генрих (2010-07-05 17:47:24)

450

Филипп остался стоять, сложив руки на груди, сделав вид, что не увидел взгляда хозяина. А может, и правда не заметил. Слова - не других, де Виля - были довольно-таки убедительны, но мужчина оставался непреклонен. Он уже чувствовал на свое шее петлю и хотел как можно быстрее от нее избавиться, и желательно за пределами дома. Как можно назвать его? Упорным? Глупым? А может наоборот, умным? Ведь сомнительно, что все в этой комнате такие благородные господа, что с ним не будут делать того, что не пересекается с его личными желаниями, а тем более после этого маленького концерта с оружием. А кто бы поступил иначе? Ведь, скорее всего, выбраться из этого кошмара было бы самым лучшим способом спасти свою шкуру и совесть заодно. Ведь за пределами можно спрятать, не так ли? Связи, друзья, в которых он уверен куда более, чем абстрактные угрозы о поиске.
Филипп вздохнул. Это все было похоже на уговоры ребенка съесть нелюбимую манную кашу. Мол, вот дитятко, за маму, за папу. Только насильно пихать ложку невозможно - выплюнет.
- Месье, - он сказал это достаточно громко, чтобы привлечь к себе внимание. - Пожалуйста, подумайте еще раз, не торопитесь. Сейчас у вас есть время и власть, никто бросаться на пулю не собирается. Вы не сможете выбраться из Вертепа физически. Посмотрите в окно - сегодня прошел ливень и все дороги размыты, даже если вы проберетесь к гаражу - с заложником или нет - вы не проедете больше сотни метров, чтобы автомобиль не застрял в грязи. Это обычное явление, которое повторяется из года в год, особенно осенью, в сезон дождей. Пешком вы не доберетесь раньше, чем посланный за вами отряд охранников, которые специализируется на ловле беглых рабов, и даже ваш пистолет не будет им преградой. Но возможно, в случае невероятной удачи и божественной помощи вам удастся выбраться отсюда и даже добраться до города, и что там - спрятаться. Вам всю жизнь придется скрываться, поскольку вы представляете угрозу не только месье де Вилю, но и всем клиентам данного заведения. Вы должны понимать, что это далеко не бедные и последние в обществе люди, которые с удовольствием будут сопутствовать в поиске вас, - Филипп поднял взгляд, рассматривая мужчину, пытаясь понять, произвела ли его речь хоть какое-то впечатление на Симона. - И... когда вас поймают, вы вернетесь сюда, но уже не в качестве гостя и клиента, а совсем в другом статусе. И скажите, это стоит того? Стоят ли несколько часов позора, - Филипп провел глазами по стенам, пытаясь увидеть какие-нибудь ажурные часы в попытке понять, сколько времени осталось до утра, - чтобы загубить всю оставшуюся жизнь?

