Архив игры "Вертеп"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Холл и общие залы » Каминная зала


Каминная зала

Сообщений 41 страница 60 из 457

41

Тепло, исходящее от жаровен окутывает всех,  кто находится в комнате. Тонкий аромат курений ненавязчиво щекочет ноздри, ласкает кожу, клубится не видимым, но уже ощутимым легким возбуждением.
Ароматы трав очаровывают. Веки тяжелеют, грудь наливается истомой, а  глаза собравшихся прикованы к Зверю. Мерцающие в зрачках отблески огня подобны ожившему ожиданию.
Бесенята-слуги сверкают призывными улыбками, медленно и степенно преподносят напитки и угощения. Алые рты, порозовевшие щеки, тонкая кожа в свете фактов сливочная и полупрозрачная  - патока, мед, искушение.  Тела юных слуг натерты ароматными маслами. Тронь, и рука заскользит по обнаженной коже, стремительно возжелает изучить изгибы тела.
Зал огромен, свет факелов скрывает чувственной ароматной Тьмой то, что находится в противоположном конце зала. Там шелковые подушки, мягкие уютные восточные ковры, фазы с фруктами, вином и все усыпано лепестками цветов. Юные тела рабов слабо белеют в отсветах жаровен.
Из сумрака появляется Жрец. Высокая фигура, облаченная в черный плащ, подпоясанный тонким кожаным ремнем, на бедре прикреплен кинжал. Ножны и рукоятка мягко переливаются перламутром и эмалью.
Жрец  медленно движется, лицо скрыто капюшоном и маской, черты которой невозможно разглядеть. Пальцы жреца скользят по плечу маленького  бесенка-помощника, бездумно проводят по кольцам кудрей. Шаги его неслышны и гармонируют с монотонным напевным голосом.
Речитатив Зверя  превращается в эхо,  становится звуком песка, струится среди присутствующих, невидимыми губами нашептывает в ухо запретные и желанные этой ночью фантазии.
Шелковые одежды Жреца тускло мерцают струящимися складками.
Он замирает перед Зверем и алтарем. Опущенные вдоль тела руки немного приподнимаются.
Из прорезей маски на Зверя устремлен пристальный взгляд.
Зверь вопрошает присутствующих, и Жрец медленно разворачивается к ним. Черный провал вместо лица под капюшоном, как  Немой вопрос, обращенный к собравшимся.

42

>>> Храм гордости

Каминная зала не в коем случае не должна была стать той черной дырой, куда не стоило ступать ни сегодня, ни когда либо еще. Алекс наоборот желал встретиться со своим страхом еще раз лицом к лицу. Хотя последнее было немного неверно. Алекс предпочел этой ночью скрыть свой лик и одеться ровно противоположно своему первому костюму, так как бы он никогда не оделся. Хотя костюм персидской принцессы именно сейчас в полной мере отражал его настроение – неприступность и застенчивость. Сегодня он даже не пил, решив сохранить трезвость разума, что бы не приключилось этой ночью. Да и организм его всячески отторгал любые спиртные напитки. Иными словами при виде шампанского или виски, парня неудержимо тошнило. Болезненную бледность хорошо скрывал грим и полупрозрачная вуаль, а результаты прошлой незабываемой ночи, ожоги и ножевые раны, быль тщательно скрыты в складках золотистого сари. На самом деле Александру был рекомендован пастельный режим местным врачом, к которому в полуобморочном состоянии и был доставлен звереныш нынешним утром. Кройц получил должную порцию внимания и заботы и был отправлен в свою комнату отдыхать. Он спал весь день, а когда проснулся уже под вечер, не мог найти себе места, размышляя о встрече со Змеем, которую, к большому сожалению, он помнил в мельчайших подробностях. Спроси его, почему он поднялся с кровати и вопреки здравому смыслу все же пошел на вторую ночь Осеннего маскарада, он бы не ответит. Наверное, он хотел встретиться с искусителем, повинуясь внутреннему порыву. Он даже не знал что будет, если он найдет его. Накинется с кулаками или же просто уйдет, потому что будет попросту не в силах смотреть в лицо своему мучителю. Зигфрида он так и не нашел, но бесцельные прогулки по замку закончились именно у дверей Каминной залы. Двери были открыты, внутри полумрак и очень много людей, облаченных в черные и красные одежды. Происходящее внутри было похоже на какое-то представление и Алекс бы соврал если бы сказал, что увиденное в проеме двери зрелище не произвело на него никакого впечатления. Антураж помещения был похож на чертог Ада, с чертями, свечами и какофонией глухих звуков и речитативов, похожих на молитву или еще какую ересь. Пожалуй, для полной картины не хватало только языков пламени, обнимающих стены и адский жертвенник. Александру стало немного не по себе, но он вошел в залу, потому что любопытство перебороло тревогу и страх. Любопытство двигатель всех самых безумных и подчас глупых поступков. Что поделать, если любопытствую люди следуют чаще, чем собственной рассудочности.
Он передвигался неслышно. Босые ступни, мягко ступали по гладкому паркету и лишь легкая ткань золотистой накидки практически беззвучно шелестела следом. Он разительно отличался от всех тех, кто принимал непосредственное участие в этой мистической церемонии. Среди темных фигур, золотисто-желтому пятну будет сложно остаться незамеченным. Однако парень отчего-то даже не обратил на это внимание. Его фигура медленно перекочевала к противоположной стене и застыла у зашторенного окна. Отсюда было лучше видно действие, однако в случае внезапного отступления это было самое неподходящее место дислокации. Он прислонился к стене и глубоко вздохнул теплый ароматный воздух. Здесь кругом были натыканы ароматические лампы, свечи и благовония. Воздух был тяжеловат, но каждая секунда пребывания здесь располагала к тому, чтобы остаться еще на пару минут, а может и пару часов. Алекс и не догадывался что сейчас вдыхает легкий афродизиак, который впрочем не потерял должного эффекта. По крайней мере эти пары помогли парню немного расслабиться, погрузиться в монотонное пение жрецов и гостей. Но этого было явно недостаточно, чтобы потерять бдительность и снова наступить на те же грабли. Александр просто наблюдал, даже не подозревая, что его самый страшный враг находится в паре метров от него в костюме Зверя.

43

>>>> Комната Луи Лувье

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Луи Лувье (2009-11-09 04:12:00)

44

Плюс вип-комнат в борделе для элиты - хорошая звукоизоляция и быстрое обслуживание. Коридор был относительно пуст, лишь один раз мимо не торопясь прошествовал высокий - больше двух метров - тощий почти до сравнения с живыми мощами, человек в костюме лакея. На одной руке он с достоинством нес блюдо со свежеотрезанной свиной головой. Кровь на срезе явно прижгли, потому что с блюда не капало. Глаза животного тоже были зачем-то выжжены. Когда человек проходил мимо, Оберу показалось, что в провалах глазниц что-то блеснуло.
Стефан вспомнил, как однажды Бриссак напился до зеленых чертей и носился по собственному особняку с полуосвежеванной бараньей тушей в обнимку - то ли пытался так изобразить сюжет Рембрандта, то ли еще что... Кто его разберет. Потом сам же жаловался, что повсюду остались пятна крови. Лучше бы ограничился двором - там хотя бы каменная площадка.
Художник сжал пальцами переносицу и подавил зевоту. Отголоски сонного отупения смешивались с головной болью, которая медленно, но верно отступала. Обер было даже подумал вернуться в номер, но тут его внимание привлек какой-то человек, выходящий из вип-комнаты в  конце коридора. Что-то было в нем смутно знакомое. Стефан прищурился, разглядывая силуэт. Освещение коридора, как это и положено в местах такого рода и класса, было довольно тусклым, а потому художник видел скорее общий абрис фигуры, тень. Но и ее было достаточно: просторный черный плащ, когтистые перчатки, короткий жезл, который в данную минуту человек держал подмышкой. Спокойные, уверенные движения - вряд ли парень по вызову, скорее клиент. Где-то, наверное, маскарад. И только подойдя ближе, Обер успел разглядеть нарисованную на коже чешую - успел, потому что в следующий момент она уже скрылась под совсем иной маской - огромной лохматой головой хищника. Зверь.
Стефан подождал немного, а потом пошел следом за Зверем. Сон продолжался, и проводник теперь вел его дальше. Куда на этот раз? У дверей каминной художник задержался, чтобы взять у слуги черный плащ с медной застежкой у горла и просторным, скрывающим лицо, капюшоном и черные перчатки мягкой эластичной кожи. Больше ничего, никакой бутафории, никакого грима. Он вошел как раз вовремя, чтобы услышать речь проводника, который был теперь Зверем. Стефан опустил капюшон так, что ткань скрыла глаза, и прошел сквозь толпу, мимоходом случайно задев мечущегося среди остальных молодого человека - черная водолазка, волосы до плеч. Без маски. И как он сюда попал?
Встал за спиной фигуры с головой хищника. За спиной и чуть слева.
- Вы призвали Зверя. Я - тень его - выберу для него жертву.
Произнес фразу, чеканя ритм, и замер, оглядывая, насколько позволял обзор, толпу. Маски. Костюмы. Когда ему мешало что-то подобное для того, чтобы так или иначе полюбоваться на очередную вариацию театра человеческих страстей. Люди - не это ли то единственное, что стоит внимания. 
Произнес - и вскинул руку, указывая на того самого молодого человека, который так и не успел к этому времени выбраться из каминной.
Обер почти физически ощущал стоящего впереди. Он не знал, как отреагирует на его поступок человек - не образ, который сам художник уже создал в собственном воображении. Отчего-то хотелось, чтобы образ совпал с реальностью.

