Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Прочие помещения замка » Подсобное помещение рядом с Каминной залой


Подсобное помещение рядом с Каминной залой

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Кладовая.
Проходная комната. Находится на первом этаже. Одна дверь ведет в каминную залу, вторая, расположенная напротив первой ведет в коридор.
Одно окно. Высокое, стрельчатое с широким деревянным подоконником и мутными пыльными стеклами, давно не протираемыми прислугой. Под окном газон шириной примерно пять метров и асфальтовая дорожка, ведущая к главному входу в замок, расположенному метрах в пятидесяти-семидесяти от окна подсобки и к стоянке автомобилей гостей и такси.
Комната изредка используется. Хотя в основном сюда складируют ненужный тряпичный хлам маскарадных костюмов перед тем как рассортировать и избавиться от него. Тряпки кое-как развешаны на стенах, на нескольких металлических стойках прикрепленных к полу и просто набросаны на стулья в углах комнаты.
Помимо этого прочий ненужный хлам – два старых вышедших из строя пылесоса, кресло с отбитой ножкой, три плетеных кресла-качалки, принесенных сюда из сада.  Такой же столик.
Освещается мутной старой лампочкой без абажура и естественным освещением.

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-06 19:02:44)

2

<<====Каминная зала

То, что лоту постепенно надоедает вербальная босса-нова с присутствующими, свидетельствовало о том, насколько серьезны были его намерения. И в той же степени, говорило о поспешности, дефиците песчинок времени в колбе выигранной свободы для очередного маневра, которые так удачно удавались цепкому шерифу. Энзо сардонически вздохнул, уже не находя ни единого верного свойства в переговорах. Карусель, слетевшая с тросов до казавшегося надежным столба, по нелепой случайности нескольких звеньев в цепочке обстоятельств… В мыслях царила нестройная сумятица из-за перечисленных угроз, психологической помощи подозреваемому, неизвестности реального положения вещей, сбивали снисходительно-приторные интонации, проникновенно достигающие слуха. Разумеется, можно вести какие изволите, выкрашенные в должной мере ласковым презрением и злой насмешкой, беседы, пока крепко сжимаешь рукоять пистолета у головы полуголого связанного заложника. Из покрытых сиропом театральности слов следовало одно - мальчишка-раб не стал лишать пути к отступлению, а принимать предложения, в которых время пребывания в поместье затянется, лот не намерен. В комнате, помимо потертого ротанга и отслуживших свое масок, Энзо запомнилось окно, а вкупе с расположением Зала на первом этаже такая планировка только прибавляла шансов выступившему ренегату, и если хоть на мгновение предположить, пусть ошибочно, что за пределами стен замка у хитроумного шерифа всё приготовлено для скорого избавления поместья от своего присутствия и тёплой компании не задавшихся покупателей… Мысль на короткий миг удивила, замерла на кромке сознания как на весах вместе с доводами о безупречной защите интересов посетителей Вертепа. На некоторое время он отвлекся от голосов, от навязчивой боли, которая снова гнусно прошила раздражением, напоминая о том, насколько в новизну было, ранее совершенно немыслимое, ощущение бездеятельного выжидания и подневольности. Так, что даже не понял, к чему мужчина вообще находил нужным откомментировать свои действия, перед тем, как второй раз за ночь оказался в скудно освещенной кладовой, вспоминая о приметах и прочей чертовщине, с верой в истинность которых дела обстояли ещё хуже, чем с осведомленностью о мотивах этого человека. Оставшись без тесного контакта с дулом пистолета у виска и удавки, врезавшейся в горло, Лоренцо обернулся к запирающемуся шерифу, который с такой героической пылкостью жаждал ускорить рандеву, скользнул взглядом по висевшим выбракованными манекенами костюмам и старью, обнаружив в уголке еще и невольника с гримаской затаенного остервенения. Под ладонью повисла скользкая петля с затянутым узлом. В эти часы, в коридорах и апартаментах, лестницах и бесчисленных закоулках разноцветной пляски, дерганных движений, оседланных бедер, пропотевших рубашек, отброшенных плеток, отрыжек насытившихся масок, постепенно должно было подступать затишье. Он пристально вгляделся в фигуру, боковым зрением отмечая расстояние до блеклого клинышка окна. Фраза же, обращенная к хозяину поместья, заставила приподнять бровь: лот вёл себя так, будто чрезмерно перебрал собственноручно заваренной каши. Кто бы ни был этот человек, но вот только он не собирался расставаться с жизнью полюбовно, и вряд ли сильно переживал лишь по причине упомянутого «позора», который должен был последовать, будь аукцион должным образом завершен. Чтобы выставиться на сцену перед покупателями во главе с де Вилем и охраной, с пистолетом и неизвестно какими еще припасенными сюрпризами, нужно обладать хотя бы прекрасной выдержкой, дабы не сорваться в неподходящий момент, выбрать, детально проанализировав обстановку, самого уязвимого из участников, не совершив ни одной ошибки, отвлекая выходками в духе вольного критика. Чувство сродни подспудному недоумению – каким образом именно подобный финт с побегом из замка стал тем, к чему склонился не тянущий на роль камикадзе «Симон», так и оставалось неразборчивым осадком в колодце ожидания. Лоренцо позволил отразиться на лице выражению отстраненного интереса к чему бы то ни было из планов, о которых собирался возвестить совсем уже не картинно чертыхающийся шериф. Пока он на прицеле, слишком обманчиво обольщаться на то, что вооруженные выкормыши медлят, а стоит подобравшемуся мужчине оказаться ближе к намеченной цели, выстрел не прозвучит вовсе. Расстояние в три коротких шага, равно, как и до пустой глазницы ослепленного долгой осенней чернотой, окна, и будет просто нечеловеческим идиотизмом промазать. И, тем не менее, Энзо неспешно дошел до подоконника в прожилках от трещин застарелого лака и, сев вполоборота, ощутил под лопатками холодную шероховатость ниши. Со стороны поза казалась абсолютно расслабленной, хотя мышцы едва ли не вибрировали от кислоты, вброшенной адреналином, тесней врезались в кожу алчные шипы, Энзо почувствовал, что под пленкой подсыхающей крови в некоторых местах волокна торчали щеткой от всех манипуляций, и теперь достаточно будет единожды дернуть лозу в прохудившемся участке, чтобы та поддалась. Но он пока решил не торопиться с избавлением от помехи, следя за передвижениями черной фигуры, и поднял ногу, упираясь подошвой сапога в противоположную сторону арки. Кто? Аферист? Убийца? Засланный конкурентами сборщик информации наподобие папарацци? Снабженный достаточным прикрытием член службы, развернувшей деятельность, чтобы положить конец бесчисленным зверствам? Или всего лишь умелый притворщик с одной только видимостью веры в надежность скудной прорехи найденной в ловушке? Вопросы, одни только вопросы, в которых попросту глупо искать искру истины. Энзо в должной степени даже оценил вежливость продленной ширмы фарса в таком куртуазном обращении, и собирался ответить не менее деликатно, всё еще оценивая ситуацию. Между бровей залегла едва заметная складка. О, его должно быть собирались использовать как индульгенцию или пропуск для получения билета в один конец...
-Вы уверены, что есть время на торг? – с ироничным удивлением заглянул в светлые радужки и перевел взгляд, будто бы впервые заметив подобие замка, на который запиралась дверца. – Как и в том, что Герман будет соблюдать какие-либо правила? Вполне возможно, отважный месье Симон, что я солгал Вам, - мягкая улыбка на дне глаз с сожалеющими нотками во все еще хрипловатом тембре, - представляясь совершенно не тем, кем являюсь на самом деле. Да и кто бы не врал, у Вас донельзя… хм, убедительные аргументы, - кивнул на пистолет в пораненной ладони, еще раз осмотрев комнату. Нет, конечно, надеяться на оставленное без присмотра самое завалящее оружие, было слишком. Энзо просто тянул и так похожие на плавленую резину минуты, прислушиваясь к тому, что творилось за пределами комнатенки, чувствуя, как скрипели старинные половицы, затих, едва дыша, мелкий зверёк. Он ждал. Впервые в жизни угодив в водоворот стечения обстоятельств, и оставалось только держаться за любую возможность изменить ситуацию в свою пользу.