451

Мелкого султаненка, юркнувшего в дверь Шарль заметил боковым зрением и самым краем сознания. Мелькнуло что-то невеликое, интуитивно напрягло, но нет возможности  обратить на эту мелочь внимание и понять в чем угроза. Что-то было, что заставило очередному витку напряжения скрутить внутренности. Что-то тревожное. Но он стоял спиной к двери, оставалось только чуть качнуться назад и локтем надавить на нее. Заложник заговорил. Такой обреченный тон. Такая усталость. Можно подумать сама вселенная вознамерилась рухнуть на белые точеные плечи, обвитые шипастыми плетями.
- Как так заперто? Вроде бы открывается нормально, - Шарль улыбнулся, толкнул локтем дверь, та приветливо скрипнула за спиной, приотворилась. – Я за вас ухватился, потому что приятно хвататься за такое совершенство та удачно связанное романтичными колючими шипами и находящееся на расстоянии вытянутой руки. Вы мне верите, верно? Кстати о статусе. Коли уж Вы заговорили в таком ключе, значит, я не ошибся в выборе заложника. Какая удача право.
Шарль не смог сдержать злости - можно подумать этот блондинистый покупатель сам не соображает, что самое разумное было в том, чтобы брать в заложники услужливо связанного человека, стоящего рядом. И одновременно уверенности - слова о статусе вызвали улыбку на губах, скрытых платком и искры мелькнули во взгляде, обращенном на Германа. Значит в его руках очень непростой и очень ценный человек. VIP? Друг хозяина? Высокопоставленная особа? Именно поэтому Герман велел не стрелять? Все возможно.
- Спасибо, что подбодрили, мой прекрасный незнакомец. А все остальное чепуха. Я не хочу торгов из той серии, что здесь были. Считайте, что лот сам выбрал покупателя и страстно желает провести с ним остаток ночи. Насчет охоты это Вы дешевых боевиков пересмотрели. Я дерзну, можете быть спокойны. Чуть меньше пафоса в речах и честное слово, я готов влюбиться в Вас.
Если бы была другая ситуация, Шарль не удержался бы от того чтобы обвить рукой узкое в бедрах тело, прижать к себе и проворковать эти слова в ухо, почти касаясь кожи и волос своим дыханием, но не до нежностей. Руки и голова другим заняты.
Германа Шарль выслушал внимательно, а чтобы заложник не перебивал, тихо шикнул на него и чуть потянул за плеть-петлю на шее.
- Секундочку, я послушаю хозяина и снова весь Ваш, хорошо?
С того момента, как в левую ладонь впились шипы розовых плетей,  пальцы правой обняли рукоятку Вальтера и спусковой крючок, а ноздри близко уловили аромат белокурых волос Шарль перестал придавать значение чему-либо кроме того, какие движения делают присутствующие, что говорят и где находятся. Осталось только черное и белое. Опасность и шанс. Ни одежды, ни тембр голоса, ни свежий запах только что начавшегося ливня, ни улавливаемый недавно ноздрями аромат волос и кожи  заложника не трогали, если только не имели отношения к чему-либо способному помешать или, наоборот, помочь ситуации.
Шарль выслушал Германа и вздохнул. Еще пару дней назад он вряд ли бы в точности смог вспомнить какого цвета форма у французской полиции, а теперь Герман озвучил ему не только имя, которое где-то краем уха, кажется, вроде бы в новостях и прочее и прочее Шарль слышал. Но Герман оказался еще любезнее и назвал должность загадочного «тезки». Поэтому Шарль вспомнил. Да, слышал. В новостях и не раз. Политика, законодательство, правопорядок, общество и прочее. Это всегда на слуху. Шарль иногда любил лениво подискутировать с кем-нибудь из добрых знакомых о таких вещах. Необременительные споры, со вкусом подаваемые аргументы под свежее кофе с булочкой. Озвучиваемые позиции за и против. Критика и поддержка.
Как далека та спокойная, неторопливая жизнь.
Вздох получился красивым, хотя и был искренним, но явно зрители, черт бы их побрал  примут это за актерство. Парадокс все же. Даже играть не нужно. Комедия. Трижды клятый, трагифарс.
- Все Вы прекрасно понимаете, Герман. Ведь Вы умный человек, а у меня в руках явно совсем не простой заложник. Так вот на него и его статус надеюсь. Мелких рабов можете как бисер метать, а вот его вряд ли.
Тон Шарля на мгновение стал почти любовным, лицо скрытое платком улыбалось все той же насмешливой улыбкой и черная ткань снова не смогла скрыть насмешливого и почти ласкового блеска серо-голубых глаз.