Отредактировано Стефан Обер (2009-11-09 01:05:58)

45

Пение смолкло.  Липкая многолюдная темнота вперемешку с чадным огнем и ядовитыми испарениями дышала в унисон, как во сне. Лулу, пятясь, натолкнулся поясницей на чей-то кулак, тела сзади сомкнулись плотнее, а впереди - плавно, как в церкви, когда священник ведет крестный ход - толпа расступалась,  будто "молния" клином скользила по груди латексного комбинезона.
Безголовые, как казалось, коронованные пламенем фигуры, опустив раструбы капюшонов, плыли в проходе. И самое дурное было то, что, среди прочих, у одного голова имелась. Волкодав? Гиена? Пресловутый Лу Гару, с туристической рекламки "Добро пожаловать в город Жеводан"? Меж верхней черной губой и брылями поблескивали зубы - лениво, неявно в половину клыка, и это было куда хуже, чем ощеренные враспах пасти всех на свете "Чужих" или "американских оборотней".
Черный силуэт отделился от Зверя. Плащ - чернильное облако каракатицы. Фраза рассыпалась на осколки, пощадила только существительные: "Зверь... Тень... Жертва..."
Лувье отследил движение перчатки против света. Скальпель поддых, а не жест. Лулу оглянулся, будто хотел спросить стоящего сзади: "Это за вами?" Но понял, что хористы  в черном, как один, обернулись к нему спинами. Он разомкнул губы, но не издал ни звука. Треснула в окоченевших пальцах хрупкая ножка матового бокала. Он даже не поранился. Служка-альбинос возник, как поганка из пола, мгновенно вынул из его руки бокал и сгинул.
Состояние распада. Будто мясо отдельно - а ледяной скелет, желтая сетка нервов, вены и артерии отдельно.  Вариантов только четыре:  Бегство. Крик. Обморок. Инфаркт.
Он выбрал пятый.
Тяжело шагнул вперед, как в шахту лифта,  прикрыл глаза ладонью от факела, и на вдохе ответил:
- Да.

Отредактировано Луи Лувье (2009-11-09 04:22:15)

46

Зверь молчал. Гулкие мгновенья тишины одно за другим падали каплями клепсидры, отмеряя одну вечность за другой. Смолкла вывернутая бесстыдно наружу латынь. Правой рукой Зверя встал Жрец, добавляя еще каплю тишины в томительное ожидание. И тень за спиной, казалось, налилась сутью, обрела плоть и встала за левым плечом. Голос. Чем-то схожий с голосом самого Зверя сделал выбор.
Пламя факелов и лампад блеснуло в алых глазах, отражаясь и привнося себя в в тяжелый взгляд. Светловолосый человечек в темной водолазке и брюках. Мягкая округлость линий. Треснувший в руке бокал. Глаза Зверя пристально смотрят на избранного Тенью. Тень возникла за спиной и это было верно. Рождало ощущение правильности. И выбор...
В красном зверином взгляде осталось мало человеческого. Но в той толике оставшегося мелькнуло узнавание. Кодексы черной Библии указуют циклический метаморфоз. Взгляните на жизнь, посвященную идолу волчьего секса, жизнь, проведенную в поисках алого фетиша, чтоб увидеть другое. Истинное существование - метаморфоз и бесконечная ебля, круг пароксизмов, заряженных спиральной красотой мутации.
Узнавание связало взгляды незримой нитью, протягивая узкую ржавую иглу сквозь расщелины зрачков. Ты мечен зверем и напророчен вороном. Там, в тихом и спокойном лимбе, под шипящие звуки чьего-то сопрано, под перескакивающую с дорожки на дорожку иглу, под негромкий смех и запах табака ты был мечен. Голодом, вожделением и смертью.
Иди же ко мне, избранный.
Голова зверя наклоняется призывно, а когтистая лапа манит в свои объятья.

47

Тень скользит.
Едва видима.
Беззвучна.
Уверена.
Скользит и появляется в Зале. Ни звука. Ни шороха. Тень бесплотного существа или порождение смятенного разума.
Становится рядом со Зверем.
Курения, отблески огней, застывшие в ожидании лица.
За спиной Зверь.
Чуть слева от него Тень. Жрец не поворачивает головы. Ему достаточно видеть зыбкую темное пятно  - длинный жест уродливо вытянувшейся и указующей в сторону избранной жертвы руки.  Слышится голос Тени. Он выбрал жертву.
Скрытые капюшоном, маской и сумраком комнаты глаза жреца отслеживают направление.
Справа, почти у входа в толпе белое пятно. Чье-то бледное лицо и светлые волосы.
Зверь молчит. Молчит и одобряет.
Факелы трепетно горят. Толпа расступается точно в направлении указующего жеста Тени.
Голос Тени глух.
Светлое пятно лица бледно. Золотистые волосы рассыпаны по плечам.
В сумраке комнаты оно словно висит в воздухе. Темные одежды создают обманчивый мистический эффект.
Темные тени играют на стенах, на полу.  Дым  вторит им своими завитками и причудливым танцем.
Жертва избрана. Жертва согласна. Голос ее библейски покорный.
Жрец медленно поворачивается и сквозь расступившуюся толпу идет навстречу.
Присутствующие расступаются, словно не желая попасть на траекторию движения.
Жрец подходит и вглядывается в лицо и проступающие очертания фигуры.
Смотрит, словно оценивает добротность и пригодность жертвы. Медленным шагом обходит вокруг, приглядывается к мелочам. Затем, когда осмотр окончен, замирает чуть сбоку и справа..
Доброволец не двигается. Кажущееся спокойствие обманчиво.
Рука Жреца поднимается и тяжело укладывается на затылок. Мягкие волосы щекочут бледные пальцы, мягкий,  чуть влажный от пота  затылок хорошо наполняет ладонь, уютно ласкает сухую кожу. Пальцы сжимаются, тяжелая рука Жреца влечет, заставляя сделать шаг, второй и пойти к Алтарю.
Жест Жреца одновременно успокаивает и дает понять – жертва. Ты - жертва. Агнец Зверев. Иди.
Сила увлекает Избранного и жрец ведет Жертву к Алтарю, все так же не убирая руку с затылка.
Алтарь готов и ждет. Бархат то алый, то вишневый, то траурно-бордовый. Насыщенный всеми цветами крови. Ткань мягка и выпукло-объемна, словно это плоть до краем напитанная соками жизни. Огни факелов и жаровен трепещут, бросают причудливые тени - ткань живет, колышется  мягкими складками. Словно непристойные картинки, скрытые ею ожили, вырезанные фигурки задвигались, крохотные рты приоткрылись, издавая беззвучные стоны.
Кинжал извлечен из ножен, в предвкушении сверкает лезвием,  бережно рассекает ткань черной водолазки. Обнажается белая полная грудь, тонкие волоски вокруг бледно-розовых крупных сосков. Природный мышечный рельеф надежно скрыт долгой роскошью  изнеженности и почти прозрачным слоем сибаритства и жирка. Два пальца надавливают на плоть, проверяя ее мягкость и покорность. Затем остатки водолазки соскальзывают с безвольных покатых плеч.
Зверь неподвижен. Каждое движение Жреца сопровождается песочным шорохом перешептывания, речитативного напева заклинаний.
Следом за водолазкой с жертвы спадает ремень, рассеченный все тем же сверкающим лезвием , за ним брюки, оставляя тело обнаженным. Розовый член вяло прячется в густых светлых завитках и ямке меж полных ляжек и нависающим круглым животом.
Ладони надавливают на плечи и принуждают сесть и затем лечь на алтарь, затем брюки сняты с лодыжек.
Жрец  действует аккуратно,  укладывает ноги, обутые в дорогие ботинки  и разводит руки чуть в стороны. Ладонь Жреца  ложится на грудь.
Под нежным жирком, никогда не напрягавшимся мускулами, под костями одновременно глухо и гулко колотится испуганное сердце.
Прохладная сухая ладонь Жреца на горячем чуть влажном теле. 
Покорно белеющее тело на алом бархате алтаря.
Черные плащи на возвышении. Морда зверя и темные очертания фигуры Тени.
Жрец едва заметно кивнул. Он готов к ритуалу.