3

Шарль прислушался к шорохам и тихим шагам, доносившимся из коридора.
- Зашевелились, мать их, - вздохнул, глядя на пленника неторопливо и вальяжно устраивающегося на подоконнике. Плети и так слабые давным-давно уже готовы были соскользнуть с обвитого ими торса.
- Нет никакого времени на торг, должен признать. Однако, я не собирался быть лотом и уж тем более после премило прошедших торгов идти с кем-нибудь из тех, кто выиграет. Иисус, наш сладчайший, свидетель, что я с удовольствием пошел бы с Вами, белокурое Вы совершенство, - Шарль улыбнулся под маской, взгляда не опустил, но стоя, спиной к стене, рядом с дверью в каминный зал немного сдвинулся в сторону полотна, чтобы послушать что там за звуки и голоса.
Затем снова вернулся к беседе.
- А вот с тем услужливо подающим штаны хозяину замка танцором даже за один столик не сел бы. Не в моем вкусе.
Оставалось надеяться, что последняя фраза прозвучит убедительно-кокетливо, а не саркастически-равнодушно.
- Что касается статуса, то это вряд ли. В ситуации подобной этой человек не врет. Да и смысл Вам прикидываться рабом, разменной монеткой, видя, как с ними тут быстро расправляются. Было бы так, Вас бы давно пустили в расход. И меня заодно. Но ведь не пустили.
Помолчал, надвинул шляпу на лоб, откидываясь затылком к стене,  блеснул глазами на лицо белокурого молодого мужчины. Снова слушал. Голоса из каминной залы. Еще голос. Де Виль распорядился всем убраться из залы. Чей-то голос противоречил ему. Кажется великолепный греческий бог вознамерился досмотреть спектакль до конца и не убоялся пули, обещанной охранником. Да и черт с ним.
За спиной заложника хрустнула ветка, ночные звуки приглушенные шорохом дождя все-таки явственно были слышны обострившемуся слуху.
- Никакой радости оставаться здесь для меня нет. Стрелять в Вас тоже. Знать, что с десяток человек станет трупами, как пообещал де Виль  и повиснут на моей совести, если я сбегу отсюда не попытавшись договориться, мне тоже не улыбается. Да и уйти живым шансов все меньше и меньше. Так что можете спокойно спрыгивать с окна. Парочка охранников, несомненно, сейчас ошивающихся под окном очень бережно Вас подхватит.  Хотите рискнуть?  Я, конечно, выстрелю и, конечно, буду целиться, но ведь риск так бодрит.
Голос что-то очень бархатно и искушающее зазвучал.
- Ну или не прыгайте и составьте мне компанию в ближайший город. Поместье-то не надоело? Аукцион закончится логически. Покупатель с лотом удаляются на остаток ночи. Почему бы нет, м? Если уйдем из поместья я выброшу оружие и Вы десять раз сможете мне отомстить или попытаться убить. Практически, рулетка и куда веселее, чем любезное предложение получить поцелу в зад или отсосать рабу пальцы на ногах ради лота. Ведь я прав. Соглашатесь. Подумате, - бархатный голос вибрировал, о него можно было погладиться щекой, потереться обнаженным телом. Голос человека настолько искренне звучит, насколько плохо его положение. Чем хуже тем искренней. И Сознание играет шутки,  уже сам готов согласиться на то, что предлагаешь. Как бес, рискующий попасться под крестное знамение предлагает искусительную сделку и выполнит часть своих условий, лишь бы уберечь шкуру от праведных перстов, так и Шарль нащупывал  возможный вариант вырваться отсюда. Пусть не один. Пусть с этим красивым покупателем и снова рискнуть каждую секунду потерять жизнь от руки по-змеиному спокойного заложника. Новая жизнь обещала оказаться либо очень короткой, либо до отказа заполненой приключениями и опасностью.
Он смотрел на него и явственно мог представить, запредельно, краем разума, ощутить скользящие упругие кольца спрятанного в самой глубине сознания гнева. Ничего другого гордая посадка головы, величественные жесты и невозмутимое спокоствие не могли дать представить.
- Только я сейчас попробую поговорить с безумцем. Еще большим безумцем, чем я.
Фраза прозвучала очень тихо, на пленника смотрела пара серо-голубых глаз и направленное в его сторону дуло пистолета.
- А Вы устраивайтесь на подоконнике поудобнее. Очень хорошая мысль.

продолжение поста в каминной зале >>>

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-12 17:51:35)

4

Когда лот, все также прищуриваясь и иногда замирая, чтобы не терять бдительного внимания к происходящему вокруг каморки, вновь заговорил, Энзо склонил голову немного вбок и вполголоса пробормотал что-то на латыни, едва шевеля губами. Он привык чувствовать спиной, как и всякий, кому претили движения, без зрительного подтверждения и в опасной близости. Что ж, постепенно круг сужался, о чем многозначительно свидетельствовала череда шагов, приглушенные голоса, шорох ткани о кладку за стеклом. Тем не менее, де Виль почему-то не пошел по пути меньшего сопротивления, и то ли не счел нужным разбрасываться людьми в обмен на неясный «сюрприз» в лице шерифа, то ли всё еще хотел приблизиться к тому на более сакраментальное расстояние. Можно было начинать загибать пальцы по стратагеме - считывая со зрачков в светлой кайме раздражение, по каждой фразе с оттенками танцующих вокруг кромки костра волков, все еще не решивших – нужно ли прыгать в полыхнувшие уголья. Хотелось улыбнуться – так мерно и раскачано, как маятник чаши с отваром из преющих соблазнов, мужчина продолжал вести с ним такой презанятный диалог.
-Составить Вам, безоружному… компанию? – вполголоса повторил, словно бы эхом. – А Вы занятный субъект, месье Симон. Делаете всё, чтобы Вас убили, из почти безвыходного положения находите временное пристанище передышки, и не гнушаетесь запастись несколькими вариантами досуга, если доведется пережить утро.
Лоренцо изучающе посмотрел на потёртый паркет, чувствуя рождающийся изнутри холодный смех, вслед за тем, как шериф довершил блестящую затею доверительными интонациями искусителя. Немудрено ведь попытаться поймать на слабости к азарту того, кто оказался на торгах, да еще с такой велеречивостью оперируя бархатным тембром афериста, к концу дней своих решившего встряхнуть в себе тягой к риску отголоски жизни. Боже. Как славно, что можно недооценивать и придавать большее значение самым милым деталям – таким как возраст, положение, лицо и то, что дают увидеть и понять.
Лукавите, Жан. Промахнётесь или нет, но вот после покинуть набивший оскомину замок Вам вряд ли придется. Самостоятельно уж точно нет…
Дождавшись, пока «Симон» предъявил свои аргументы и пригласил посерьезневшего хозяина поместья составить компанию, или, быть может и такое, - с безупречной любезностью подставить еще и свою голову под дуло, Энзо коротко кивнул, вновь рассматривая сосредоточенный профиль под платком и направленный в его сторону «вальтер»:
-Мне нравится Ваша честность,- со скукой, вернее тем, что легко можно за неё принять, покачал носом сапога,-более того,- он с блуждающей улыбкой вспомнил голос Германа, и, то, как мужчина, оставшийся в зале, настаивал на своем присутствии. Перед ним стоял без пары верных движений труп, а время будто ворочалось как больной в бреду,-я согласен. Но подожду, пока, как Вы выразились, двое безумцев будут разговаривать, раз уж без этого никак не обойтись... - Лоренцо откинулся назад и, словно речь шла о погоде, закончил, - продолжайте, месье Симон.

Отредактировано Энзо (2010-07-12 17:34:01)

5

- Прекрасно, - Шарль кивнул и прищурился насмешливой улыбкой. – Думаю, мы можем составить увлекательную программу нашей с Вами прогулки.
Затем подошел к сидящему на подоконнике, благоразумно стараясь не маячить в проеме окна, заткнул Вальтер за пояс брюк, протянул руки за спину связанного заложника, нащупал едва державшийся сплетенный узел своеобразной веревки, расцепил плети,  отчего они ослабли и поползли с плеч. Пришлось наклониться, чтобы получше расправить плети. Зацепил шляпой висок светловолосого пленника, одним движением снял ее и откинул на плетеный стол, провел пальцами по своим  примятым шляпой волосам, придавая им обычный вид, снова наклонился,  так что теперь виском коснулся длинных светлых прядей, сдернул розовую плеть, которая крепила всю незамысловатую конструкцию, успел  почувствовать близкое тепло кожи и снова отступил к двери.
- Я понимаю, что это не идеальная для меня ситуация. Была бы возможность я много чего не стал бы делать, но увы, что есть, то есть.
Если уж пошел по лезвию, то только вперед. Не сомневаясь и не оглядываясь. Что-то Шарль делал интуитивно, что-то пытался математически точно просчитать. Закончится ли успехом комбинация этих несовместимых действий предстояло вскоре узнать.
Кажется он собирается выйти из леса со змеей в кармане. Ядовитой.
Еще раз поглядел на заложника.
Желающей укусить.
Рукоятка Вальтера привычно вернулась в правую ладонь, пальцы сомкнулись на ней, указательный снова  мягко лег на спуск.
Ядовитой, готовой распрямить кольца и броситься змеей.
- Будем считать, что я пригласил Вас на свидание и Вы согласились. Ужин? Нет. Ранний завтрак? Может быть, обед? Но точно прогулка на авто. Легкий мордобой? А может быть что-то иное и не менее увлекательное? Сейчас посмотрим как там у нас с сервисом. А то наобещаю...
За спиной снова шероховатая стена.