- Да. Кстати о моем «тезке». Помню, конечно. Смазливый такой, симпатичный. Теперь не удивляюсь, почему он здесь частый гость.
Ирония искрила, переливалась и била ключом, глаза щурились на приближающегося грузного ведущего.
- К тому же отлично помню, что у него немало соперников и недоброжелателей, непременно желающих столкнуть с выгодной должности.
На этом Шарль умолк и снова глянул на бородача.
Цирковая толстая женщина. Вот кого ведущий ему напоминал. Всю ночь Шарль  упорно отмахивался от  неясных ассоциаций и сейчас так некстати память услужливо вывернула картинку.
Да уж, сходство то еще.
Толстяк подошел и с выражением детской непосредственности на лице, оперся плечом о дверной косяк. Видимо хотел поближе разглядеть свою былую спутницу без грима. А может быть побежал преграждать доступ к двери? Да поздно уже, милый.
Шарль уже давно стоя в проеме двери, ведущей в соседнее помещение давно уже лишил его этого удовольствия.
- Не наступите на ногу Даме, любезный. С Вашим-то весом это будет чревато.
Теперь заговорил вальяжный танцор восточных танцев, а следом за ним на удивление велеречивым оказался камердинер.
Вальяжный мсье заставил левую бровь поползти вверх, истовый камердинер правую.
Вот про обойму это конечно было круто. Шарль даже собирался честно вывернуть карманы, так его покорило детское любопытство, высказанное красавцем греческим садовым богом. Камердинер просто поверг в шок.
- Если такая толпа высокопоставленных, сильных и могучих мира сего испугается одного человека, то явно их репутация, могущество и власть висит на таком тонком волоске, что любой чих его порвет и хлынет дерьмо везде, где можно и главное, где нельзя. Это о многом говорит. Весело будет. Что касается дорог, то недаром налогоплательщики отчисляют свои средства. И как-то мне очень понравилось прекрасное асфальтовое шоссе с такой заботой проложенное до замка. Разумеется, если только дождь, который, кстати, едва начался, не превратится в кислотный ливень, исторгнутый из пасти Чужого. Но за заботу спасибо. Ваши слова меня тронули до глубины сердца добрый Вы человек. А что касается карманов и его содержимого…
Шарль сверкнул ироничным взглядом в сторону греческого бога.
- Чего у меня там только нет. Даже базуку можно найти, если хорошо порыться. Честное слово. И видео с веселыми развлечениями того самого высокопоставленного моего «тезки».
Почему бы не блефовать в самом деле? В замке куча видеокамер, разношерстное, разномастое общество, карнавальные костюмы, наркота, щоу-бизнес, политика, секс, силиконовые сиськи, увеличенные члены, эпиллированные задницы, выбеленные анусы. Развеселая сверкающая карусель порока. Приобрести все, вплоть до украденного из короны персидского шаха бриллианта, обменять любое видео с любым высокопоставленным козлом за одну две белых дорожки у обдолбанного горняшки.
Мягкий жест, натянувший плеть вокруг шеи, тихий голос в ухо, скрытое белокурыми волосами:
- Мой дорогой прекрасный незнакомец, я снова весь Ваш.
Шаг назад, рывок за плеть, обвитую вокруг горла, мгновенная боль, прошившая измученную ладонь и дверь закрывается. Ладонь быстро высвобождается от  постылой ранящей кожу плети, благо заложник услужливо связан плетями по всему торсу и ненадолго можно избавить себя от опостылевшей пытки причинять себе идиотскую боль.
Оставляя темные следы крови, пальцы быстро запирают дверную задвижку.
Затем стоило глядеться и увидеть.
Кадр, кадр, кадр. Противоположная дверь, скорчившийся под ней  мальчишка со злым и отчаянным лицом, искрой в сознании мысль – противоположная дверь заперта.
- Ах ты мелкий бес, - Шарль прищурился на мальчишку и бархатным змеиным голосом прибавил, - спасибо за услугу.
Мальчишка хотел жить, один из всех тех, кто замер в каминной зале отважился нарушить приказ хозяина и запереть его здесь.
Шарль не мог не восхититься им. Однако лишь прошипел сквозь зубы тихое ругательство. Хотя звучало оно явно как похвала.
Затем глянул на своего заложника.
И чуть повысив голос, так чтобы в каминном зале было слышно позвал:
- Герман? Я хотел бы поговорить с Вами кое о чем...
Возвел очи горе, глянул по сторонам, снова выругался. Снова торги намечаются. На этот раз уже с Германом и, кажется, роли снова меняются. Совсем немного, но!