48

Тьма наверху подрагивает, разгоняемая конвульсивным пламенем свечи.
Шепот - не более чем отголоски собственных мыслей. Видеть - не кажется роскошью. Все картинки давно привычны, цвета, светопередача. Не вызывает трепета. Только тени сеют зыбкое ощущение паники, липкой и сладкой, как патока. Она засаживает внутрь желудка металлические кошки и тянет его наружу.
Летний воздух с остервенением впивается в легкие приторным дымом. Сглатнуть слюну, заполнившую рот при виде аккуратных серых колечек, вязкими струйками утекающих в потолок. Оторвать взгляд от шипящих углей оказалось подобно пытке. Сердце, которое и без того сходило с ума начиная с самого утра, теперь готово было вырваться на волю – лишь бы быть поближе к этому средоточию дымного наслаждения. Тени пляшут вокруг какой-то игривый шаманский танец с ветром, и невозможно оторвать взгляд от растянутых в улыбке слишком человеческих  губ моей кошки. Иногда хищник становится добычей, что бы утолить голод, и не всегда - свой.
Даже секс не всегда несет облегчение, скорее наоборот.
Накал страстей, такой банальный, знакомый, приправленный адреналином, иссушенный ночами безликих стенаний. Срывающееся дыхания, молчание – потому что слова за гранью понимания того, что ты делаешь.
Почувствуй мои губы на своих. Кроме желания, мой сладкий, кроме желания, ты чувствуешь еще что-нибудь? Жажду?
Окутанного страстью тела или, быть может...чего-то большего?
Сознания сплетаются в едином порыве, знаешь когда? Кроме секса, оргазма и удовольствия от жара плоти есть всегда еще что-то, маленькая смешная деталь, помогающая выжить.
И это, нет, не угадал. Не кровь. Кровь – начальная стадия дикости, приятное дополнение к необузданному, непокорному желанию. Я хочу тебя, но, говоря это, подразумеваю слишком многое.
Я хочу познать тебя. Не так, как делают это обычные влюбленные, я даже не питаю к тебе этого слабого, нервного чувства, именуемого привязанность. Я хочу, что бы моя кожа впитала твой запах, что бы язык коснулся, что бы ты рычал от легких прикосновений моих рук, что бы поцелуй перестал означать простое смешение плоти.

Чувственность. Звериная, податливая чувствительность, за которой прячутся, не показываясь, инстинкты – древние и новые, наиболее редкие, наиболее страшные.
Большая кошка, распаленная наркотическим угаром, изворачивается в тонких руках, подставляя ласке порхающих пальцев аккуратную чёрную мордочку.
Что ты делаешь, когда тебе хочется крови, маленький? кусаешь... сталь клыков на горящей коже, острие, вспарывающее плоть, копья, залитые сладко-пахнущей дурманящей жидкостью.
Готов ли ты, мой маленький пушистый котенок, принять в себя такую странную боль? Потому что избавится от неё потом уже будет не возможно. Потому что, слизывая  мою кровь, ты не сможешь забыть ее воздушный аромат.

Глянцевый слишком холодный металлический блик  приковывает взгляд. Театр на алтаре окончательно выкрал внимание юноши, оставив кошке отрешенные касания пальцев. Непонятно. Но дико и сладко… и хочется знать, чувствовать кожей всё действо. Стать действом! Ощущать когти Зверя на руках, и страх Жертвы, и азарт Жреца, и запустить, наконец, по венам пульсацию древних вязких заклинаний.

49

Холл и общие залы » Бальная зала

Ангел любопытен. Побыв среди танцующих, поймав на прекрасные мгновенья в свои обьятья "невесту", ему там быстро наскучило. Он поспешил, желая веселья, и прибыл как можно раньше, но ночь только начиналась. Слишком рано для диких танцев, слишком рано для громкого смеха и тесных объятий. Ему хотелось чего-нибудь, что заставило бы его искусственные крылья дрожать, хотелось чувствовать и показывать, и посему Ангел отправился туда, о чем уже весь день шепчется прислуга.

Слуги, они такие... пронырливые. Их на замечают, считая почти декорацией дворца; они есть всегда и всюду, стоит лишь щелкнуть пальцами руки или бросить взгляд, и они готовы исполнить ваше желание. Слуги, прибираясь в комнате, могут сказать, чем ее обитатель занимался вчера - по смятым простыням, по пятнам крови, по чашке с остатками черного чая. Но они не мебель, а простые люди, которые со скуки любят потрепать языками в перерыве или во время работы, и сегодняшнее представление не стало исключением. Кто-то откровенно смеялся над шабашом, громко и весело представляя голых ведьм на метле, танцы вокруг костра посреди зала и оргию в карнавальных костюмах. Конечно, самое оно - это утро, когда все очухаются и, с размазанной косметикой, будут разбредаться по комнатам. Вторые неуверенно пожимали плечами, мол, да-да, шутки шутками, но вдруг! Вдруг господа и правда смогу вызвать что-то этакое, или получить бессмертие? Третья сторона, более практичная, просто бесилась, что им завтра все отмывать.

__
Ангел идет, плавно избегая контакта с другими людьми в зале. Атмосфера, мрачная и ужасная, невольно нагоняет страх, отчего на шее, скрытой тонкой тканью, проступает испарина. Большинство - в странных балахонах, напоминающие собрание на черную мессу сатанистов. Ангел опоздал и не понимает странного ритуала, который, кажется, разворачивался на его глазах. Шаг в сторону, еще один и вперед. Отсюда хорошее место зрителя, которое открывало обзор на почти весь зал. Главное - это глубоко вдохнуть, в маске дышать трудно, а в комнате странный запах - сладковатый, но в тоже время и удушливый.

50

Еще там, в толпе, одетый, парень производил какое-то особенное впечатление. Первоначально Обер не мог сформулировать, какое именно. Как и то, почему указал именно на него - только ли по той причине, что человек был без костюма и потому сознание зацепилось. Но потом, когда парень шагнул вперед, заранее соглашаясь со своей участью, и позднее - когда, Жрец располосовал на нем одежду, образ сформировался окончательно.
Холеное белое тело. Ни лишних волос, ни родинок, ни четко выраженного мускульного рельефа. Эдакая мягкая изнеженная плоть.
Поросенок. Совершенно определенно. Теперь вот еще и на заклании.
Обер не поворачивая головы взглянул на Зверя. Потом на Жреца. Вдохнул поглубже запах благовоний, что дымились на жаровнях - запах был хорошо знаком, будил и так уже взбудораженное сном тело и означал первые аккорды оргии. Хорошо. Мимоходом Стефану стало интересно, зарежут поросенка или нет. Его в полной мере устраивали оба варианта.
Плащ взметнулся тяжелыми складками, когда Тень прошествовал к алтарю - пусть даже шествие заняло пару шагов. Переливчатый алый - как если бы уже стекали вниз потоки крови от обильного приношения жестоким богам. И изнеженное ухоженное тело на бархате. Эстетично и пошло - в самый раз.
Стефан повернулся так, чтобы встать лицом к Зверю по другую сторону алтаря от Жреца. И опустился на одно колено, низко наклоняя голову, так что капюшон полностью скрыл лицо, а плащ - руки. Пошарил под бархатной накидкой, беззвучно чертыхнулся, стараясь без единого звука расправить тонкие декоративные цепи с классическими наручниками для игр. У создателей алтаря явно был вкус - ремни смотрелись бы хуже. Выпростав путы, Обер поднялся одним движением, словно перетек из одной позы в другую, и вздернул цепи над головой, демонстрируя.
- Жертва на алтаре.
Он закрепил наручники на кистях жертвы, а потом резко, с силой дернул за цепи, заставляя развести руки в стороны, принять положение витрувианского человека - раскрыться полностью. И закрепил цепи в полнатяга внизу алтаря. Протянул руку, снял медленно, демонстративно, кадильницу и затушил пальцами огонь. Склонился над распростертым телом. Окунул пальцы в масло. Коснулся лба жертвы. Его запястий. Пупка - минуя руку Жреца. А потом накренил кадильницу и вылил содержимое широким крестом на пах - вдоль живота и от бедра к бедру. Масло тяжело стекало по коже и расплывалось внизу темным блестящим пятном по бархатной ткани.
- И приношение готово.
Теперь Тень стоял вполоборота к Зверю, ожидая.