>>>>
продолжение поста в Каминной зале

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-12 23:37:19)

6

» Каминная зала

Задвижка сухо щёлкнула, и створка со слабым скрипом приотворилась на дюйм. Охранники во главе с Венсаном, кажется, перестали дышать, напряжённо вглядываясь в бронзовую от неяркого света полосу. Что они должны были делать? Просто стоять и ждать. Ни один из них не успел бы пересечь обширный зал и прикрыть хозяина, если бы угрожающий пистолетом незнакомец вконец спятил от отчаяния и выстрелил, больше не думая, чем это закончится для него.
Но ничего не произошло. К счастью, наверно.
Герман толкнул створку ладонью, шагнул вперёд и первое, что заметил сразу после направленного в живот дула и блестящих выше чёрного платка глаз, - слабое шевеление где-то в углу, заставившее резко обернуться. Сжавшийся у противоположной стены невольник. Хозяин кивнул головой в сторону. Повторять молчаливый приказ не пришлось. Мальчишка юркнул мимо него под локтём в спасительный проём, и де Виль захлопнул дверь, став к ней спиной.
Комната оказалась тесной и неубранной. Высокий потолок тонул в глубокой тени. Было душно. Не чувствовалось ни запаха расплавленного воска, ни будоражащего аромата крови с тяжёлой примесью пота. Только пыль, набивавшаяся в лёгкие. Со стен и стоек выцветшими губами широко улыбались целые гроздья бумажных и фарфоровых слепков всех мастей. Там же - скомканные на креслах и стульях драпировки, ворохи плащей, шляп с перьями, перчаток, стол, какие-то декорации и прочий, не поддающийся определению хлам, под ногами, на затёртом паркете, - кляксы конфетти и пёстрые обрезки, усеянные блёстками. У единственного в проходной окна нашлось место мраморной Деметре, прислонённой отбитым плечом к полкам с пачками пожелтевших газет, также помещённых сюда за ненадобностью.
Хватило пары мгновений, чтобы увидеть всё это, и ещё столько же, чтобы оценить состояние заложника. Плети разрезаны, он свободен и в сознании, взгляд осмысленный. Собственный вернулся к «лоту» и остановился, изучая резкие от напряжения черты. Теперь их можно было рассмотреть лучше, несмотря на повязку. Шутка природы зашла слишком далеко. Цвет глаз ради Маскарада не стоило бы труда изменить, но в режущей, настороженной жёсткости различие было разительным. И не проявилось бы оно, если бы неудачное для «шерифа» стечение обстоятельств. Вновь уколола уже запоздалая, неуместная, притупленная сдавившим глотку упрямством досада – что помешало распознать чужака раньше, чем он очутился в тупике? А вместе с ним он, Герман, и покупатель.
И не был ли тот дерзкий, малолетний горничный, удалившийся с аукциона, с ним заодно? Де Виль нехорошо усмехнулся на край рта.
- Итак, продолжим разговоры о моём красивом профиле или найдётся тема поинтереснее?
Голос прозвучал приглушённо не от усталости. Её он не ощущал, как и того, что изрядно накачался спиртным. Щекочущая лёгкость горячила кровь, его подмывало шагнуть ещё, сократить расстояние до того, чтобы дуло впилось сквозь рубашку в рёбра. Если бы не заложник.

7

В какой-то момент, едва мужчине стоило сделать несколько шагов и убрать пистолет, пусть менее, чем на минуту, оставив без внимательного дула переносицу Лоренцо, в сознании пронеслась череда пульсирующих, мутных образов. Тело требовательными ударами пульса ныло - сейчас же, ударить. Ослабшие жгуты, уже больше царапающие плечи, позеленевшая культя бронзовой оконной ручки рядом с мелькнувшими из-под шляпы темными, сбившимися волосами и пятнышком кожи… уязвимая височная кость, рычаг упершейся в пол ноги, доля секунды, соскальзывающая куда-то как бечёвка. Увлекательную... программу. Замершее дыхание вновь неприятно защекотало пыльным, сухим воздухом гортань, пальцы мимолетно захватили падающую лозу, коротко сжав, и… отпустили, пока глаза мазнули испарину под тонкой сетью черных волосков. Левая ладонь легла на колено, поморщившись, он отметил черную, подсохшую корку налипшей крови, и мимолётно задел острую излучину взгляда. Не стоит так смотреть на меня, «Жан», бегло и прикидывая пункт назначения, не будет нужды снова наводить пушку, если взялись распутывать клубок скованности от угроз, нитки которого на поверку окажутся тоньше ворота гуттаперчевого Пьеро, вяло глазеющего мёртвым пластиком с крюка на стене.
-На здешний сервис, насколько мне доводилось слышать, жалоб вроде бы не поступало. -Энзо с проступившей на миг гримасой иронии потёр висок и снова улыбнулся одними лишь краями губ. -Почему бы сразу – не Монте-Карло? Если Вы выберетесь отсюда живым, месье Симон, я начну верить в парадоксальное везение, но, как мне кажется, окончание поговорки прозвучит пока что неуместно…
Голос к концу стал, скорее, задумчивым, уж вряд ли риторическая интонация должна была стать поводом к ответу. Да и говорить что-либо стало не ко времени, поскольку хозяин поместья, неизвестно по какой прихоти, все же шагнул через порог тесной комнатёнки, безоружный и, судя по цепким взглядам, готовый к предложенному диалогу с упрямым диверсантом без лишних свидетелей. Невольник, с ощутимой выучкой, на скорости мелкого пушного зверька в сезон охоты, нырнул в налитую матовую темноту зала, и дверь, грустно шмякнув щербиной хлипкого замка, затворилась, прежде чем де Виль заговорил. Но только глупца могла бы обмануть тишина, въевшиеся трупные годы, проступающие в тусклой желтизне лампы, которые осели пыльными хлопьями в углах и выкрасили в пепел плотный бархат масок. С подоконника прекрасно было видно, насколько тонка та грань, которая отделяет омертвелую кожуру выцветшей комнаты от того, чтобы снова стать частью живого, затягивающего в свою сочную сердцевину организма с готовыми сжаться крепкими челюстями.

Отредактировано Энзо (2010-07-15 16:16:54)

8

- Да не сглазьте Вы ради Бога, - Шарль усмехнулся при упоминании заложником поговорки. – С Вами хоть в Монте-Карло банк сорвать, хоть в Зимбабве беженцам помогать.
Прозвучало пафосно и топорно, но изящно острить Шарль сейчас просто не мог.
Взятый в заложники светловолосый мужчина повел себя спокойно после того, как с него сползли сковывающие движения шипастые плети.
Тонкие борозды на белой коже, алые отметины свежей крови, буреющие на краях, расслабленная поза.
Он что не чувствует боли, волнения, ему все равно чем закончится эта долгая ночь? Может быть. За эту ночь Шарль сотню раз пытался понять мотивы тех, кто пришел торговаться. Так ничего и не понял. Ни разу не увидел алчного блеска в глазах покупателей, ни разу не узрел  хотя бы малейшей заинтересованности своей судьбой в глазах лотов. Лишь равнодушие и спокойствие, демонстрация бог весть чего.
От этого места нужно быть как можно дальше. Праздник равнодушного безумия, изъянов человеческого разума, похотливой пресыщенности и еще  массы странных вещей.
Дождь усиливался. Свежо, уже по утреннему прохладно, но душно, душно, как же душно… стоило только напомнить себе, где он находится, что и кто его окружают.
- Забавный Вы человек, - без иронии, немного задумчиво проговорил  и почесал дулом висок, забывшись на мгновение.
Опомнился, едва не вздрогнул, поняв, что именно у виска, прищурился на входящего Германа.
Тот прошел близко. Так близко, что белый батист рубашки коснулся черной ткани рукава редингота, когда это касание разъединил стремительно промчавшийся мальчишка, успевший проскочить сюда до Шарля и запереть его в ловушке. Шарль  быстро захлопнул дверь и задвинул металлический запор.
- О, бля... - ноздри учуяли запах алкоголя, сопроводившие появление в комнате Германа. Шарлево тихое восклицание никто не смог бы расслышать, он пробормотал себе под нос его как констатацию факта. Он что пьян, если даже Шарль сквозь платок смог учуять?
В мозгу пронеслись услужливо подсовываемые памятью картинки – Герман берет бокал, Герман, пьет, Герман снова берет бокал, Герман снова пьет.
Оставалось надеяться, что это была пара-тройка невинных бокалов вина. Только опьяневшего хозяина Шарлю и не хватало. Впрочем, Герман вел себя вполне нормально, не качался, площадных песенок не распевал, не бубнил маты сквозь зубы, не икал. Лишь устало (черт побери эту вселенскую усталость, да) глянул и осведомился намерен ли Шарль продолжать восхищаться его профилем.
- Обещаю оду сложить в честь Вашего профиля и всего остального, что мог лицезреть сегодня. Соломонова Песнь песней померкнет и рассыплется в прах, но сейчас не до этого. Как-нибудь потом.
Де Виль был уже одет так же как и раньше – белая рубашка, распахнутая почти до пояса, облегающие брюки и высокие сапоги, изящная небрежность дорогой классики жанра.
- У меня к Вам одна маленькая очень нетрудная просьба. Отпустите меня сейчас. Без выстрелов, угроз и всего прочего. Взамен я обещаю выполнить… что-нибудь. Даю слово. Я помню Ваши слова о том, что Вы убьете всех тех слуг, которые были на момент моего присутствия в зале. Я никому не причиню вреда, уйду и растворюсь. Обещаю.
Взгляд упал на черную шляпу мирно и буднично лежащую на столе, принесенном сюда из какого-то уголка сада.
Что может ответить Герман де Виль. Рассмеется в ответ? Возможно. Выставит такие условия, что Шарль не сможет выполнить? Возможно.
Не обратит внимания и отдаст приказ штурмом взять комнату. И это возможно.
Шарль Морель остался там, далеко на парижском вокзале.
Кажется, этому фантому пришло время окончательно раствориться в мирном бытие прошлой жизни.
Буддисты верят в переселение душ. Шарль верил в удачу и фатум. Что сейчас победит?
Если Шарль уйдет, может возникнуть новый человек. Или не возникнуть.
Яркая случайная картинка - рядом со шляпой на столе, упавшие на столешницу два скрученных сухих листа перекочевавших сюда вместе с садовой мебелью. Кажется, от тополя. Шляпа выглядела так же. Покинув голову Шарля словно уже успела уснуть. Или умереть до следующего маскарада.
Провел по волосам левой рукой, снова растревожил вспоротую шипами ладонь, хотел было поднести к лицу подсознательно желая слизнуть запекшуюся кровь, но опустил, вспомнив в очередной раз о платке на лице.
Взгляд серо-голубых глаз устремился на хозяина замка.