Шарль Морель
Энзо
  >>>>>> Подсобное помещение рядом с Каминной залой

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-05 16:20:15)

452

Не успев ответить, Герман обернулся, когда брюки упали на его колени. Взгляд, вскинувшийся к лицу Генриха, выразил сдержанное ситуацией удивление. Как бы голова ни туманилась от горячительных настоек – момент для язвительных замечаний неподходящий, да Ламарк бы и не понял его, несмотря на то, что друг, поэтому де Виль просто переложил вымазанную в подсыхающей крови ладонь поверх складок чёрной прохладной кожи и принялся ждать, чем обернётся танец острот, пикировавших с обеих сторон.
Обернулось всё вполне предсказуемо. Ковбой с заложником шагнули в проём и заперлись. Ещё было слышно, как поворачивается задвижка, когда охранники беззвучно рассыпались кто куда. Один из них был отправлен Венсаном в коридор, двое - к распахнутому настежь окну. Бесшумными и бестелесными призраками они вмиг соскользнули в сад, и всё снова стало, как прежде, – ветер, шорох листвы, косматые от мороси ореолы фонарей, расставленных вдоль подъездной дороги и будто плывущих в отдалении в мерцающей, подвижной темноте. Пока выяснялось, что проходная заперта по вине забившегося  в неё раба, охранник прокрался в сторону парадного входа в замок под подоконником стрельчатого запылённого окна, прижавшись к замшелой растрескавшейся кладке так плотно, что его тень так и не появилась в косом квадрате слабого желтоватого света на газоне. Второй же спрятался за выступом стены, улавливая обрывки долетающих из каминной разговоров. Ещё три минуты – и вся сторожевая служба с собаками будет на ногах, перекроют все выходы из коридора, будут держать под прицелом окно. И тогда единственным спасительным путём к отступлению для Жана Симона станет путь на небеса. Если, конечно, его там ждали с распростёртыми объятьями.
Де Виль тем временем, не поднимаясь, поочерёдно расстегнул сапоги и втиснулся в брюки, не обращая внимания на липкие подтёки на бёдрах и прессе. Уже затягивая в петлях ремень и выискивая взглядом аккуратно сложенную камердинером сорочку, расслышал донесшиеся через возникшую преграду слова, обращённые к нему.
- Давайте, Жан… или как Вас там, - сказал он тихо, самому себе, приближаясь к креслу с рубашкой и оставляя отпечатки пальцев на белом батисте. И добавил достаточно громко, так, чтобы было слышно за дверью:
- Выйдите, пожалуйста, все. И… - кивнул на тело по левую сторону от себя, - уберите это кто-нибудь. Я буду говорить с ним, когда все уйдут. Генрих, ле Бан, не сомневаюсь в вашей готовности помочь мне, но вас это тоже касается. И Вас, Филипп. Всех. - Де Виль придержал за предплечье проходящего мимо начальника охраны. - Венсан, проследите, чтобы никто не застрял в коридоре. Если начнут геройствовать – стреляйте по ногам без предупреждения и уносите, арабы Вам помогут.
Тот тяжело посмотрел из-под набрякших бровей. Он прекрасно понимал, кого выберут козлом отпущения, когда уляжется неразбериха, понимали и те, в ком распоряжение хозяина не вызывали немедленного желания повиноваться. Не на их плечах лежала ответственность за происходящее. Поэтому сейчас Венсан без колебаний прострелил бы кому угодно не то, что ноги, но и голову, лишь бы приказ был выполнен в точности. А ведь предчувствовал, что очередная забава добром не кончится. И вот надо же, в последнюю ночь маскарада, в последние часы перед рассветом вооружённому маньяку разрушить все его планы, в том числе на заслуженный и такой необходимый отдых. Почему нельзя было сразу вышибить ублюдку мозги из-под его широкополой шляпы? Потому что хозяин был таким же ублюдком? Потому что взгляд его не изменял своей беспристрастности и пустоте, словно его не было среди них, среди живых вообще? Хотелось всадить ему пулю – и нет, не промеж прояснившихся голубых глаз, а в пах, чтобы понаблюдать за тем, как он будет визжать от боли и кататься.
Или и тогда он лишь едва удостоит улыбки?
Венсан знал, что лучше обременит свою совесть какими угодно грехами, чем будет проверять это. Он уже сделал свой выбор и ещё ни разу не пожалел о нём.
Отягощённый тупой озлобленностью и той холодной уверенностью, которая прогоняет слабость из пальцев и обостряет до предела реакции, он привычным жестом вытащил из-за отворота одежды беретту с взведённым курком и полной обоймой, намереваясь направить её на того, кто попробует и дальше поражать своим ораторским искусством в попытке отговорить владельца замка от его решения. Остался только один убедительный довод, и его чёрное дуло равнодушно уставилось в пол, готовое вскинуться в любой момент.
Первыми очнулись слуги и невольник. Вот уж кто жаждал поскорей убраться из комнаты. Чужая помощь им не требовалась. Завтра, быть может, о них и не вспомнят или рассудят здраво и посчитают лишние убийства бессмысленной растратой. Султаны метнулись к трупу и потащили его из залы, оставляя внутренностями кровяной развод на ковре и паркете.