51

Чарующие звуки вечности и безграничных сил. Что есть по сути жизнь и зачем стремится к ее завершению, во спасения себя или того самого, что часто все остальные зовут душой. Зачем жаждать равновесия, когда в этом быть может быть твое окончание? Зачем хотеть себя «восполнить», если ты никогда не будешь завершен и закончен, потому что твое завершение - это смерть. Серегил никогда этого не понимал. Так же он не понимал и стремление людей к великим достижениям, к влечению к яркой жизни и прочему, прочему что полагается хотеть порядочному смертному человеку. Почему душа сразу не может быть бессмертна? Почему ей нужно пройти все муки ада? Мужчину не просто не волновали эти вопросы, они сами по себе уже раздражали. Сейчас, сидя в своей спальне, ему хотелось лишь одного, растворится в этой бесконечной силе. Исчезнуть и просто быть тем потоком, а не стремится к нему. Существовать и не существовать. Быть ареальностью жизни. Чем-то таким простым и в то же время божественным. Пустым и Полным. Шиита постигли эти мысли совсем случайно, накатили как тяжелая волна, когда он поднял голову ловля за стеклом окна лунные отблески в черно-синем небе. И прохладная комната без света, едва пляшущие тени по углам, все это влекло. Словно клоака, с невероятной силой засасывающей внутрь, она манила Сержа. И ему казалось что его сейчас даже стошнит от этих мучительных мыслей пустоты и бессмыслия своей жизни. Он давно перестал ее ценить, разбивая четкий рисунок фрески в пух и прах, топчась по нему ногами и окуная свой разум в безумие и похоть. Сплошные игры, безграничная пустота и в самом далике звонкий смех безумца. Чарующая красота черной вечности. Резкий громкий треск дров в каминной вывел из транса мужчину. Серегил перевел расширенный взгляд наполненный темным влекущим безумием  на дверь и застыл, наблюдая как за закрытой дверь сквозь ее просвет виднеется рыжие отблески огня идущего от камина. Так прекрасно, и в то же время это совсем нарушало его покой. Если это можно было назвать так. Пора. Мужчина словно нехотя поднялся с кровати и накидывая на плечи черную рубашку почти тоскливо кинул взгляд на тумбочку. Кинжал и бутылка виски. Все что ему хотелось - забыться окончательно. Но приглашение на второй вечер бала-маскарада. Уж его то уже Серегил пропустить не мог. Итак вся прошлая ночь отдана была самому себе и его точеному, стеклянному безумию.
Едва поведя плечом Аль-Хазари прикрыл на мгновение глаза и мягко толкнул кончиками пальцев дверь, впуская в свою спальню свет и тепло идущее от камина. Огонь тут же радостно затрещал поленьями громче, будто с удвоенной силой их пожирая. Когда я вернусь, ты потухнешь… Мысленно говоря с самим собой Сержи взял с дивана балахон несколько задумчиво его осматривая. Монах на балу нечисти? А как же поверия про мертвых проклятых отцов?
-Pater noster, qui es in cælis, sanctificétur nomen tuum. Advéniat regnum tuum. Fiat volúntas tua, sicut in cælo et in terra.- Словно бы сами они пришли эти строки молитвы. Звук латыни сейчас был тих и бархатен, буд-то песня он лился с губ мужчины, создавая некий фон его движений, обогащая его звуком. Он надевает балахон, продолжая читать молитву господню дальше.
-Panem nostrum cotidiánum da nobis hódie. Et dimítte nobis débita nostra, sicut et nos dimíttimus debitóribus nostris.-Капюшон накинут, за ним идет цепь с крестом, а потом ловким движением Серегил привязывает небольшой кинжал к поясу, так что бы его не было видно под одеянием.
-Et ne nos indúcas in tentatiónem: sed líbera nos a malo. Amen. ***–Завершающие, почти вершащие слова и мастер сжимает под полами балахона острое лезвие ножа тяжело выдыхая, словно бы он идет на убийство, а не на бал, где все носят кровоточущую ложью личность - то, кем ты будешь сегодня.
Довершают картину черная простая бархатная маска, скрывающая лицо самого человека. Он мельком заглядывает в зеркало уже у самого порога и думает о том, что он сейчас не мастер. Сейчас он мертвый посланец света, проклятый своим же богом, и он идет вкушать ту похоть, за которую его наказали.
-Пей, кричи, моли, душа…-Первые строки давно забытого стиха и ноги Серегила несут по замку к самым залам. Вот они бесконечные потоки людей, маски, улыбки и все тот же пустой интерес. Ну же, нечисть, поиграем.
Серегил спокойно зашел в залу, ощущая чуть погодя чарующий и тонкий запах легкого наркотика, что так ненавязчиво летал в воздухе. Уж ему то он знаком был давно и очень хорошо. Что ж, так даже лучше… Мастер как раз подоспел к самому прекрасному и волнующему моменту. Жертвоприношение.
Едва он остановился у самого края шепчущей толпы, чуть сильнее накидывая на голову капюшон, словно стремясь не просто скрыть свое лицо, но утонуть в темноте своих одежд, как Зверь, и Тень вершили свои дела. Шиит медленно заскользил по фигуре жертвы взглядом,  отмечая вдруг полное равнодушие к происходящему. Его сердце ожидало казни, но происходил только праздник похоти. Впрочем это тоже можно было считать развлечением. Начиная вживаться в роль проклятого монаха, Серегил обхватил рукой висящей поверх балахона крест, и чуть потирая подушечками пальцев гладкую поверхность металла, стал наблюдать за таинством дальше.

*** (латынь, перевод) - Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остáви нам дóлги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избáви нас от лукаваго. Аминь.

Отредактировано Серегил (2009-11-10 20:33:47)

52

Время неумолимо отсчитывало минуты, отмеряя промежутки времени для конкретных действий людей, копошащихся у Алтаря. Людей стало немного больше. Появился Жрец, которого Александр сперва не увидел и случайная Жертва, на которую указал один из участников Шабаша. Молодого человека раздели и приковали к жертвеннику. Алекс невольно подивился смелости светловолосого парня, который будто бы вод гипнозом, шагнул в объятия Черного племени. Само это действо уже перестало походить на спектакль, все было как будто бы взаправду. Мантры разносящиеся по комнате шепчущими людьми, жертвенник и дурманящий запах ладана. Только сейчас парень заметил что все собравшиеся здесь облачены в черное, почти на всех широкие капюшоны, полностью скрывающие лицо человека, и какие-либо знаки указывающие на приверженность Сатане. Не у всех, но они были. Перевернутые кресты или пентаграммы, покоящиеся в ладонях козьи черепа, черные свечи и бокалы, доверху наполненные вином. Некоторые находились в состоянии транса, некоторые корчились от воображаемой боли и снизошедших на них откровений. Кто-то дрочил, запустив руку под складку черного савана, кто-то подыскивал себе партнера, для совместного коротания длинной амфитаминовой ночи. В комнате медленно росло сексуальное напряжение. Людям становилось жарко, голову дурманили испарения масляных ламп, веки тяжелели, а гениталии наливались кровью. Взгляды людей беспорядочны и резки. Алекс тоже чувствовал это и не мог понять, что заставляет тело  реагировать подобным образом. В отличии от многих его это беспокоило, как и то, что людей в помещении становилось все больше. Вот уже и выхода практически не видно. Пустое пространство вокруг стало внезапно уменьшаться. Разгоряченные тела были со всех сторон и теперь прижимали парня к стене. Безликие фигуры бросали на его яркую фигуру пристальные оценивающие взгляды и лишь цель визита в эту залу заставляла из пройти мимо. Стало очень душно, легкая вуаль, закрывающая нижнюю часть лица молодого человека, теперь казалась полиэтиленовым пакетом, который безжалостно душил, лишая любой возможности сполна наполнить легкие кислородом.
Тяжелая ночь и травмы давали о себе знать. Алекс переоценил свои возможности, и вынести очередное «незабываемое» приключение в этой злосчастной зале Кройц не мог, да и не хотел.
К чертям собачьим этот маскарад. Где выход! Нужно найти выход!
Александр оставляет свое место и ныряет в черную толпу, неслышно, с долей аккуратности лавируя между людьми. Он видит просвет среди сплошной черной толпы, практически у самой сцены и идет туда. Здесь отчего-то и правда меньше народа, люди не желают подходить слишком близко, предпочитая наблюдать издалека. В какой-то момент Александру слышатся шаги позади, ему кажется что кто-то его преследует. Парень прибавляет шаг и теперь спешит к выходу не разбирая дороги. Сердце колотится, взгляд загнанного испуганного зверя мечется по толпе ища проход к дверям, которые кажется совсем близко. Парень проскальзывает между облаченными в бордовые одежды фигуры и чуть не натыкается на человека с козлиной головой на плечах. Кройц метнулся в сторону, практически не глядя, и тут же наткнулся на одного из снующих в толпе чертенят, разносящих напитки для гостей. Сердце замирает в груди, все вокруг будто бы движется в замедленной съемке. Поднос подлетает вверх, бокалы с напитками летят в разные стороны. Вино проливается, забрызгав официанта и стоящего рядом человека в длинном черном одеянии, но вопреки ситуации, с христианским символом на шее. С диким лязгом поднос падает на пол, а за ним и воспарившие на миг бокалы. Стекло разлетается по полу, под ноги недовольно ворчащих гостей. Вино разлилось багровой лужицей, пачкая изящные туфельки «дам». Этот звон выводит из состояния онемения Александра. Ему плевать на официанта, который был хоть и недоволен произошедшим, но промолчал и быстро стал собирать осколки. Александр же, не жалея своих босых ног, подлетел к  монаху. Сам того не замечая, Алекс начинает ломать свой голос, делая его подобным  женскому. Но яркого немецкого акцента это не смогло скрыть.
- Прошу простить меня. Я так…ая неловкая – парень начинает вытирать быстро впитавшееся вино рукавами своего безупречного одеяния.  Меньше всего на свете он хотел привлекать к себе внимание, но раз так случилось, нужно было срочно исправлять ситуацию.