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-16 15:22:59)

9

«Жан Симон» поспешно повернул задвижку, и Герман, сложив руки на груди, с видимой расслабленностью прислонился бёдрами к закрытой двери, - ему, как и незнакомцу, не нужно было, чтобы кто-нибудь ворвался из зала. Лишь проницательный взгляд мог бы уловить предельную собранность в том, как были сведены его плечи и вздулись от напряжения мышцы шеи. Опьянение рассеивало внимание, но де Виль слушал, не сводя взгляда с серо-голубых глаз и не перебивая. Ему хотелось понять, что движет этим человеком, как такой сумасшедший смог пробраться в замок никем не замеченным? Впрочем, «ненормальным» по общественным меркам в Вертепе считался каждый второй, чему тут удивляться.
Когда «шериф» умолк, он уже почти забыл о пистолете, который по-прежнему предостерегал от необдуманных действий, несмотря на подкупающую искренность слов. Помните, и что с того? Судьба моих слуг вдруг озаботила Вас? Я сомневаюсь. Герман повернулся посмотреть на мужчину со светлыми, как лён, волосами. Внешность ангела – взгляд убийцы. В меланхолии сквозила привычка поджидать единственный верный момент для молниеносного выпада, когда жертва не успевает сообразить, что она уже обречена. Но в сложившихся обстоятельствах он оказался абсолютно бессилен. «Жертва» начеку и сама бдительно следит за ним. Выпадет ли ему счастливый случай? А если нет? Его имени, вопреки предположениям мошенника, де Виль не знал, статус же безошибочно угадывал по манере держаться. Интересно, если я попрошу тебя отсосать своему заложнику, ты выстрелишь в меня или сначала отсосёшь, а потом выстрелишь? Вслух он произнёс совсем другое.
- Снимите платок. Я хотел бы знать, с кем говорю. Для того, чтобы Вы ушли отсюда, Вам нужно моё доверие. И оно начнётся с того, что Вы снимите повязку и покажете мне своё лицо.
Не будь Герман пьян, то заявил бы в ответ, что у него есть все основания задержать стоящего перед ним по подозрению в убийстве человека, именем которого тот воспользовался, чтобы проникнуть на территорию поместья. Мысли о том, что настоящий Жан Симон в своих покоях, не смогло бы возникнуть. Вряд ли осталось бы незамеченным вторичное прибытие клиента, не успевшего уехать. Он спросил бы, за каким чёртом неизвестный пожаловал к нему и зачем было появляться на аукционе. Как вообще удалось добраться сюда. Непрошенный гость увидел гораздо больше того, что было позволено, и теперь требовал поверить его обещанию «уйти и раствориться», не причиняя никому вреда. Герман вправе был поступить безрассудно и подставить себя лично, отпустив горе-авантюриста, но вправе ли он был подставлять своих клиентов? Этот вопрос сейчас не занимал его, хотя должен был. А занимало, не выдаст ли он своих возможных сообщников, если его отпустить. Но для этого нужно было рискнуть. Как? Взгляд «шерифа» потеряно опустился на стол. Там лежала шляпа и мусор. Что-то в ней было такое, в этой шляпе, или в этом мусоре, что заставило его с ещё большей растерянностью взъерошить окровавленной ладонью волосы, и лишь затем посмотреть на хозяина. Де Виль задумчиво кивнул.
- Это хорошее обещание. Я, конечно, не об оде, хотя с удовольствием послушал бы её. Но Вы как будто спешите, к моему глубокому сожалению... - Герман, поколебавшись, всё-таки отстранился от двери. В скромных по размерам помещениях он не чувствовал себя уютно, и чтобы рассеять неприятное, раздражающее ощущение, ему приходилось двигаться, подсознательно расширяя вокруг себя пространство затхлой комнаты. – Знаете, - он остановился, - Вы мне нравитесь всё больше. Не знаю, чем. Вы так отчаянны… что как будто даже верите своим обещаниям. Правда? - снова сделал несколько шагов и застыл в противоположной от покупателя стороне, так что если бы они набросились одновременно, «Симону» пришлось бы выбирать, в кого из них целиться в первую очередь – в кого-то одного. Пятьдесят на пятьдесят. – А если я пообещаю, что ни я, никто другой не причинит Вам вреда, если Вы честно расскажете мне о том, что случилось с Жаном Симоном, Вы останетесь? Не навсегда, конечно. Но у Вас есть то, что мне нужно, а у меня… Ваша жизнь. – Тут он невольно сухо и коротко рассмеялся. Ставки были неравны. Герман опять стал медленно кружить, словно хищник, запертый в слишком тесной для него клетке. Во взгляде промелькнуло что-то вроде обычного человеческого интереса. Или очередная насмешка лукавого хозяина?– Вы расскажете мне свою историю, а я пообещаю не преследовать Вас. Как Вам такое предложение?

10

-Должно быть.
Что забавного можно было найти в нём Энзо, всячески рассмотрев определение, так сам себе и не смог ответить, а требовать объяснений, в отличие от предложенного после хозяином поместья, желаний не порождало. Как бы не было потом жаль, если после любопытство останется некормленым… Он часто отрицал в себе приверженность тривиальному везению и испытанию судьбы как оправданиям всех тех опасных случайностей, в которые погружался, по той прихотливой шутке, на них можно было придумать слова вроде молодости и нетипичной логики поведения. И привык слышать их, куда чаще от знакомцев, редких приятелей, а не тех, с кем впервые виделся. Вот и сейчас, стоило отвергнуть саму вероятность покончить с затянувшейся и уже не слишком безопасной, бесконтрольной вилкой вариантов одним точным ходом, как сделал бы,  четко видя цель, угадать, не более, отголосок собственных мыслей в чужом, незнакомом лице, в жесткой складке у тонких губ, и рассыпчатом как сухой снег из рефрижератора смехе… И с какой-то рассеянностью, автоматически убрать прядь волос от лица, уже совершенно по-иному рассматривая застрявшего в паутине человека, которого он хотел купить и из-за которого в результате самым отвратительным образом оказался в тупике. Дернувшиеся не в первый раз раненые пальцы, будто в скованном желании сделать что-то, задумчивый, отвлекшийся внутрь себя, взгляд светлых глаз. Нужно было рубить, не позволяя нелепым случайностям более вмешиваться, но что-то сдерживало. Вряд ли слова бывшего лота несли большую надежду на то, что, выполнив пожелание Германа, он сможет уйти. Однако она все-таки была, если не обманывал интерес в нотах приглушенного тембра. Но не слишком ли опасно позволять себе ждать, если шериф все-таки выстрелит? Лоренцо едва ли представлял, что тот снова пойдет на риск, оказываясь с незнакомцем, которому угрожал. Он сам сейчас делал выбор, хотя можно было ошибиться только один раз. Ощущение внезапно опьянило горечью в глотке, не хуже выпивки, и под кадыком, выступившим сильнее под кожей, щиплющий воздух отозвался иглой в порезе.
Пленка под яремной веной краями дала трещину, и через сгусток застывшей умбры засочилась новая тонкая лента, ощущалось, как слой пыли тает под пальцами, проведшими полосу по стеклу, и с тихим скрипом опустилась вниз оконная ручка. До жжения кололо сведенные мышцы, которым застывшая поза с натянутым терпением давалась уже не без труда. По плечу мазнуло мурашками сквозняка из узкой щели. Лоренцо хотелось вспомнить, когда же был подобный случай, да и было ли хоть что-то в его жизни, с чем можно было с пользой сравнить эту нагнетенную в тесные стены ситуацию? Он выбрал момент, чтобы подтолкнуть створку, стоило мужчине в черном костюме больше сосредоточиться на бледном лице Германа, внешне раскованного и с плавностью глубоководного хищника, заманенного запахом нетипичной добычи, подступившего ближе.
Под подоконником замер охранник, опершийся спиной на стену, к бедру тесно прижат пистолет, но разглядеть что-то, помимо общих очертаний тени, было сложно. Один из тех, кто был в Зале. Тот, кто мог знать и о предположении, что заложник – клиент, и то, что вред для него мог исходить исключительно от того, чья дерзкая выходка увлекла хозяина, пошедшего следом. О чем он думал? О том, что нужно действовать только по приказу или о том, как лишить объект шанса продолжать шантаж? Но уж точно не ждал того, что одно полукружие фрамуги с хлопком и дребезгом давно не смазанных петель распахнется от короткого удара коленом и светловолосый покупатель прыгнет, наваливаясь сверху. Не дав времени опомнится и используя лишь тот интервал, пока выучка и животные рефлексы куда более тяжелого мужчины возьмут верх над растерянностью, Энзо рубанул ребром ладони по едва заметной в предрассветной темноте полоске над воротником, чувствуя, как вздулись жилы на шее и протестующе напряглись чужие плечи, и голенью прижал  руку с оружием к земле. Не более нескольких секунд, но второй раз подобные фокусы могут обернутся более чем плачевно. Лоренцо поднялся с обмякшего охранника, на мгновение задержав пальцы на пульсе, и сжал губы в полосу. Разумеется, тот был жив и непременно очнётся.   
-Один. Выбор за Вами,– он обернулся к распахнутому окну и не дожидаясь ответа, наклонился, через силу разжимая сведенные на рукоятке пистолета пальцы. Думать о том, как мог иначе сложиться вечер, без улыбки глядя на багровую полосу на шее одного из тех, кто обеспечивал безопасность гостей, всё равно было уже немыслимо.