453

Вслед за заложником комнату стали покидать слуги. Мелькнула широкая спина бывшего ведущего. Генрих посмотрел на своего друга и погрузился в задумчивость, слушая его тихий, уставший голос казалось, что для Германа де Виль пришло время умереть. Пуля в лоб или в пах, кому куда было бы удобно выстрелить, ударить, вбить кол, чтобы грациозный алруан истек кровавым дождем, как плачущее за окном небо. Почему же всегда между друзьями была эта цепь связующей жестокости, когда один на глазах другого без стеснения мог подвергнуть себя опасности, или унизительному испытанию не задумываясь. Де Ламарк подметил эту особенность за другом еще в юности, а в себе чуть позже, когда взыграла гордость, которую можно было бы назвать неуступчивостью или упрямством, если бы не мотив, который молодой человек тщательно скрывал от себя самого – он, как и его любезный друг был безжалостен.  И забавы, когда на кон выкидывали собственную жизнь, оказывались лишь демонстрацией чудовищного панибратства с чем или кем угодно, кроме теплокровного человека. Например, с эгоцентризмом или неодушевлённым нарциссизмом, культивировавшемся с превеликим удовольствием в маленьких уродцах, коими являлись отпрыски знатных фамилий.
Очередная стычка, и Генрих был биться об заклад с чёртом, что Герман просто утомлен бездеятельностью. Упрекнуть друга в том, что его выходка не более, чем детская глупость, мужчина не мог. Человеку, который всерьез никогда не сталкивался с горечью потери, напоминать о глупости  его поступка, было бы не уместно, а обидеть де Ламарк не хотел. Просто, не меняя позы, стоял и смотрел, как замотались проворные слуги, убирая костенеющее тело, и надо отдать должное Создателю, даже мертвым этот ребенок был красив. Ледяная изломанная линия конвульсивно стиснутых изящных пальцев, лезвие побелевших губ, забитых предсмертным ором, почти прозрачная кожа, сверкающая бисером кровавых брызг. Снова мелькнула мысль, что тельце вспорото очень грамотно, аккуратно и самозабвенно. Для человека, который привык тушить ярость в крови, это было почти, что срезать прихотливый бутон для ботанической коллекции.
Генрих вздохнул и опустился в кресло, взгляд как и прежде спокойной сомнамбулы – опасная смесь неспособности отвечать за свои поступки наяву:
-Я никуда не уйду, Герман - тихо, без попытки оскорбить своим поведением неучтивого гостя, но властно и внятно, -  твое гостеприимство, конечно, несносно, но я сам ввязался в старинную забаву, решив, что так нам будет проще преодолеть многолетнее молчание, - закинул ногу на ногу, и опустил взгляд на свою измученную галькой ступню, потом снова поднял глаза на ускользающий силуэт друга, - поступки, де Виль, поступки говорят больше, чем мы того заслуживаем, и, если от чая я откажусь, и поверь, это не ирония, - взгляд был ледяным и ничего не выражающим, кроме вежливого разочарования, что на брюки могли попасть брызги крови того самого трупа, который вызвал приятное удивление своей красотой в смерти, - то от места в первом ряду никогда.
Действительно стряхнул с ткани штанины что-то, что должно было быть пылинкой. Движение было плавным и спокойным, так скорее всего прихорашиваются бешеные тигры прежде, чем рывком преодолеть расстояние в несколько десятком футов и ударом лапы убить свою жертву:
-И не выдумывай теперь поступки для меня. Я решаю сам, - в карих глазах обозначилось подобие улыбки, - за себя, и иногда за нас, если помнишь. Когда – то тебе это нравилось.
Доброжелательно. Без угрозы. Просто сказал, глядя между альруановых глаз своего друга:
-Желаешь организовать охоту на своего нового приятеля по безумию – я участвую. Желаешь сыграть с ним в орлянку – я участвую. Желаешь свернуть себе шею -  я участвую. И клянусь Богом, если он нас еще слышит, я вырву сердце голыми руками любому, кто осмелится остановить меня.
Прежняя улыбка стала чуть более безумной и матовой, словно ее стерли мазком сапога с губ:
-Как хочется курить, но я бросил, берегу здоровье, знаешь ли.
Тон ровный, голос чуть хрипловатый. Скорее всего, так действительно говорят о погоде.