Отредактировано Алекс Кройц (2009-11-11 08:17:17)

53

Прежде чем сказать кому-нибудь «да» - прочти это слово наоборот.
Когда тяжелая сухая ладонь Жреца придавила затылок, Лулу отсек панику, аритмию, черствый, истерический комок под кадыком.  Знакомое состояние после недели мандража и бессонницы перед сессией,  взял со стола билет и все.  Санитары выбрили лобок, выполоскали нутро клизмой  и переложили с каталки плашмя нагишом  на цинковый хирургический стол.  Высоко  круглые яркие лампы операционной. Зеленые халаты, маски и одноразовые перчатки. Еще не проколота вена. Еще не тиснули в рот трубку..  Но все уже решено. Пан или пропал.
Манипуляции ножа, треск распарываемой ткани, вывалившаяся напоказ ряженой толпе нагота, сквозняк слева и жар факела справа – уже вне страха, как непременный ритуал. Кто-то снизу заботливо разул его, с тонким щелчком расстегнул на запястье ремешок «ролекса». Мысли Лулу  текли внятно и медленно, как  рыбы подо льдом. Сердце замедлило ритм. Это шок, мой милый. Лулу цеплялся за детали и цифры, как врезается ледоруб в торос. Чтобы подтянуться еще один раз вверх из могильной ямины и не сойти с ума.
«Семью три равно двадцать один. Трижды восемь  равно двадцать четыре. Пятью девять равно сорок пять. Девятью шесть равно пятьдесят четыре. Меня зовут Луи Лувье. Мне двадцать пять лет. Я люблю: «отдохнувшую»текилу марки «Pura Sangre», Стивена Кинга и стритрейсинг под экстази. Я не люблю: салями, полицию и Диснея. Я болею за клуб «Олимпик Лион», хоть они и продули «Суперкубок Франции» 2009 в Монреале.  На выборах я голосовал за президента Николя Саркози.  Последний  купленный автомобиль: черный жемчуг Maybach 57 S,  выпуск 2008 года, номер:  «AС-367-BH», зарегистрирован в департаменте Уаза (60). Неделю назад я приехал в поместье «Вертеп», согласно контракту. Сегодня 6 сентября 2009 года.
Уложили на алтарь навзничь. Между ягодиц впилась складка. Щекотно – черт.
Лулу закрыл глаза.
Так. Полет проходит нормально.  Пафосная тусовка готов-сатанистов, имени Кроули,  Лавея и Оззи Осборна. Сеанс уличной магии Дэвида Блейна.
Над пышным  телом нависла безликая Тень в похоронном балахоне: фак мой мозг: чистый  джексоновский назгул... «Коламбия Пикчерз не представляет»
Распяленный на  алтаре Лулу опустил взгляд на лунный купол живота: или глазомер гуляет, или на вертепной диете меня еще чуток разнесло. Не горюй, браток,  сейчас вон тот мясник с ножом устроит тебе публичную липосакцию без наркоза... Фу, бля...
Звякнули и натянулись цепки, развели запястья крестом, так,  что стали видны белые лунки гладко выбритых подмышек. Он широко  расставил полные, но длинные ноги.
«О’кей, Лулу, - весело скомандовал распятый сам себе -  лучше пошире  раздвинуть ножки,  чем  протянуть их прямо тут, прилюдно...»
Трус  идет на экзамен, поднимается в атаку и становится к стенке  на расстрел первым – ожидание ему невыносимо, он же трус и не более.
Парадокс, но бесстыдство и насильственность позы «четвертованного»  -  стали ключом к преступной немыслимой свободе.
«Опаньки,мамин ёжик,  если я выживу, то повешу на дверь комнаты табличку: Самый везучий парень. Тихо! Идет случка. Нет уж, я не малолетка под ножом Жиля де Ре и не сто второй далматинец в подвале стервозы Круэллы Девиль »
Шипя, погиб  под щепотью фитилек кадила.
Когда теплое помазание Тени коснулось утопленного пупка, окатистые  бока Лулу горячо вздрогнули и округлились, будто рябью подернулось кипяченое молоко. Брюхо - слабое место. Он потерся загривком об изголовье и прикусил нижнюю губу. Рассыпались по шлюшьему пошлому бархату медовые пряди. Лулу улыбнулся, не размыкая зубов, ямки на спелых щеках заиграли и погасли.
Крестом пролилось в пах  ароматное  масло – член отяжелел и туго налился. Торчком. Поблескивали, стекая меж ягодиц, отдельные  капли.
Ровное, будто в дреме под утро, грудное  дыхание.
В избытке распахнутого настежь  тела – радость,  покой и сила  вспаханной земли, талого половодья, светлой полночи снегопада, полнолуния в ноябре, груды нормандских яблок белый налив, сырье  для хмельного сидра  и дымящейся  глинтвейн в глиняной чаше Хэллоуина.
Болотные огоньки, волчьи ягоды... Мутило от яда курений, но Лулу верил  что опыт героинового наркомана поможет преодолеть негу опиума и кумар жаровен, и, если повезет, сохранит до конца ясность зрения, осязания и сознания.
В зале чавканье смазки и ритмичной дрочки, шлепки тела о тело, сортирная отрыжка, перепихон стоя, маски, блестки, кислое вино.
Он пересчитывал  шерстинки на морде волка. Красные осенние искры. Человек любил зверя и не боялся. Лицо спокойно.  Глаза  в глаза. Сочувствие, соучастие, сладострастие и спокойствие. Ничего лишнего

Отредактировано Луи Лувье (2009-11-11 18:16:43)

54

Зверь ждет. Шорохи, шепоты, шелест... Незримая паутина запахов. Дрожащие нити ладана и мирры, сжимающийся мягкий кокон чада, мускуса и пота. Шелковистые касания парфюма и сухой шерсти. Царапающая кислинка чужого дыхания. Всплеск.
Избранный покорен чужой воле. Освобожден из плена суеты и мирских забот бритвенным лезвием. Клочья ткани опадают пеплом бессмысленных стремлений, оставляя только суть. Делает шаг, переступая последнюю ступень. Его ли это шаг? Или вместе с ним шагнуло все его мироздание?  Растянутый на дыбе вожделений и страстей горчащий полынью микрокосм.
Зверь ждет. Тонкий поющий звук цепей, распинающий покорное тело на толще тварного мира. Текучесть теней, треск умирающего огня. Касание. Точно клеймо проявляющее терпкость отметин зверя под собравшейся мурашками кожей. Благовонное масло и смрад чужой похоти льются неостановимым потоком на тело жертвы. Обнимая взглядами, лаская сбившимся дыханием и дрожанием рук. Ты мечен, избранный, ты наш. И откликом идет вяжущий в паху комок.
Зверь ждет. Алые блики играют в глазницах. Тронутая морозом рябина. Защита от нечисти. Короткая шесть с налетом седины. Безмолвие. Безумие. Без... Шаг. Ты ведь так и не понял, какой в этом смысл - бери, Я даю тебе смысл.
Тяжелая ладонь ложится на грудь. Чуть царапает нежную кожу шершавостью прикосновения. Морда зверя склоняется ближе. Выдыхает, выплевывает слова, которые режут гортань и бьются в клетке сомкнутых клыков.
- Ты чист передо мной. Вся твоя грязь, вся мерзость и низость твоей сути - ничто перед Зверем. Ты жалок и ничтожен, Возлюбленный мой. Ты смраден и отвратителен, меченый. Ты прекрасен. Ты чист передо мной.
Растянутая грудная клетка поет какофонической подкожной перкуссией, чувства расчленены под алым миражом, под ротовою дырой призраков настоящего, которой мерещатся три шестерки. Клочья серебряной шерсти проступают сквозь голые мускулы, и корни фолликул растут в костном мозге, шевелясь и подрагивая. Карминная литургия навыворот.
Томительная ласка бритвенно-острых когтей. Следы вожделения Зверя проступают россыпью капель по тонким линиям, преследуя скользящую вниз ладонь. Жажда. Нестерпимая жажда вскрыть эту грудь и коснуться бьющегося сердца поцелуем. Разведенные бедра и холодная сталь. Выдох.