Отредактировано Энзо (2010-07-20 16:08:39)

11

Снять платок и открыть лицо?
Шарль улыбнулся такому предложению. Взгляд не отрывался от фигуры хозяина замка, мягкими крадущимися движениями начавшего расхаживать по комнате. Сейчас де Виль как никогда раньше напоминал хищника, раздраженного тем, что чужак проник на его территорию.
Дуло пистолета следило за движениями Германа не хуже пристального серо-голубого взгляда прищуренных глаз.
На эти мгновения Шарль забыл о заложнике, сидящем на подоконнике стрельчатого окна.
- Ловлю на слове, дорогой хозяин. Я расскажу Вам, что случилось с Симоном. Взамен же заручусь Вашим словом не причинять мне вреда. Ведь Вы именно это обещаете.
Шарль не собирался снимать платок с лица. Незачем было показывать себя тому, кто был для него опаснее всего на свете в данный момент. Даже при условии, что в крохотной подсобке не было видеокамер и не было возможности запечатлеть его сейчас. Чтобы выяснить, кто скрывался под маской не составило бы труда, стоило только отследить записи с видеокамер, установленных перед покоями Жана Симона, которыми Шарль пользовался. А записи проверить так же не составит труда профессиональным охранникам, которые первым делом обязаны их проверить.
Но хотелось подразнить всесильного Дьявола даже если его нервы подобны канатам и ничто не сможет порвать сеть спокойствия и отстраненности.
- Я столкнулся с этим человеком на вокзале. Он был пьян, я напоил его еще больше и… вот незадача он устроил дебош. Честное слово, я пытался его успокоить, но как только пожаловала полиция, мне пришлось благоразумно ретироваться  с поля их видимости от греха подальше. Его забрали, но впопыхах он забыл свой пиджак на спинке стула и чемодан рядом с ним. Этого бравые копы не заметили. Увы, полиции достался бездокументный, до бесчувствия напившийся дебошир. И, увы, до того как потерять связность речи и мыслей Симон успел поведать мне, своему случайному собеседнику куда он собирался поехать. Так что я прихватил его вещи и сел в первый экспресс, а затем взял такси. Я знал куда ехать. И я знал, что протрезвившемуся Симону будет несладко после того, как он очнется и не сможет вспомнить, где его вещи и паспорт. Не думаю, что он душевно расскажет полиции, куда он собирался на отдых. Так что я воспользовался моментом и обстоятельствами. Всего-то сутки двое форы, но мне как раз хватило.

Разумеется, Шарль выдал свою, вполне правдоподобную версию случившегося не упоминая о смерти своего попутчика.
В оконном проеме тускло светил фонарь. В белесом круге света крупной рябью мельтешил дождь. Забивался на стекло, пыльное изнутри, стучался в окно, бессильными струями стекал вниз, просил впустить.
- Я рассказал все. Теперь  в безопасности за броней Вашего обещания не причинить мне вред, верно?
Закончив рассказ, Шарль нашарил в пиджаке запасные обоймы в Вальтеру, переложил их в карманы брюк, мимолетно раздражаясь на тяжелую ткань маскарадного шерифского костюма,  от которой было жарко и скованно телу. Стянул с плеча редингот, повел плечом, отлепляя влажную от пота рубашку от спины, переложил пистолет в другую руку и стряхнул с себя повисший на одной руке тяжелый пиджак, оставшись в жилете и рубашке.
Вальтер снова вернулся в правую руку, телу стало намного легче и прохладнее, пальцы нащупали застежку на поясе с бутафорским пистолетом и бравый игручечный Кольт внушительных голливудских размеров со стуком упал на пол,  верхняя пуговица рубашки расстегнута, но этого мало, легким хочется вдохнуть заманчивый влажный воздух за окном, тихий печальный треск ниток и две верхних пуговицы на рубашке и жилете прочь – гнилые нитки на сгнившем от времени маскарадном костюме. Сколько безвестных тел-призраков носило его в этом замке? Сколько мужчин, охмеленных похотливыми развлечениями натягивало его на себя?
- Я верю в свои слова и обещания, - Шарль уже хотел было снова улыбнуться, но в диалог вклинился звон распахнувшегося окна и голос заложника, перекинувшего ноги через подоконник и со словами: «Один. Выбор за Вами», спрыгнувшего вниз.
Хрупкий разлетевшийся карточный домик противоречивых шальных обрывочных мыслей.
Все спуталось. Снова.
Что?
Зачем?
Теперь не заложник, а сообщник.
В  тот момент, когда под окном раздался глухой звук обрушившегося на охранника тела светловолосого бывшего пленника, только что спокойно сидевшего на подоконнике, Шарль понял, что теперь существует лишь чистейший, ничем не замутненный риск, а Фортуна собирается выступить из тени и показать либо свое лицо, либо весьма непривлекательный тыл.
Трефы, пики, бубны, черви.
Поочередно гнев, отчаяние, решимость и веселый азарт обреченного и сознающего это безумца.
Отмахнуться от кружащихся карт потерянных возможностей, подавить глухое рычание в груди.
- Блядь, мать твою, что ж ты делаешь?
Нет. Никак не подавить и не удержать.
Резкое движение к окну, два прыжка – расстояние не велико.
Этот белокурый поганец все испортил и оставил лишь один ход. Партия к концу и у каждого свои козыри и свой блеф. Чьи будут сильнее?
Ох, не хотел Шарль сейчас расставаться со своей шкурой. Да все равно уже.
Пятьдесят метров открытого пространства. Хорошо простреливаемого, сочного в своей шуршащей дождем доступности.
Удобно, с комфортом поймать не менее двадцати пуль от скрытой, рассыпавшейся по периметру охраны.
Шарль обернулся, сдирая с лица платок, глотнул воздуха, уставился шальным взглядом на Германа:
- Вы правы. Моя жизнь в Ваших руках. Вы правы, я не хочу сейчас остаться в замке. Вы трижды правы, я рвусь отсюда на свободу. Можете верить, можете не верить, но я клянусь… я верю своим словам и выполняю обещания.
Пауза, воздух в легкие толчком глубокого вдоха, хриплое измененное  усталостью продолжение, но все та же твердость голоса человека, осознающего, что отступать бессмысленно:
- Герман, если Вы позволите мне сейчас уйти, остаться в живых, я дам о себе знать. Решайте. Теперь выбор только за Вами. Я свой сделал.
Ощетинившаяся невидимая угроза снаружи, затхлый воздух маленькой комнаты, блестящий, напряженный взгляд серых глаз, тускло блеснувшая серебром серьга в ухе, высокие скулы, словно резцом вырезанное лицо и силуэт Шарль в свете уличного фонаря, подкрашенного молочным отсветом частого дождя.
Все. Он успел запомнить белое лицо, синие глаза, высокую худощавую фигуру владельца поместья, отвернулся и перескочил через подоконник.
Приземлился ровно на начавшего шевелиться охранника, оглушенного прыжком заложника.
От очередного неожиданного удара охранник снова затих.
Острое ощущение наготы и множества нацеленных в удобную мишень стволов. Десятки пар настороженных, прищуренных глаз, десятки пальцев на спусковом крючке. Стоит тишине разорваться бумажным звуком приказа стрелять на поражение и острота сменится тьмой и тишиной.
- Вы хоть понимаете, что теперь у нас нет шансов? Вы уже не заложник, Вы сообщник. - Голос от  сдерживаемого гнева звучал странно певуче и ласково. – Пятьдесят метров открытого пространства до такси. Черт бы вас побрал совсем.
Шарль кивнул на стоянку такси. Сейчас там одиноко стояла лишь одна машина. Как раз та самая, которую должен был вызвать на свое имя Марго.
- Один счастливый случай на миллион претендентов. Все. Вперед.
В такси силуэт задремавшего от скучного ожидания водителя. Под ногами мягкая мокрая трава, лицо под ласковыми каплями частого дождя, норовившего перейти в ливень, глухое предостерегающего ворчание грома и бухнувший молотом в висках метроном, снова отсчитывающий секунды.
Какие глупости приходят в голову  человеку, бегущему от смерти к свободе или наоборот к смерти человеку.