454

Из-за закрытой двери.  Продолжение поста, отписанного в смежной комнате

Самое главное, что Шарль уловил из слов Германа так это то, что хозяин замка был намерен говорить с ним наедине. Это даже немного воодушевило, но и насторожило. На самом деле трудно предположить что придет в голову безумному человеку, каким несомненно был де Виль, но как бы это ни парадоксально звучало в разуме ему не откажешь.
Во-первых, он был здесь в полной своей власти и мог распорядиться как угодно.  Сейчас он распорядился более чем умно, судя по приказам, отданным охране и шорохам этой самой многочисленной невидимой охраны. Во-вторых, явно ему приелся аукцион и явно устал от рутины.
И если ему не нужны свидетели переговоров, значит… А что это значит? Значит нужно прощупать почву. Возможно, блеф о компромате не настолько невинная угроза, возможно, банальный охотничий азарт выгнать из-под флажков наглого зверя, посмевшего безнаказанно рыскать в чужих угодьях, скаля зубы.
Возможно все…
Но пока что греческий бог упирался и желал продолжения банкета.
- В самом деле Герман, дайте ему уже поп-корна, - голос Шарль прозвучал ясно и с ноткой усталости.
Де Виль не торопился. Никто в чертовом замке не торопился. Закаленные развратом тела не испытывали усталости. Сюда приезжали измученные бытом, работой, бизнесом, приевшимися развлечениями и с азартом, сутками напролет готовы были окунаться в развлечения, предлагаемые экстравагантным хозяином.
Подойдите к двери.  Почему бы нам не попытаться договориться? Я могу даже открыть дверь. Здесь уютно, честное слово. А сама Ваша жизнь лучшая гарантия моей  жизни. Стоит только волоску упасть с Вашей головы и мне конец. Вы это прекрасно знаете. Ну что? Зайдете в клетку к зверю? Ведь что-то подобное было на аукционе. Но вообще, конечно, можете оставаться за дверями. Должен признать, что это безопаснее. Рисковать своей жизнью это совсем другое дело, нежели жизнью маленького невольника, верно?
Ничего не мог с собой поделать. Так и хотелось подцепить  иронией хозяина замка. Забавно, наверное, со стороны все это, но злит. Это к гадалке не ходи. Да и хрен с ним. Все равно самого зло брало,  стоило только представить лицо Германа. Шарль оскалился под платком по-волчьи зло и с трудом подавил желание сплюнуть желчь, скопившуюся на языке.

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-08 17:22:48)

455

Филипп буравил взглядом паникера с пистолетом. Иначе как объяснить его слова? "Такая глупость, такая глупость". Усталость и вся это нелепая ситуация действовала просто раздражающе. Настолько, что Филипп не выдержал и прикрыл глаза руками, словно ему было стыдно, что в мире есть такие люди.
- Идиот... - выдохнул он, совершенно искренне. Ему даже не хотелось тыкать "Симону" в его ошибки в словах и суждениях. И зачем? Это не принесет смысла, ведь тот, кто не желает слушать не может услышать.
Потом дальше шли переговоры - Филипп не вслушивался, он тут мало мог помочь. Не Супермен и не политик с подвешенным до колен языком. И черт, это все еще раздражало! Он убрал руку от лица, когда услышал свое имя. Покинуть помещение? Да с удовольствием. К тому же комнату наполнили местный спецназ, а значит начальник охраны уже в курсе и принял соответствующие меры. Сам бы Филипп кинул бы какую-нибудь звуковую гранату, и пока мужчина будет корчиться на полу, ослепленный и оглушенный, можно было бы брать живьем. Ах да, заложник мог бы пострадать, но не факт.
Месье де Ламарк пожелал остаться и Филипп не сдержал второго вздоха. Да, геройство нынче в моде? Или просто хочется все видеть своими глазами, в первом ряду, где обзор лучше всего?
- Ну что же, господа, расчищу вам полянку для игр, - Филипп дернул головой, словно напоминая самому себе, что он все еще слуга своего хозяина и не смотря на усталость, следует вести себя хотя бы вежливо. Он оттолкнулся от столика и слегка поклонился, принимая обычное вежливо-спокойное выражение лица. - Как прикажете.
Хотелось бы предупредить, что плясать под чужую дудку - занятие заранее проигрышное, что следовать быть спокойнее и не лезть на рожон, но эти слова были бы пустым звуком. Они и сами должны понимать, что у взрослых игр взрослые последствия. Филипп просто ушел.