Отредактировано Зигфрид фон Вейхс (2009-11-11 07:59:04)

55

Проблесковые маячки. Отсвет красных закрылков ночной скоростной трассы.  Прутья ноябрьского краснотала. Луна над холмами. Раздавленная колесами лесная живность - еж, лисица, русак? Мы все под колесами дальнобоев размазаны вдрызг.  Белая разметка шоссе. Куколка болтается на ветровом стекле. В зеркальце на скорости - огни, огни, огни. Они все были пьяные в ту ночь....
Наконец Лулу все надело и на повороте, он распахнул дверцу и покатился кувырком с хохотом под откос, в ежевичники, в белые столбики километров, в мусорную кучу. Его окликали сверху. Он лежал, харкал кровью и смеялся. Утром у травматолога сделал рентген и  узнал, что сломал три ребра. Валялся дома полторы недели, отключил телефон и не выходил в интернет. Потому что он видел волка в ту кромешную ночь под дождем.
Отсвет фар красно отразился на волчьей сетчатке. Волк стоял в осеннем осиннике, поджав брюхо. Волк посмотрел на Лувье, весело оскалился и сиганул прочь по жухлой траве. Лулу уже не помнил, кто, матерясь, протягивал ему с насыпи татуированную руку. -[i] Вылазь, сука, валяй наверх, хренов нарик, пригнись, козел, видишь синие огни патрулей на трассе. Нас загребут. Какого хрена ты оставил дома паспорт и права?
Как будто они не понимают, что в такие ночи нужно выжимать из машины скорость 200, голым, босым, без документов, и на вираже, когда сбавят скорость, заржать и выбить дверцу, чтобы упасть...
Лувье не успел в ту ночь спросить у волка,  как его зовут.
А он и не ответил бы. Они никогда не отвечают.
Еще немного и я увижу тебя. Еще один сухой щелчок секундомера. Еще одно движение. Это был ты?[/i]
Когти на груди. Медленно  и благодарно  подалась под  тяжестью плоть. Жадное дыхание, полустон, полуулыбка.
Человек резко подался вперед, натягивая бутафорские стыдные цепи, такая дрянь, зачем мне вообще сковали руки? Мешает...  Но это правила игры.
Лулу  видел живой огонь, чуял можжевеловый таежный запах  Зверя  - и волчья маска  оживала, дышала: вот морщатся черные брыли, перепрядывают уши, горькая темная слюна сгущается  на клыках. Да. Так. Только так. 
Брусничные капли между ключиц, чуть надорванный когтем сосок. Легкая боль, как сушеная гвоздика, пряность, вживленная под кожу.
Лулу быстро и мокро отер щеку о плечо - волосы лезли в глаза, мешали смотреть. Ночь срывала все покровы, золотой знак бессмертия на груди склонившейся фигуры поблескивал весело, уверял, что никто никогда не умрет.
Нет на свете жертвы. Есть радость. Нет смерти - есть трудные роды. Нет боли - есть искупление. Нет темноты - только белый виноград и балтийский янтарь. Тот, кто создал этот мир, был классный чувак. Он нас не подведет и сегодня, удержит на взрывной волне. Через несколько часов, верь мне, даже в Вертепе наступит утро.
Жесткая волчья проседь, горечь рябины на губах, снегири в развилке, запах снега, медной окиси и конского пота,  дым походных костров и тропот копыт погони по красному суглинку. Брешут в камышах  золотистые гончие. Две недели по кругу, по кругу скачут тяжелые лошади, и горит над лесом косой пояс Ориона.
На секунду человек, припавший губами к узкой  волчьей скуле, опомнился - услышал тонкий звук рвущейся цепи и ослабил напор,  щедро раздвигая ляжки.
Белое ширококостное тело  дрогнуло врастяг, плотно ударило навстречу, не подчиняясь, но, делясь радостью, как спелый плод лопается при ударе о землю ливневого сада в августе. Птицы расклюют его, дети унесут в подолах и карманах.
Он предложил  Зверю  горло, живот, предплечья, бедра, и скулы. 
Не сознавал, где он и кто он. Неотрывно - глаза в глаза.
В затылок гостям, слугам и черным капюшонам при алтаре  в щель  меж тяжкими занавесями просочилась осенняя полная луна.
Лулу не видел ее - сквозняк холодил разведенные колени. Остужал вылупившуюся из крайней плоти алую от прилившей крови головку  с мутной теплой каплей на отверстии.
Тело снова мягко осело на алтарь.
Голова пару раз мотнулась в томлении на изголовье и замерла. Снова мрамор лица, пристальные ясные глаза, до непристойного арбузного подтреска выставленный, как стол или подстилка, гладкий, переполненный любовью, живот.
Дави мой виноград босыми ногами, клыками, когтями, волк-виноградарь. Время жатвы пришло. Надорви пуповину, выпусти сок, мне тесно в самом себе.
С этой минуты Лулу больше не двигался, припал к алтарю ягодицами, до предела выгнув поясницу, не нарушая ход дальнейшей церемонии.

Отредактировано Луи Лувье (2009-11-11 18:12:30)

56

Клоака пустоты. Четкий опущенный ритм пыли и ты звеньями прикован к ней, и лишь твои оголенные кости скользят сквозь медные дешевые оковы, что прибиты стальными кольями к стенке. Стенке, которую ты сам себе воздвиг, словно барьер она защищает тебя от того мира, но в  тоже время держит самого тебя на цепи. Ты ничтожен и слаб, и только твой сильный разум черной тенью, с такими же глубокими и бескрайне-опасными глазами словно тень снует по твоей цитадели. Очень редко он снимает тебя с этого воображаемого креста, вылизывая горячим языком твои раны на руках, вгрызаясь будто случайно клыками в твою нежную плоть, отрывая куски живого алого мяса, а потом целует раны. Тихо шепчет слова прощения, покрывая твой истерзанный шелк тела мелкими поцелуями, скользит горячими подушечками пальцев, касаясь самых заветных и интимных мест. Пробуждает в тебе похоть, желание, даже не смотря на всю эту боль. Он грубо вторгается в твою душу, выбивая за каждым ритмом своих бедер из тебя стоны и вскрики, и ты не можешь больше вырваться. Не можешь противостоять. Ты – душа, он – разум. Вы всегда будете едины, и он всегда будет жестко трахать твое тело, погружаясь, раз за разом, в твое тело своей разгоряченной плотью. А потом ты либо плачешь, вися на том же кресте снова, истекаемый соками его наслаждения, или лежишь на полу и громко, безумно смеешься. На что самого тебя хватит, конечно.
Для Серегила его разум был чем-то….совсем странным. Он был словно из другого мира, разбитый какой-то непонятной силой, он врезался в тело человека, разрывая его плоть на куски своими острыми, черными когтями, и, выл, рычал, смеялся и торжествовал. У него не было чувств, только эти прекрасные черные глаза, что пили душу каждый раз, капля за каплей, все глубже пуская свои ядовитые соки в твою кровь. Серегил уже устал его бояться, ему оставалось лишь его принять. Принять и жить с этим зверем. С этим безумным разумом, изнывающим жаждой убить, познать или умереть самому. Зачем вообще пытаться что-то делать?
Мысль тонкой струйкой того же приторного дыма, словно поднятая из гор вековой пыли, натянутая серебристой струной, а потом так странно изогнутая в причудливых витиеватых формах, она вплыла медленно в голову мастера. Плавно и непринужденно, она как змея вторглась и так же быстро ужалила. Опасно и ровно до тех пор, пока Серегил не получит антидот. Что бы не думать об этом, что бы не ощущать этот удушливый и опасный смысл осмысленного сознания в который раз, и избежать его нападения.
Треск, шум, стекло и чья-то так хорошо угадываемая паника. Четкий и стойкий запах вина и… Вся эта гамма увиденного и промелькнувшего за долю мгновения перед глазами мужчины, умело и даже смело вмиг выдернула его из этого состояния. Онемение, а потом осмысление настигает Сержи. Он несколько минут странно и удрученно смотрит на суетящуюся перед ним, представшую, словно из ниоткуда, красавицу. Ясное дело что женщин здесь нет, и тонкая отличительная красота этого юноши умело утопает в его образе. Тонкое яркое сари, этот бегающий испуганный взгляд и его возня, попытка очистить черный балахон, одежды мастера. Шиита это несколько начинает даже смешить. Крепко беря в свою ладонь тонкую кисть неизвестной «дамы», словно бы останавливая, он кидает изучающий взор по фигурке, словно бы пытаясь понять откуда этот четкий запах крови. Почти липкий, но немой взор мастера опускается на босые ноги его нарушителя покоя и черные брови в тени капюшона ползут вверх. Маленькая дорожка ярких капелек крови идущая ровно след в след босым ногам незнакомки, четко обозначала «ее» шаги.
-Тшшш… - Словно бы успокаивая юношу, Серегил едва коснулся воздуха пальцем у своих губ, словно бы не хотя слышать не единого звука больше. Речь не нужна больше из уст этого тонкого образа. Кто ты? Принцесса? Почему ты хочешь быть женщиной? Почему не женственным юношей, коим ты являешься? На мгновение самому Серегила кажется что он знает этот перепуганный и утомленный взгляд, что единственным отблеском выдает стоящего перед ним человека. Но лишь на самое мгновение. Стрела ударом воспоминания, а быть может какой-то странный отрезок, будто из его прошлой жизни, он рикошетом в зеркале, глазах самого разума, очерчивает высокую фигуру с очень светлой кожей, и яркие белые волосы, и….Картина пропадает. Серегилу так и не удается увидеть ни его лица, ни его глаз, ни-че-го. Аллах…Он мучительно поднимает взгляд к потолку наблюдая плещущие огни отблесков от свечей, злые тени в каком то безумном караван - танце окружают Светой лик того места, где должен быть кусочек мнительного просвета к нему. Где живет сам великий Аллах. Но там ничего нет, и быть не может. Сержи сам выгнал бога из своей жизни, и теперь оставалось только самому шагать по горячему песку пустыни.
-Тебе стоит быть осторожнее…-Деликатно огибая все слова, которые могли бы обозначить род сего прекрасного существа, мужчина придирчивым взглядом окидывает ноги «красавицы». Мастер медленно приседает на корточки, касаясь пола подолом балахона, ловко ухватывает гладкую и порезанную пятку «девушки, и перевязывает ее платком, что всегда носит с собой. Вопреки тому, что стоит сделать в такой ситуации, Серегил потом медленно обхватывает горячими ладонями талию юноши, уже поднимаясь и  притягивая к себе, оборачивая его спиной,  прижимая плотнее к своему телу.
-За то, что мой костюм испорчен, ты просто постоишь со мной. А я не дам твоему страху и им, коснуться тебя. – Серегил тихо шепчет на ухо незнакомки слова обволакивая неким усталым и чуть бархатным голосом его сознания. Он хочет увидеть, что будет дальше в этой процессии. Маленькая неприятность в виде чуть испорченной одежды и порезанной пятки не будет тому помехой.
-Просто посмотри. – В теле мастера нет ни возбуждения, ни желания, лишь то странное и тонкое влекущие, клокочущие желание. Желания того самого разума, что четким ритмом зверя отдается в его груди, скрываясь за маской сердца.