12

Не так он планировал завершение ночи. Ещё каких-то полчаса назад всё было на своих местах и никуда не собиралось исчезать. Ни дула у виска связанного покупателя, ни тускло освещённой узкой комнаты, ни раздражённого рывка, от которого пуговицы дробью прыснули на пол и в открывшемся проёме ниже лицевой повязки обнажились смуглые, лоснящиеся испариной ключицы, не должно было быть. Ни издевательской насмешки в глазах от условия показать лицо, ни малоправдоподобных историй, ни утихавшего в своей настойчивости (что продолжало удивлять) – отпустить, разжать окроплённые кровью клыки и… отпустить. Ещё горячую, бьющуюся изо всех сил добычу, рычащую, ощерившуюся и злую, но уже пойманную в круг бездушно нацеленных ружей. Куда ей было деваться? Куда ей было бежать? Жалкий лепет ложных обещаний подливал масла в огонь растущего презрения. Вор. Мошенник. Мелкая рыбёшка. И убил-то, может, он только из страха, а может, по нечаянности. Или просто ударил по голове и обчистил в тёмной подворотне, и поехал, неизвестно куда, на свою беду попав в самую настоящую паучью яму. Он спасался от неизвестного. Он спасался от эксцентричного сумасшедшего хозяина и всей его кровожадной своры. Потом он будет спасаться ещё от чего-нибудь, и, вероятно, ему в сущности всё равно – от чего именно или кого. У кого-то земля под ногами всю жизнь горит. Нет времени свободно вдохнуть всей грудью, оглянуться.
У гордыни и уязвлённого самолюбия Герман не было иного выбора, кроме как вызвать в себе отвращение к беглецу, чтобы оправдать уже принятое где-то глубоко внутри, под толщей равнодушного, тщеславного оцепенения решение. Его не страшила внезапная гибель, он бы ещё успел улыбнуться, увидев ожерелье из дымящихся дыр на своей груди, но де Виль не хотел заглядывать в своё сердце. Он отворачивался, заглушал колючей яростью властный зов, от которого содрогались и шли трещинами стены опустевшего Вавилона, зов, поднимавшийся из похотливого нутра, где он должен был истлеть уже давно, перевариться в клейкое месиво сладострастия, – бунт против себя самого.
Так что же тому причина?
Не чувство ли, что порывы эти и жесты – танец, заставивший и его оторваться от надёжной опоры, ступать вкрадчиво и бесшумно, бешено летя в сверкающем вихре наточенных копий, нацеленных в изгиб спины, в развёрнутые плечи, в сплетённые пальцы, в абрис изогнутых жёсткой полуулыбкой губ, трепет ресниц и случайное соприкосновение бёдер на перекрестье быстрых шагов? Острый пульс в висках, превозмогающий жажду ритм, тягучий и томный, как испанская ночь, с костяным клацаньем кастаньет, возвращающим из небытия фантастический макабр древней пляски смерти. Спор совпадений и противоречий.
Ну что? Что ты скажешь теперь Эрлекин, король мёртвых, когда зверь выскальзывает из твоей слабеющей хватки, стремясь в заманчивую, освежённую влагой тьму?
Звонкий хлопок оконной рамы опередил Германа. Заложник спрыгнул с него проворнее куницы, и что-то глухо, тяжело свалилось на землю. «Симон» тут же подлетел следом, будто демоны прижгли ему раскалёнными плетьми пятки. Под отрывистое рычание, сопроводившее ловкий кувырок белокурой Мадонны с улыбкой порочной дивы, в ладони которой уже маячил пистолет, де Виль приблизился на расстояние полуметра и встретил безумно блеснувший взгляд. Неожиданный поворот? Сговор или рассчитанный змеиный бросок, который придушит слепо доверившуюся жертву?
В данный момент не важно, потому что платок содран. Линия тонких, привыкших к ухмылкам губ искажена, волевой подбородок упрямо выдвинут, хищно подрагивают крылья носа, жадно втягивая прохладный воздух, будто мужчина желает различить по запаху, что ждёт его там, где застыл бывший заложник, призывающий сделать выбор. Но он не может. Он не знает и тоже говорит о выборе. Не подозревая, что не оставил его. Он напоминает одну из старинных гравюр из Оружейного зала, на которых чудовища изображались в вечном движении, чтобы устрашить грешников многоликим обличием нечистого. Лишь хрупкая грань между реальностью и вымыслом удерживала зубастых химер и охваченных пламенем драконов от того, чтобы развить свои могучие чешуйчатые тела и освободиться от плена. Его же ничто не способно было удержать.
Что мне твои обещания. Что мне твои клятвы.
Герман ответил, когда «Жан Симон» перебирался через подоконник - в узкое окно трудно было броситься с разбега, разве что вниз головой.
- Когда пошлёте открытку на Рождество, не забудьте подписать обратный адрес.
Отброшенная ветром створка дважды ударилась ребром о камень, но старое стекло чудом выдержало это испытание. Де Виль остановился в проёме окна, не расцепив сложенных на груди рук. Горсти масок за ним беззвучно смеялись как десятки смятых, разбитых им душ, и его лицо в их окружении было белее и мертвее всех, только глаза на этом лице горели пронзительно.
Разверстая пасть ночи утробно чавкала дождём. Не успевшая просохнуть трава вновь пригибалась под тяжестью холодных, косо стелящихся струй. Чувствовалось, как взгляды-крючья затаившихся охранников шарят в кишащей тьме. Вот они наталкиваются на светлые волосы покупателя, которые едва ли не светятся в чёрно-серо-жёлтой пустоте. Рядом с ним – ещё одна пригнувшаяся тень, метнувшаяся с подоконника в сад.
Но слышно только тишину. Ливень. Как будто бы ничего не происходит. Курки примёрзли к пальцам, капли ползут и щекочут влажными гадюками, забираются под воротники, лупят прямо в глаза, колени тонут в вязкой грязной жиже. Надо ждать. Ждать. Ещё немного. Стальные нервы скручивает жгутом. И ещё. Почему? Некоторым видна высокая фигура в освещённом проёме замкового окна, но хозяин неподвижен и он молчит.

13

Свет из щербины распахнутого окна, похожий на перезрелый грушевый сок, на льющийся гной из отравленной раны, очерчивал тень на каменной кладке древнего фундамента. Приглушённые толстыми стенами голоса переплелись с влажными струнами дождя, вбивающими осенние листья в траву, но даже воцарись полная тишина, Лоренцо вряд ли бы смог отвлечься от мыслей, наоборот, подстёгивал их, и только подогретая кровь и влажная рукоять пистолета в левой ладони боролись с состоянием, когда окружающее пространство кажется грёзой, прихотью больного разума. Внутренний голос с раздирающей нутро издёвкой вторил произнесённым словам, выворачивая их наизнанку, вгрызаясь вглубь. «Выбор». Стёртые шахматные клетки, балансирующие серые фигуры, ближайшая лазейка щели... Ещё немного, пусть через натужный вздох, зародившийся под костяной клетью рёбер, ощущение зависимости от грани, скользящей под ступнями, готовой в каждую секунду обвалиться вместе с кусками иллюзии собственного превосходства. Только она, по ней. Несколько минут, несколько десятков шагов, чтобы вновь распахнуть дверь, ныряя до Гоморры, возвращаясь в Содом, и ничего не останется, кроме знакомой алчности, кроме тесноты от злобы и похоти, жадности, месива из безотказно подкупающей сладкой прихоти власти и безволия, вечного распада, желанного падения с ощущением распоротой вакуумной пустоты под ногами, с бульканьем и криками сорвавшихся. Сотканный из сверкающих оттенков и обманчивых отзвуков, многоцветный спектр мельтешения грёз в темноте, когда так хочется взлететь... . 
Он прикрыл глаза, поднимая лицо вверх, ещё раз очерчивая безвольно лежащую фигуру, силуэты в зёве оконного проёма в патоке фонарного света, и прижал пальцы к векам до багровых вспышек в чернёной пелене, чувствуя, как капли воды скатываются по губам с солью пота в ямку приподнятого угла рта. Какой у них вкус? Злости, разочарования, триумфа, отголоска непривычной нежности? И дело было вовсе не в том, что случайный гость, неизвестным образом оказавшийся в сердцевине взбудораженного карнавального улья, знал или не придал значения тому, куда попадёт, и чем рискует. Досада рождалась с неминуемой горечью, с окончанием, которое он отсрочил и так достаточно, до последнего отказывая себе использовать любой шанс. Продлить партию с живыми, набитыми мясом, куколками, не признаваясь в отдалённом, смутном чувстве восхищения, которое рождалось, наблюдая за тем, как чужак дышит риском и азартом, тасуя свои карты, как вскидывает оружие джокером, как с насмешкой смотрит в глаза смерти, как обильно струится жизнь в его теле, оголённом проводе с импульсами тока крови.
Были ли то разбитые грани карнавальной маски или новая личина, порождённая слепящими трещинами в куполе неба, блеснувшими в лицо как пощёчина или удар ножом в сердцевину амальгамы зеркальной глади. Он вздрогнул, ладонь безвольно соскользнула вниз, на промокшую ткань белых брюк. Хрупкая полуулыбка, мелькнувшая горечь в глазах, всё это сгинуло, едва послышались новый раскат грозового хохота и треск створки от порыва ветра. Обернулся на грохот, глядя, как мужчина прыгнул на охранника и сделал несколько шагов вперёд, изучая одинокое такси на стоянке неподалёку. Шагов туда, где не было ни масок, ни пьянящего веселья осеннего карнавала и вилась змея, скользящая прочь от поместья. В следующий момент Энзо смотрел в открытое лицо, с жёсткими чертами, заострёнными от напряжения и решимости. Впервые без каких-либо преград. Смотрел, запоминая гнев, подёрнутый ласковыми интонациями, голос. Что бы могло остановить тебя, «Жан Симон»? Что? Поздно спрашивать, да и разве прозвучит честный ответ из уст загнанного человека, только что получившего надежду на свободу. Лоренцо подошёл ближе, чувствуя, как хрустнул под ногами гравий, попавший на каменные плитки под подоконником, изучая светло-серые с золотистыми искрами, высветленные молнией хрусталики глаз. И было не по себе, так лицемерно сейчас говорить «прости» тому, в кого не верил на самом деле, перед тем, как вскинуть руку, нажимая дважды подряд на курок, стреляя практически в упор. Выбор... Насмешка судьбы, не более чем призрак удачи, задевшей ладонь.
-Глупец, - обычный, глухой голос, наполненный едва сдерживаемой злостью, ничего не имеющий общего с равнодушной или мягкой обманчивой манерой, плавно грассирующим тембром или словами с изяществом андрогинного плясуна, ведущего речь по грани между иронией и изысками красочных нот. Чавкающий звук, с которым в грудь входят пули, пробивая прохладную ткань чёрного костюма, смешивая капли дождя с брызгами крови. Чавкающий звук, с которым вонзаются, разрывая мышцы, когти, настигающие жертву. Энзо молниеносно подхватил тяжелеющее, падающее тело мужчины и выдернул из пальцев за ствол «вальтер», отбрасывая в сторону, и наклонился к лицу «шерифа», не отпуская расширенные, черные зрачки проговорив перед тем, как разжать руки:
– С самого начала, у Вас не было выхода. Другого - не было.