Комнаты наёмной прислуги » Комната Филиппа

Отредактировано Филипп (2010-07-11 17:48:12)

456

Герман проводил взглядом ле Бана, за ним – Филиппа. Когда камердинер ушёл, с сердца как будто свалилась тяжесть, которой он не ощущал до того. Генрих… а что Генрих? Генрих – это Генрих. Смешно было бы услышать от него что-то иное. Для него представление продолжалось, и его снисходительные интонации производили ровно то же впечатление, что и двадцать лет назад – сначала вызывали кратковременный гнев, потом просто удивляли, а после и вовсе оставляли по себе лишь желание поскорее вымести этот раздражающий сор из головы и забыть. Только де Виль не забывал. Может, ещё лет через сорок память, наконец, начнёт ему изменять? Эту бы измену он принял с улыбкой благодарности.
По сравнению с высокомерие де Ламарка безобидная, на взгляд хозяина, ирония незнакомца была, что комариный укус. С человеком за дверью его не связывали цепи прошлого, непосильный груз не тянул на дно, и вряд ли когда-нибудь потянет – либо всё удачно минет, либо уже будет не важно. Задумывался ли он всерьёз о смерти? А разве в его положении можно было не думать о ней хоть полминуты? Он был с ней заодно, и она тенью ходила за ним и перед ним, она сводила его с людьми, служа орудием, удовольствием, платой, самой ходовой разменной монетой. Он знал столько способов убийства, что мог бы рассказывать о них весь остаток жизни, если бы хотел потратить её на такую бессмыслицу. Ещё в юности его изумляло, как даже близкие люди легко и с охотой обманываются в нём, принимая, как самих себя.
Венсан вскинул ствол, направив его в ноги разговорчивому гостю, но Герман успел молча сделать жест рукой, показывая, что тому следует подождать. Секунды тишины были прерваны шорохом набивавшихся в залу вооружённых охранников. Де Виль насчитал пятерых, на шестом, последнем, который сообщил, что главные ворота закрыты, он отодвинулся от стола, мысленно прикидывая, сколько его людей сейчас в парке, и приблизился к запертой двери.
- Открывайте, господин Симон, если не передумали.

» Подсобное помещение рядом с Каминной залой

457

Начало поста здесь

Слушая шорохи за дверью, слыша спокойный голос хозяина, Шарль пытался представить, что там происходит. Впрочем, как бы там ни было, но аргумент у него единственный.
- Ваши люди профессионалы, Вы не похожи на дурака ни в фас, ни в красивый профиль. Как бы там ни было, Вы понимаете, что беспрепятственно войти можете только Вы. Никто из Ваших людей не тронется с места, если не пожелает рискнуть жизнью заложника. Время переговоров и предложений. Если Вы меня правильно поняли, то входите.
Левая рука потянулась к задвижке, сам же Шарль так и не сдвинулся с места, стоя рядом с дверью.
Она должна была открыться вовнутрь и вошедшего Шарль сразу увидит, не потеряв возможность держать в поле зрения заложника, но сам он окажется некоторое время скрыт дверью от Германа и кто его знает, возможно, ломанувшейся вовнутрь охраны.
Как бы там ни было, но возможности разглядеть, что творится в каминной зале у него не было.
Горло прихватила невидимая удушливая рука. В груди стало тесно и горячо, сердце словно раздулось и застучало бешеным сумасшедшим рваным стуком, пальцы на правой рукуе занемени, а тело превратилось в стурну, тронь завенит, дерни лопнет и ужалит до крови.

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-13 00:10:27)


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Холл и общие залы » Каминная зала