57

Жертва на алтаре. Тень закрепил руки и ноги, распяв ее. Душистым маслом отметил тело. Маслянистая теплая жидкость течет по животу и бедрам.
Белая грудь вздымается, сердце колотится. Жрец чувствует эти удары под своей ладонью.
Зверь сходит с возвышения и принимает дар ему предназначенный.
Жрец убирает руку, чтобы Зверь коснулся плоти.
Светловолосая голова мотается, золотистые волосы блестят, округлый живот напряжен – Избранный  желает быть принесенным в дар.
Жрец наклоняется и прикрепляет к ногам распростертого на алтаре человека дополнительные  крепления с такими же декоративными, но достаточно крепкими цепями.
По его знаку маленький обнаженный фавн подходит с тяжелым ларцом.
Жрец открывает крышку и вынимает длинное черное блестящее перо ворона.
Его хрипловатый голос рассекает тишину, установившуюся после слов Зверя.
Речитативом, спокойный голос начинает проговаривать благословляющие Жертву слова.

Зверь, услышал тебя!
Ты веришь в него.
В его Волю, которая торжествует над всем
Я верю в один Храм -
Наш Храм Зверю
И в одно Слово, которое торжествует над всем:
Слово экстаза.

Из ларца извлекаются две чаши и сосуд с темно-красной жидкостью.
Сосуд открыт и содержимое разлито по чашам.
Из одной жрец делает глоток, вторую передает Тени и продолжает свое обращение к Жертве.
Черное перо вычерчивает на белом полном жизни  желания теле знаки, невидимые глазу, но ощутимые человеку легчайшими прикосновениями.
По груди, по животу, по чреслам и полным бедрам.

Ты веришь  в закон Эона,
Который есть жертвоприношение и позволение крови
Для которого ты не прольешь слез
Но с радостью отдашь свои соки
И примешь кровь Зверя.

Кончик пера водит по взбухшей головке члена, по отвердевшим розовым соскам, по выбритым подмышкам, заканчивает свой путь и  рука жреца снова отведена в сторону.
Маленький фавн принимает перо, а жрец не глядя опускает руку в ларец и извлекает из него волчью лапу. Под капюшоном и маской голос звучит глухо и напевно.

Я воздаю хвалу Ему
Я отдаю твое тело Ему
Я воздаю хвалу моему Зверю несущему огонь
И предвкушаю его царствование
И его вожделение!

Волчья лапа погружена в чашу и темно-красным узором на грудь Жертвы ложится явный знак Зверя, повторяя то, что ранее сделало перо.
Жрец кропит алым дурманным вином белое тело, затем оборачивается к толпе собравшихся, обходит всех и кропит и их со словами:

Величайший да пребудет с Вами
В ваших умах
В ваших сердцах.
Благословляю кровью его
Благословляю дыханием его
Благословляю огнем.

Маленькие рабы обносят подносами, уставленными бокалами к таким же вином всех присутствующим, каждому вручая бокал и кланяясь с шаловливой улыбкой на пухлых губах.
Чаша с остатками вина поднесена к губам Жертвы. Рот его приоткрывается и несколько глотков, пролившись, попадает в рот. Дурманное вино с наркотическими травами начинает действовать медленно, но верно ускоряя течение крови, разжигая желания и самые потаенные сексуальные фантазии.

Прими дар, прими желание
Обрети силу, отдай себя.

Затем мокрая волчья лапа ложится на живот, почти касаясь головки члена, жрец наклоняется и движением руки приводит в действие скрытый механизм – цепи, удерживающие тело жертвы натягивается.
Теперь его руки заедены за голову, колени поднимаются, расходятся в стороны, жрец прикрепляет маленькими застежками крепления лодыжек к креплениям над коленями, фиксирует жертву.
Белое тело на алом алтаре выставлено на всеобщее обозрение. Блестит от масла, темнеет алыми разводами опьяняющего ароматом и наркотическим дурманом вина. Меж полных бедер заметным пятном выделяется темный анус, меж светлых завитков паха крепко прижат к животу член.
Еще один обнаженный юный помощник подходит к жрецу и протягивает ему черного воска свечу.
Цепочки, причудливо опутывающие тело пропитаны специальным составом.
Язычок свечи коротко прикасается к блестящему металлу – рождает голубоватый огонь. Маленький проказник бежит, торопится, расцвечивает  синеватым отблеском цепочки, медленно нагревает металл,  спускается на пол и вокруг алтаря так же медленно вспыхивают вырезанные знаки. Они сливаются в пятизначную звезду, заставляют зрителей ахнуть, отступить и узреть Знаки жертвенного посвящения.
Летучая смесь догорает и оставляет в воздухе тонкий аромат.

ООС Примечание автора поста - слова жреца вольное переложение ритуальных молитв Черной мессы

58

Алтарь.
На молочной коже Жертвы дрожит запуганная тень. Тихая мелодия молитвы поет о экстазе и запахе крови. Затихая, умирая, замедляются тонкие длинные пальцы жреца  и тишина первородным грехом, алчной смертью окутывает всех, удостоившихся слышать и видеть этот алый дар.
Не заметно заканчивается вино в бокале. Оккультный шепот заставляет чувствовать себя странно живым...слишком живым.
Время течет так медленно и вяло, словно каждую секунду вымазали в меду и теперь эта дикая стайка медленно пробирается сквозь вязкий тяжелый янтарь, застывая на ходу.
Дым приятно сушит губы, седыми прядями путаясь в волосах, лениво поднимается к потолку и тут же попадает в ловушку десятков стеклышек. Маленькие неровные отверстия плененного ночного неба, готового разродиться истерикой, в теплой вишнево-шоколадной раме витражей. Темно-бардовые стены и множество свечей...настоящие и просто светильники, они создают уже давно забытую мной атмосферу болезненной интимности, когда можно ласково улыбаться, не боясь, что тебя уличат в этом порочном занятии, и шептать в  изящное ушко хищника что-нибудь нежное или пошлое...
Кровь и возбуждение, сладкими струйками впитывается в одежду и где-то там, в мутном омуте наслаждения, рождается отчаяние. Острое и яркое, как полуденное солнце. Понимание, что ты сделал и что нужно сделать дальше...ничего кроме смерти и сумасшествия...
Молитва аккорд за аккордом впивается в горло и даже, почему-то, больно. Так долго, так потрясающе сладко хотелось податься немного вперед и каснуться бледной рукой черного глянца шерсти, пригладить вот эту непокорную прядку и коснуться ушка, легонько пройтись кончиками пальцев по холке и опять растрепать шерсть.
Хочется выгнуться и рыкнуть что-то в дымную метель, но ещё больше - ловить насмешливый взгляд пронзительно жёлтых глаз.
Нет, не холодный...
...раскаленно-опасный медноглазый хищник.
Прижимать изящное тело пантеры всем телом к мягкой пушистой поверхности.
Покрывать опоцелуями идеально-агатовую шерсть, .
Ложбинка на шее, ключицы, очертить языком бледные соски в ворсистом ореоле и ниже, поцелуями, к впалому животу пантеры.
Посмотри как им скучно, любовь моя. Посмотри на мертвых паяцев. Скользкие... остывшие... выпотрошенные... Иногда мне хочется ворваться снежным вихрем в запыленные комнаты их жизней и подарить напоследок глоток свежести. шепот  тает в густом мехе.
Достаточно острых когтей, хозяйски загребших бедро, что бы почувствовать оргазмическую  конвульсивную дрожь, прошившую тело.
Зеркало во весь рост ловит два  отражения, насыщщено-черных, горячих.
Шальной оскал и бесы горящих глаз.