Отредактировано Энзо (2010-07-23 19:56:07)

14

Выстрелы. Они услышали выстрелы. Значит, кто-то первым нажал на курок. Приказ был? Приказ был. Застывшие в темноте дула нашли мишень. Что-то белое у чёрных стен замка. Движущиеся пятна, неразличимые сквозь чёртову пелену дождя.
Затараторило со всех сторон. Вжи-и-ик! Пуля свистит над ухом и рикошетит о камни. Вжи-и-ик. Вжи-и-ик. Вжи-и-ик. В траву, в землю, в деревья. Ливень слепит, жжёт им лица, кусает. Ничего не разобрать, и злость вспарывает грудь. Пальцы механически сгибаются раз за разом, быстрее, быстрее, успеть, убить, не упустить добычу, иначе хозяин будет в ярости, что они не сумели исполнить его волю. Убить. Убить!
Он не помнил, как очутился в саду, но, наверно, успел вскрикнуть. Что? Возглас заглушило. Светлые голубые глаза, распахнувшись, видели, как пуля прошила горло Мадонны. Другая ударила в голову, в обнажённое плечо, и ещё, ещё, ещё. И лишь одна попала в него самого, когда он оборачивался к тому, кто упал на руки своего убийцы.
Де Виль прикоснулся к смуглому лицу ладонью, чувствуя, что земля почему-то уходит у него из-под ног назад. Он качнулся, чтобы удержаться, но опора упорно продолжала выезжать, и ему пришлось схватиться за ещё горячую ладонь, дёрнуть её, вырывая из тисков. Только он всё равно рухнул.
Внутри росла и росла тяжесть. Набухало, раздавалось, давило всё сильнее. Что-то там было не так. Что-то вообще не так. Зачем он держит ладонь? Что он держит? Пальцы стискивались до боли. Или это была боль в груди? Он хотел вдохнуть и не смог. Захрипел, прижимаясь всем телом к чему-то тёплому. Нет, не похоже на траву. Траву?
- А всё-таки… как тебя зовут?
Чей-то голос. Его голос? Неужели у него такой голос? О чём он спрашивал сейчас? Кого? Чей это смех?
Дождь барабанил по сведённым конвульсией лопаткам, сорочка и брюки налипли второй кожей, влага ползла с висков к губам, падала, разбиваясь обо что-то мягкое и горячее. Герман обнял это, ощутив, что костенеет от холода.
Мне холодно. Обними меня. Мне так холодно. Вот… здесь.
По щеке скользнуло, как будто ящерица пробежала, метнувшись с нагретого камня. Застревающее в горле дыхание. Чужое.
Он поймал его, втянул в разрывающиеся болью лёгкие.
Теперь хорошо…
Герман улыбнулся сквозь слепящий-слепящий, удушающий жар, обнимая рукой смуглую шею. Жало вонзилось в сердце, вошло в него так неотвратимо, что де Виль глухо застонал, ещё кривя окровавленные губы в подобии улыбки. Он уронил голову и затих. Теперь уже навсегда.

15

Знал бы Шарль, что мозгов в светловолосой голове совсем немного, если этот придурок не понимал, что замковая охрана только и ждет повода открыть огонь…
Такой глупый повод и дал бывший заложник.
Хруст гравия и неожиданно блеснувшее мокрым металлом дуло пистолета, нацеленное в грудь.
Аппетитные хлопки глушителя, рожденный ими чмокающий звук пуль и последний подарок судьбы – яркая как тысяча молний, обжигающая боль. Настолько горячая и окутывающая, что через секунду ее уже нет. Тело и мозг разбиты шоком.
Правая рука чувствует, что из пальцев забирают оружие и убийца, чье лицо настолько же самодовольно, насколько и нелепо, говорит ему в лицо презрительные слова.
Струи воды давят на плечи, ноги плохо слушаются, тело полностью теряется, растворяется в боли,  мгновенный жар кожи охлаждается тяжелыми потоками ливня. Вода и кровь.
Шум дождя, заполнивший паузу между выстрелом и…
Ливень смешался с другим, таким же густым, частым и стремительным. Охрана открыла огонь. Грохот выстрелов, треск штукатурки стены замка, веселое азартное визжание совсем близко от уха.
Музыка смерти, вальс в объятиях убийцы.
Ноги сгибаются, опуская тело на землю, он кривит губы от боли. Со стороны может показаться, что это обычная усмешка, его лицу боль не идет, только ирония, веселье, ласковые улыбки, насмешливый дружеский прищур. Все стерто дождем. Серые глаза тускнеют, угол рта дергается, в мелодию пальбы  вмешивается вокал его охрипшего стремительно слабеющего голоса.
- Глупец тут не я, - пальцы нащупывают руку убийцы, ложатся поверх нее, он добавляет свой аккорд, вывернув руку бывшего заложника и выстрелив ему в бедро из его же пистолета.  Из того самого, чьи пули теперь по капле вытягивает жизнь.
Поддерживающие руки исчезают и он неуклюже падает спиной на траву газона.
Телу холодно, мягко и спокойно, мозг ловит эти реакции и принимает их  за счастье, посылает импульсы в нервные окончания, растягивает губы в улыбке, заставляет веки тяжело опуститься. Побледневшее от боли лицо заливает дождем. Вода потоком течет по щекам, слепляет  ресницы, торопится охладить пылающий лоб и стереть лихорадочный румянец жара, сейчас уже выступающего на скулах.
Он не видел прыжка из окна. Свист пуль, крики охраны, шорох, шепот, грохот, шелест. И снова в том же порядке.
Он оглох от звуков, сознание медленно уплывает, чье-то тяжелое тело накрывает сверху. Тело такое горячее, что к нему немедленно хочется прижаться и согреться, оно содрогается от пуль, врезавшихся в него.
Липкий мокрый батист рубашки, а под ним пылающая огнем кожа. Руки машинально обнимают и прижимают теснее, миллионы нервных окончаний в подушечках пальцев торопливо запоминают - мокрые спутанные волосы, шелковый висок, изгиб шеи, затылок  и ямочка в самом основании у границы волос.
Голос звучит совсем близко. Дыхание смешивается, задевает губы, дикая мысль в мозгу -  удержать и не отпустить того, кто сейчас вплавляется в него всем телом, прерывистым дыханием вызывает последнюю дрожь и вздрагивает от злых укусов смерти.
Губы уже не слушаются и он лишь мысленно может произнести свое имя, чтобы в следующий момент раствориться во тьме.

Отредактировано Шарль Морель (2010-07-25 18:41:47)

16

Мягкий кокон тишины внезапно оборвался чахоточным кашлем выстрелов, громких как праздничный салют поначалу, и такой же яркой, вспыхивающей на теле клеймами, была боль. Новый глоток кислорода, новая вспышка из-под ожившего дождливого пространства, и снова... пыль, осколки, дым, ошмётки зелени. Мелькнуло белое пятно рубашки Германа, и тут в гортань хлынула солёная терпкая жидкость. Вместо выдохов и болезненного, яростного окрика вырывается хрип… и никак не получается осознать, почему у воздуха вкус ржавого железа, а рука инстинктивно впилась в горло? Обожгло-ободрало висок, тёплые капли брызнули на щёку, но Энзо сквозь непрерывную агонию, которая плясала по обрывкам нервных окончаний, не чувствовал их. Вместе с гравием и каменными плитами сознание неуловимо выскальзывало лентой Мёбиуса. Он успел лишь инстинктивно, заторможено столкнуть вниз чужую, горячую ладонь. Кривая улыбка на смуглом лице или показалось? Уже через вязкое болото умирающих звуков и гаснущий чередой редких вспышек разум заметил ещё один укус. Сквозь нарастающий в ушах гул скорее не услышал, как прочёл слова по губам «шерифа». Что он сказал? Глупец?.. . Мокрая наждачная поверхность с грохотом впилась в затылок, выбивая чернотой удивление, сетчатку резанул утонувший в рухнувшем асфальтовом небе всполох.
…Причудливые полосы мглы и вода перед глазами, их так хочется стереть, но в мышцы и в лёгкие впиваются холодные опилки и неудержимая, накатывающая боль. Потухающий взгляд всё никак не ослепнет пережатым фитилём, и кажется, что бесконечно уже он смотрит на катящиеся со ствола пистолета по фалангам пальцев капли воды. Разве что в багровой пойме до сих пор, упрямо бьется мысль:
Почему стреляли?.. Охрана?.. Кто посмел отдавать приказ…
Но даже её постепенно сковывает ласковый холод, с которым остывает боль, уходит удушье, и было не так важно, что он жадно выжирает сейчас остатки жизни. Ресницы ещё раз дрогнули, и Лоренцо на миг показалось, будто он может дотронуться до восковой, полупрозрачной дымки рассвета, что сочится через изгибы створок грузных туч, становясь всё дальше и дальше.

Отредактировано Энзо (2010-07-26 01:00:45)

17

Какой придурок выстрелил первым было неясно. Но в принципе, это было и не так важно, все равно завтра или уже сегодня все можно будет понять из архива камер наблюдения. Главное не это. Главное то, что травматические пули, призванные остановить, но не убить, похоже натворили сегодня дел. Парни из внешнего круга не разобравшись открыли пальбу. Хотя приказ был четким - не убивать. Мало ли что могло случится. Этот замок перевидал всякого. И летавших из окон пьяных клиентов, и бегущих к свободе рабов, и разборки горячих мачо, которым ударила в голову кровь, моча или еще какая иная жидкость организма. Единственное чего он не видел, так это лезущего под пули хозяина. Но что поделать, все когда-то случается в первый раз.
Доу выматерился про себя и коротко рявкнул в нагрудный микрофон. Весь двор залило мертвенным светом аварийной системы. С гудением зажглись мощные прожектора, высвечивая каждый камень, каждую травинку, каждую каплю крови. И кучу малу неподалеку от огромных окон каминного зала. Врача уже сдернули с постели и он должен был спуститься через несколько минут. К телам спешили трое из охранников, с оружием наготове - мало ли что могло взбрести в голову любому из этой слабо шевелящейся груды.
Начальник охраны открыл окно, поскольку обходить было долго, и по-мальчишески сиганул на траву. Где-то там за спиной ломали дверь подсобки, выводили пацана, матерились, выносили труп, матерились и еще раз матерились. Но тихо. Привычно. Земля толкнулась в ступни, спружинили, заставляя присесть, ноги. Два десятка шагов и Доу опустился на колени рядом с человеком, которого поклялся беречь. Мягко потянул за плечо, отрывая от пойманной добычи, легким нажимом разжал пальцы, вцепившиеся в чужую ладонь. Уложил на спину. Профессиональным жестом раздернул полы маскарадной рубашки, выгваздавшиеся в крови. Облегченная пуля стандартного хеклера охраны прочертила отличную борозду сантиметра в три и завязла в мышцах. Судя по обильному кровотечению - задеты пара крупных сосудов. Доу зажал пальцами рану и вскрыв зубами универсальный пакет наклонился над Германом, стягивая кожу кровоостанавливающим пластырем. Через запах пороха, дождя и свежей крови откровенно пахнуло сивухой. Венсан аж проморгался от удивления. Ну и от дождевой воды, попавшей в глаза. Обычно господин де Виль не позволял себе такого. Но... он уложил голову  Германа на колени одного из лежащих, чтоб придать ему приподнятое положение и не дать захлебнуться кровью... все когда-то бывает в первый раз.
Старший ночной смены и пара его помощников занимались клиентами. Тонкому господинчику с вытянутой, несколько лошадиной физиономией, судя по всему пришлось круче всех. На губах вздувались алые пузыри. Пробито горло, слава богу, навылет. Да и чему там задержать пулю, даже такую. Сэмюэл, коренастый еврейчик, споро облепил светловолосого пластырями и поднял, почти усадив, опер голову на свое плечо - главное не давать пробитому горлу заполнится кровью, потому что тогда клиент просто не сможет дышать, когда кровь забьет ему глотку. Если выживет - будет щеголять шикарными шрамами. Пули прошили плечо, засели в груди и одна, особо удачно поцеловала в висок, выдрав изрядный кусок кожи вместе с мясом. Еще вроде бы бедро, но оно подождет врача.
Второй, судя по морде лица, типичный француз, которого Венсан использовал в качестве подушки для Германа. Та же песня. Пробито плечо, пара пуль в грудине, обширная кровопотеря, кажется треснуло ребро, судя по хриплому, с перебоями дыханию. Болевой шок. Ничего страшного. Очухается. Рауль срезал с него жилет и рубашку, залепил последним пластырем сразу три дыры, расположенных рядом. Пластырь немедленно вздулся сытым розовым пузырем, но держал крепко.
Оскальзываясь на мокрой траве, в белом халате на голое тело, который немедленно вымок под дождем и облепил тощую фигуру, не скрывая ни малейших анатомических подробностей, спешил хирург, недовольно и смачно матерясь под нос, мол опять, какого хрена, задолбали, укурыши хреновы... Но увидев хозяина поместья удивленно присвистнул и умолк.
- Так, на носилки. Этого сидя, да, молодец Рене, - хирург отличался изрядным склерозом и постоянно путал кого как зовут, но парни не обижались. В принципе, хоть горшком назови, только рану зашей. А шил тот виртуозно. Даже в уматину пьяном виде мог на спор распанахать ежика, вживить в того проволочное колечко и зашить так, что через три недели ежик рассекал по кабинету, таская на колечке колокольчик и противно звякая.
- Господина де Виль, - врач споро прощупал брюшину, грудь, содрал пластырь, надавил на край раны, выдавливая порцию побуревшей крови, залепил новым, - тоже приподнять. Да мне посрать, хоть сапог под голову положите. Всех в операционную. Нахер из-под дождя. И вызовите Поля. Скажите, что в его клинике нужны три палаты. Да. Подштопать подштопаю, а для остального нужна клиника.
- Спасибо за оперативность, - Доу пошел рядом с носилками, пока кто-то из парней суетился, набирая номер и договариваясь с неведомым Полем.
- Да к черту, главное, что смогли меня разбудить. С вас бутылка коньяка, Венсан. Вы сумели меня озадачить, - хирург кивнул на носилки с Германом, шлепая мокрыми туфлями по коридору.
- Все бывает когда-то в первый раз.

Отредактировано Венсан Доу (2010-07-26 05:55:05)

18

Круг тьмы замкнулся, подобно Уробусу, пожирающему собственный хвост. Герман вращался  в нём, то стремительно, то нескоро, пока не стало совсем тихо. Тот шум, что доносился до него некоторое время, остался мутным фоном, дробящимся ртутными шариками, которые скатывались по сужающейся воронке внутрь. Когда охрана, очнувшись, разом прекратила огонь, его уже не было. Он не чувствовал ни себя, ни того, что всё вокруг заливается искусственным сиянием и ночь превращается в день.
Свет. Камера. Мотор.
Подёрнутые пепельной завесой декорации. Монотонное стрекотание капель. Над лесом, за рекой, раскатисто громыхает, и первые сапфировые змеи на близком горизонте прочерчивают сквозь тучи фосфоресцирующие зигзаги. Главные действую лица, лежащие на озарённой прожекторами сцене, не спешат встать. Остальные приближаются к ним – кто-то торопливо, кто-то идёт медленнее, пока лица, черты которых жадно слизывает шершавым языком дождь, не станут различимы. Обострившиеся скулы, окостеневшие пальцы, размываемые влагой пятна на одежде. Розоватые подтёки смешиваются с бурой грязью и травой, когда тела пытаются расцепить, поворачивают, срочно оказывая необходимую помощь.
Отдельные выкрики, щедро пересыпанные сочной бранью, вспархивают очумевшими птицами. Каждая минута на счету. Кто-то бежит. Кого-то зовут. В сад несут носилки, потом – обратно. Но ни одно лишнее окно не зажигается от всей этой кутерьмы в замке - гости так утомлены или заняты собой, что сейчас их не отвлёк бы и ядерный взрыв. Единственный случайный свидетель прилип к боковому стеклу авто, следя за мелькающими спинами охранников, которые закрыли обзор. Высунуться водитель такси так и не решился. Через четверть часа, узнав о том, кого он собирался вести, ему прикажут отогнать машину, а на посадочной площадке захлопают лопасти вертолёта.
Германа происходящее не касается. Он тонет в болотной серой зыби, не имеющей ни начала, ни конца, пока кто-то не оглаживает горячо у виска и не заставляет приглушённым смешком резко обернуться.
За спиной совсем другое. В отдалении стрелами к лазурному небу устремляются неподвижные, изумрудно-чёрные кипарисы, за ними на солнце плывут лохматые космы лиловой бури. Душный, застойный воздух. Адское пекло. Сколько ни гляди вокруг – алые, алые холмы и звонкое беззвучие. Ладонь опускается к головкам майских цветов. От распустившихся маков поднимается густая, сытная вонь разложения. Стискивающиеся пальцы вместе с отрываемыми бутонами давят жирных, скользких личинок, облепляющих крепкие стебли и устилающих землю сплошным ковром. Из сердцевины бутонов выглядывают чёрные блестящие зрачки, золотые стрекозы задевают крыльями лицо, а когда кожа расходится на груди, словно рубаха, отвёртывая усеянные кровавой росой края, они касаются обнажённых мышц, щекоча их своими лапками, втискиваются в плоть, выедая мясо крошечными челюстями.
Он не прошёл и двух шагов, как буря смела его, несмотря на сопротивление, раздавила, возвращая в вертящуюся, бурлящую темноту вместе с холмами, маками и стрекозами.
Хозяин не приходил в сознание и не двигался.

» Частная клиника


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Прочие помещения замка » Подсобное помещение рядом с Каминной залой