Отредактировано Эдмон (2009-11-13 13:42:37)

59

Неспешно ступать по коридорам, тенью скользить по хитросплетениям лестниц, цепляясь подолом тяжелого черного бархатного плаща за ворс ковровых дорожек. Смотреть сквозь прорези маски на людей, увлеченных карнавалом, чувствуя, как сознание парит над потоком человеческой массы. У него сейчас нет лица, нет стремлений, нет желаний, абсолютное равнодушие и спокойствие… Гармония, которую хочется разбить точным попаданием окованного металлом каблука. Он - никто, он - зеркало, он - оживший кошмар и мотылек, летящий на пламя свечи, чтобы умереть болезненной, но прекрасной смертью.
Впереди показалось тусклое чрево зала, куда вела его дорога. Ловко проскользнув между высоких резных створок, он словно очутился в другом мире. Весьма к месту в голове всплыла фраза из "Божественной комедии": "Lasciate ogni speranza voi ch 'entrate". Ощущение иррационального и сюрреалистичного мягкими мурашками поползло по коже, окутанной тяжелым доспехом бархата. По чувствительному обонянию бьет наотмашь слепящей вспышкой целый букет ароматов: травы, благовония, что-то наркотически-сладкое, манящее и окутывающее мягким коконом - все это на мгновение ослепляет, заставляет застыть у порога, привыкая к новым ощущениям и видению реальности. Шепот молитв вливается в уши медленным ядом, растекается по венам едким дурманом, подбирается к самому сердцу, где укореняется, заставляя забыть о Боге и свете. Отрицание самого себя, части своей жизни, утренних молитв и невинности детства. Пройти этот путь с честью до конца.
Идти вперед, ближе к алтарю, где жрец вершит таинство. Пред ним жертва, покорная в своей уязвимости, похожая на холст безумного художника - тело залито маслом и вином, сакральные символы блестят на коже в неверном пламене свечей. Тонкие цепи оплетают запястья и лодыжки изысканной позолоченной рамой для гениальной работы.   
Странное возбуждение захватывает его все сильнее, горячей лавой течет по нервным окончаниям, бьет тяжелым молотом в голову. Запах чужих тел становится еще более резким, тягучим, прибавляет к эмоциям глоток похоти. Он видит руки под плащами, ласкающие себя бесстыдно и исступленно, слышит плеск соития, быстрого и неудобного, чувствует, как вокруг него сгущается покров всеобщего помешательства, и теряется в нем. Равнодушные маски, черные балахоны - все обезличено. Он снова оглядывает зал в поисках того, на ком можно остановить свой взгляд. Среди черной колышущейся массы фигурка в костюме Ангела. Трепещет, но наблюдает за представлением, на котором вестникам Господа не бронируют билетов. Какая ирония... тихий смешок под маской останется только его тайной.
Ловкий мальчишка – чертенок останавливается перед ним, чтобы протянуть кубок с густым вином. Приподняв край его второго лица, сделать маленький глоток, чувствуя, как усиливается ощущение вседозволенности. Мягко просочиться сквозь поток тел, совокупляющихся и восхваляющих Зверя, ближе к белокрылому созданию. Его крылья будут красиво гореть в пламени свечи... Эта мысль странно отдается в паху, заставляя думать о единственно верном.

60

Вино быстро пачкало длинные рукава принцессы, но едва ли тонкая полупрозрачная и легкая как воздух ткань, была способна впитать его в себя и очистить испорченный балахон. Конечно, багрового пятна не было вино на черном, но дело было даже не в том, испорчен костюм монаха или нет. Алекс, вероятно, испортил настроение мужчине своим поступком, который был хоть и случайностью, но тем не менее вины с неуклюжей принцессы не снимал. Почти за трое суток, Александр повидал в этих местах достаточно, чтобы намотать себе на ус одно просто правило – клиент всегда прав, а любая провинность невольника чревата страшным наказанием. Кройц сейчас ожидал всплеска ярости, удара или на худой конец уничижающих его персону выражений. Но вопреки ожиданиям, ничего подобного не произошло. Его кисть была поймана и сжата в сильной широкой ладони мужчины. Совсем не больно. Простой жест, немая просьба остановиться. Алекс совсем не видит лица монаха, но он чувствует кожей спокойствие, даже равнодушие к ситуации и ни капли гнева. Александр замирает, чуть наклонив голову на бок и стараясь разглядеть в тени от капюшона черты лица. Он собирается извиниться и уйти из каминной залы, но слова застревают в горле, когда мужчина внезапно приседает на корточки. Взгляд Алекса, полный недоумения, скользит вслед за мужчиной. Кройц замечает короткую дорожку из кровавых пятен, остановившуюся прямо у его ног. Юноша даже не заметил, что порезал ногу и вероятно, обнаружил бы рану только у себя в комнате, если бы незнакомец не обратил его внимание на этот малоприятный факт. Мужчина немного приподнял ногу принцессы и обмотал пораненную пятку платком.
- Ради бога, не стоит, мсье! – Алекс предпринимает слабые попытки мягко высвободить ногу, но что-то внутри него не дает ему этого сделать и Александр позволяет мужчине поухаживать за ним. Совершенно невинный жест, забота, о которой и мечтать  нельзя в месте подобном этому.
- Вы очень добры, – парень продолжает разыгрывать из себя девушку, старательно меняя голос на более тонкий. Для чего, только одному Богу известно, которому в это место сегодня закрыт доступ. Ввиду этого чрезвычайного происшествия парень даже забывает о том что твориться на сцене и о всех этих людях, в голос читающих сатанинские молитвы. Ему хватило доли секунды, чтобы вспомнить о своем страхе и начать давить в зародыше непреодолимое желание бежать отсюда без оглядки. Будто бы читая его мысли, незнакомец, поднявшись на ноги, обхватывает рукой талию принцессы и крепко прижимает ее к себе. Вот так просто, наказание за провинность, остаться здесь в этом душном, пропитанном маслами и благовониями помещении, наблюдать за бесчинствами, творящимися на сцене и смаковать свой собственный страх, пока тот не покажется приторно сладким. Алекс не стал протестовать и ничего не ответил, свое расположение он обозначил только кивком. Однако через объятия можно было уловить, насколько же напряжен каждый мускул его тела. Объятие не были ему не приятны, просто неожиданный новый знакомый, не внушал ему доверия, даже после того как пообещал оградить принцессу от любого зла. В этом замке уже ничего не вызывало в нем этого большого и светлого чувства, которое было теперь навсегда погребено под руинами надежды.
Мысленно Александр успокаивал себя и давал обещание, что сегодня не даст себя в обиду никому. Он просто постоит здесь еще немного и понаблюдает за действиями, происходящими на небольшой сцене. Происшествие отняло у него всего несколько минут, но за это время кое-что изменилось, но, к сожалению, процесс этих изменений был безжалостно вырезан, будто бы куски ненужных кадров с кинопленки.
Все тело жертвы было теперь расписано витиеватым узором. Оно блестело от обилия масла в желтом свете множества свечей и жаровен. Молодой человек не был худым или излишне толстым, но он был обладателем аппетитных округлых форм, которые к своему удивлению Александр смог оценить по достоинству. Теперь его положение немного изменилось, и весь зал смог насладиться волнующим и возбуждающим зрелищем – выставленной на обозрение гладко выбритой промежности. Алекс заметил, что все это действо, которое могло только вызывать ужас и отвращение, вызвало в нем горячее сладострастное возбуждение. Интересно, каково это быть вещью в чьих-то руках, быть способом реализации чье-то больной фантазии? Каково это позволить выставлять себя напоказ, быть предметом вожделения множества, совершенно незнакомых лиц? Каково это уподобиться животному, отбросить все страхи и предрассудки и отдаться на растерзание толпе? И Алекс бы соврал сейчас, если бы сказал, что не хочет узнать ответ на этот вопрос, проэксперементировав на собственной шкуре. Это было первое из самых странных и непостижимых умозаключений, что настигли его этой ночью.
Сознание постепенно терялось в тяжелой масляной дымке запахов и ароматов. Александр сам не заметил как расслабился, погрузившись в размышления. С каждой минутой, что он пробыл здесь, его организм подвергался жесточайше пытке, о которой парень не мог и догадываться. Каждое мгновение его накрывало волной необъяснимого возбуждения, которое росло с той же скоростью что и менялись декорации на сцене. Вот подают вино, юркие чертенята разносят бокалы с напитком и раздают каждому зрителю. Словно на пастве принуждая вкусить крови Дьявола. Александр берет бокал, не отказывается. Возможно, терпкий напиток поможет ему немного придти в себя. Он держит бокал обеими руками и подносит ко рту. Небольшой глоток, затем еще несколько, пока бокал не стает наполовину пустым. Вино не утолило жажды, а даже напротив, разбудило в юноше нестерпимое желание. Сердце колотится быстрее, разгоняя по веном сильный афродизиак.  Он не может оторвать взгляда от распростертого на алтаре тела, которое теперь обнимают языки голубоватого пламени. Огонек пробежал по контуру жертвенника напоминающего пятиконечную звезду и обозначило в каждом ее угле древний символ.
- Что они делают? – голос слегка дрожит от волнения – Они его убьют? – нотка тревоги. Александр и сам не знает, что именно хотел бы увидеть и желает ли на самом деле лицезреть, как на холодный камень польется густая горячая кровь. Он знает только что ужасно возбужден, мужчина стоящий рядом вызывает в нем яростный отголосок животной похоти, впрочем, как и любой другой находящийся в этой комнате. Он хочет раздеться. Скинуть этот ужасно надоедливый костюм, освободить тело от кажущейся ему душной, ткани легкого как облако сари.


Вы здесь » Архив игры "Вертеп" » Холл и общие залы » Каминная зала